Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

Факт четвертый. Последнюю премию за ударную работу токари арматурного цеха получили во втором квартале прошлого года. С тех пор – ни копейки. Вероятно, случился перерасход фонда заработной платы, но рабочим никто этого не сказал, никто с ними не объяснился. Они гордо молчали, руководство цеха тоже. Мне этот факт стал известен от сотрудников планового отдела.

Факт пятый. Красавцы графики, долженствующие отражать ход выполнения обязательств и вывешенные на видных местах по всему заводу, застыли на третьем квартале минувшего года. Они всюду застыли, как по мановению волшебной палочки, как в детской игре «Замри и не двигайся», и висят сейчас словно фрески, словно настенная живопись, сделанная на века. Неподвижен даже общий «Экран ударного темпа», повешенный в кабинете секретаря заводского комитета комсомола. Будто один человек, как фонарщик в старое время, обходил графики, но в один прекрасный день либо керосин у него кончился, либо ввели электричество, либо с ним что-то случилось, а заменить было некем. Собственно, почти так и произошло. В декабре прошлого года состоялась отчетно-выборная комсомольская конференция, после которой Валерий Лисицын перешел на должность заместителя начальника одного из ведущих цехов завода. Все держалось, оказывается, на одном человеке.

ФОРМА И СОДЕРЖАНИЕ. Давайте подводить итог. Что случилось? Почему на исходе третьего года пятилетки, в самую горячую и ответственную пору, стрелка барометра упала? Неужто мы придем к элементарному выводу, что во всем виновата ошибочная методология?

Нет, не так все просто, как выглядит с первого взгляда. Мы уже говорили о том, что ударный труд Черняева нужен цеху по целому ряду причин. И нравственных: он показывал остальным рабочим образец труда, подтягивал к своему уровню отстающих. И экономических: он перекрывал недостатки. Чем больше недостатков, тем интенсивнее должны трудиться Черняев и его товарищи. Таким образом, в повышенном обязательстве Черняева больше всего ценились мобильность ударника, его готовность сделать столько, сколько требуется цеху в данный конкретный момент. И товарищи, разрабатывающие методологию, ничего «от себя» не придумывая, идя от требований реальной жизни, продублировали эту условность.

Получилось, что форма, в которую облекли ударничество, вошла в противоречие с сутью. Могучие волны заплескались по поверхности, а в глубине было сравнительно тихо. Там, у станков, шла нормальная и привычная работа по прежним законам, на уровне уже достигнутого и освоенного. По итогам фактической работы Черняева и его товарищей иногда вытаскивали на поверхность, показывали окружающим на слетах и собраниях и давали «покачаться на волнах».

А кому теперь предъявлять претензии? Странное дело! – некому. Меня окружали симпатичные, прекрасно все понимающие и вполне серьезные люди. Я надеялся, что со временем, когда осядет моя к ним симпатия, я смогу разозлиться. Но симпатия не осела, а злиться было не на что. Новый секретарь заводского комитета комсомола, пришедший на смену Лисицыну, чувствовал недостатки в руководстве ударничеством, но не имел еще сил и опыта, чтобы их преодолеть. Пока он со своими молодыми товарищами по комитету выкарабкивался из текучки, упущенным оказалось так много, что и делать уже ничего не хотелось.

И мне вдруг подумалось: нет, не к сути движения они охладели, а к форме, точнее, к ее показной стороне, и если это так, не правы ли они? Может, безнравственнее с их стороны было бы, если бы они продолжали рьяно заполнять графики, победно рапортовать о будничных делах и ревниво следить за ходом выполнения повышенных обязательств, которые сами не считали «повышенными»?

РЯДОВОЙ ФЕНОМЕН

ЕСЛИ УСЛОВИЯ ПОДХОДЯЩИЕ… «Саша, – спросил я Черняева, – сколько нормо-часов в месяц вы могли бы сделать вообще?» Я с нетерпением ждал ответа, понимая, что в нем заложен секрет нынешних издержек и одновременно ключ к истинному ударничеству. Он подумал. Потом сказал: «Учитывая резервы? Да что-нибудь порядка пятисот».

Его уверенность была и прекрасной и настораживающей: выходит, он не работал даже на две трети своих возможностей! Прежде чем делать далеко идущие выводы, нам еще следует выяснить, в какой мере личные возможности Черняева имеют общественное значение: а вдруг он феномен? И потому я обратился с таким же вопросом к другим станочникам-асам.

Владимир Чкалов, «великий токарь нашего времени», скромно улыбнулся и сказал: «Пятьсот, говорите? Чего же, можно, если условия будут подходящие». Токарь Анна Карезина остановилась на 400 нормо-часах. «Не больше, – сказала она, – самое большое – это четыреста пятьдесят». Общепризнанный лидер среди станочников Владимир Николаевич Анисимов согласился, как и молодые, на 500. Решив подзадорить его, я сказал, что Черняев с Чкаловым назвали эту же цифру. «Так они легкомысленные, – заметил Анисимов. – А я однажды сделал эксперимент. Решил попробовать, сколько выйдет за смену деталей, если норма пять штук, а я буду работать с полным напряжением сил. Получилось тридцать. Пришел домой в угнетенном состоянии. Ночь не спал. Понял, что так и ноги протянуть можно. Стало быть, среднюю выработку в шесть раз перевыполнять нельзя. Только в три!» – «Но позвольте, – сообразил я, – если средняя по цеху – 200 нормо-часов, то в три раза будет 600!» – «А на сколько я согласился? – спросил Анисимов. – На полтысячи? Зато реально».

Читатель не поверит: радости моей не было предела, сам не знаю почему. Отрезвил меня старший мастер Владимир Сергеевич Годяев. «Эка вы далеко зашли! – сказал он. – А вы сначала подумайте, легко ли человеку сделать пятилетку за три с половиной года? Думаете, это игра цифр? Вместо двухсот нормо-часов – какие-то триста, и это семечки? Вот и пошли у вас вопросы: а четыреста? а пятьсот? а шестьсот? а тыщу?! Вы уж меня извините, но только собственным горбом можно узнать, во что обходится человеку один лишний нормо-час. Вот стоит у станка девушка, она сейчас поработает и вдруг, как ошпаренная, отскочит в сторону и начнет болтать с подружкой. А я промолчу, хотя план у меня горит. Потому что понимаю: ей уже поперек горла. И не окриком верну ее на рабочее место, а шуткой, она на своем пределе только шутку способна понять. Подойду к ней и скажу: «Оленька, мать моя, у тебя язык мокрым стал, дай ему обсохнуть, поработай чуток…»

УПЛОТНЕНИЕ? ДА, УПЛОТНЕНИЕ! Вот элементарный расчет, сделанный по участку, на котором работает Александр Черняев. На участке – тридцать шесть станочников. Месячный план – 7200 нормо-часов. Пятнадцать человек считаются крепкими середняками. По выражению старшего мастера Владимира Сергеевича, у них «регулярный порядок». То есть они делают каждый по 200 нормо-часов в месяц, а все вместе – 3000. Двенадцать человек по разным причинам едва дотягивают до 150. Их доля в лучшем случае 1800. Зато девять станочников-асов своим ударным трудом, делая по 250—300 нормо-часов, не только компенсируют недоработку отстающих, но и подстраховывают весь участок от всевозможных случайностей.

Но мы уже знаем, что каждый из асов способен делать если не по 500, то уж наверняка по 400 нормо-часов в месяц. Что получится, если позволить им работать так, как они могут? Их доля возрастет, и по сравнению с официальным заданием 1200 нормо-часов получаются лишними. Но так как сверхплановой продукции от цеха не требуют, стало быть, не нормо-часы будут лишними, а люди.

Одно обстоятельство может смутить несведущего читателя: как это вдруг сверхплановые часы оказались «лишними»? Позвольте задать в таком случае встречный вопрос: есть ли какая-нибудь разница между задачей – «Тем же количеством людей дать в два раза больше продукции!» – и задачей – «Тот же объем продукции дать в два раза меньшим количеством людей»? На первый взгляд – что в лоб, что по лбу. На самом же деле ситуация гораздо тоньше. Первый вариант иногда входит в противоречие с плановым ведением хозяйства, потому что рост производительности труда приводит к увеличению количества продукции по сравнению с плановым заданием, что не всегда целесообразно, так как вызывает диссонанс в промышленности. В другом варианте – полное соответствие с принципами планирования, поскольку тот же рост производительности труда, переливаясь в эффективность производства, не нарушает план и диссонансом не грозит. Следовательно, задача – «Дать план меньшим количеством рабочих рук» в нашем конкретном случае прогрессивней, а это как раз и связано с высвобождением лишних людей, то есть с уплотнением.

Уплотнение – не из тех великих открытий, которые способны потрясти умы. Это нормальный, хорошо известный и вполне естественный путь экономического развития. Правда, он не всегда применим, – например, при конвейерной системе производства, – но к «Красному Сормову», где работает наш герой, имеет самое непосредственное отношение. Ударный труд получит благоприятные перспективы и даст несравненно больший экономический и воспитательный эффект. К идее уплотнения куда легче прийти, чем от нее отказаться, хотя бы потому, что отказ связан с откровенным сдерживанием истинных возможностей рабочих, а это очень непопулярно.

Но вернемся к Черняеву. Старший мастер прекрасно знал о его больших способностях: «Он сегодня в сиянии токаря и переживает совокупность трех составных моментов: возраста, умения и желания». И между тем Владимир Сергеевич откровенно признался, что Черняева сдерживал, сдерживает и будет сдерживать. «Есть, – сказал он, – на то причины».

ПОРОХ В ПОРОХОВНИЦЕ

КАЧЕСТВО РАБОТЫ ВСЕХ ЗВЕНЬЕВ. Может ли начальник цеха Алексей Николаевич Болинов позволить сегодня Черняеву работать лучше, чем он работает? Увы, при всем желании не может. Во-первых, Болинов не уверен, способен ли вообще Черняев делать 500 нормо-часов при средней 200. Во-вторых, если и способен, начальник цеха не гарантирует ему регулярную загрузку «Живем не на облаке», – сказал Болинов, и это означало: заказчик забудет оформить документы на какую-нибудь втулку; плановик несвоевременно выдаст наряд на деталь; цех опоздает сообщить технологу, что наряд получен; заготовки пойдут то навалом, то их не будет совсем, а в итоге: 500 нормо-часов Черняеву придется делать не в течение месяца, а за десять-пятнадцать дней, что физически неосуществимо. Непорядок в одних звеньях, разгильдяйство в других, бесхозяйственность в третьих – разве можно в таких условиях ориентироваться на сверхударный труд и брать план, «притертый» к предельным возможностям Черняева? Можно ли рисковать с уплотнением?

Кардинальный путь есть: резко улучшить качество работы всех звеньев и служб, добиться всеобщего соблюдения производственной дисциплины и все же использовать богатые возможности Черняева. Но одному начальнику цеха этот путь явно «не по зубам», и потому приходится Болинову, хочешь не хочешь, а сдерживать рабочего.

НОМЕНКЛАТУРА. Известно, что от привычки, от приспособленности токаря к работе с определенным изделием во многом зависит величина выработки. Если бы из ста сорока наименований деталей, которые фактически проходят через цех в течение года, выбрать хотя бы с десяток и специализировать на них Черняева, «он бы шестьсот нормо-часов дал», – сказал Болинов. Увы, мечта несбыточная. Никакие плановые организации завода пока не могут научно предусмотреть, когда и в каких количествах пойдут эти сто сорок наименований.

И вот, представьте, участку дают новое и довольно сложное изделие. Старший мастер поручает его, конечно же, опытному Черняеву. Период освоения – это, ничего не поделаешь, потеря производительности труда. Не 500, а даже официальные 280 нормо-часов Черняева, и те под угрозой. И пока он «зашивается» с новым изделием, «лишние» люди, оставшиеся на потоке, делают те самые «лишние» нормо-часы, которые вытянут цеху план. Если осуществить уплотнение, участок «прогорит», а чья будет вина? Ничья: номенклатура!

Довод, прямо скажем, серьезный. Одного не могу понять: почему Черняев непременно должен «зашиться», вызвав напряжение во всем цехе? Если Черняев, признанный ас, человек предельно добросовестный и честный, испытывает затруднения с новым изделием, значит, так и положено, как бы мы ни цифровали вокруг его показателей. Он приходит утром на завод, становится к станку и целый день работает, ни на секунду не отвлекаясь. И вовсе он не «горит», и не должен «гореть» вместе с ним цех – просто нужно научиться нормально и справедливо учитывать его сложный труд и временную потерю производительности. А номенклатура здесь ни при чем! Я лишний раз убедился в этом, заглянув на участок кронштейнов. Он тем интересен, что никакой «номенклатуры» не имеет: рабочие гонят сплошные кронштейны для сельского хозяйства. Вот где, казалось бы, простор для интенсификации труда! Не торопитесь, однако. Когда бригада слесарей, состоящая из пяти человек, сделала расчеты и показала, что может осилить тот же объем продукции вчетвером, вместо того чтобы уплотнить бригаду на одного человека, ей добавили шестого. Выходит, против уплотнения есть «звери» и пострашнее…

Примерно так бы я отпарировал довод насчет номенклатуры, если бы не одна подробность: Черняев действительно приходит утром на завод, действительно становится к станку, но, увы, не работает.

«КОРМ». Он не работает потому, что ничего не готово: ни чертеж, ни инструмент, ни оснастка, ни заготовки. Ему приходится, теряя часы, готовить и добывать все это самостоятельно, хотя есть специальная служба, возглавляемая заместителем начальника цеха и называемая КОРМом – комплексным обслуживанием рабочего места. Сказать, что этим «кормом» сыт не будешь, – значит взять шутку с самой поверхности. Каждый из семидесяти вспомогательных рабочих загружен не более чем на 25—30 процентов. Почему? Когда со мной говорили на эту тему, я видел, как трудно было и руководителям цеха, и станочникам подбирать слова. Теперь я сам испытываю ту же сложность, но – надо. Семьдесят вспомогательных рабочих – это в основном пожилые женщины, инвалиды и старики, не имеющие никакой квалификации. Им дали низший первый разряд, положили по 75 рублей «пенсии», и, как в хорошем благотворительном заведении, со многих из них работу даже не спрашивали. И все привыкли к бесполезности КОРМа.

Стало быть, номенклатура все же становится барьером, когда соединяется с низким качеством работы очень важной для цеха службы.

НОРМЫ. Размышляя на тему о нормировании, нам следует сохранять объективность. В самом деле, время идет, методы и приемы труда постоянно совершенствуются, находят применение новые технические и технологические усовершенствования – нормы пересматривать необходимо. И с этой точки зрения любой нормировщик прав. Другой вопрос – как пересматривать, когда, в каких пределах, на какой основе, научной или «на глазок»? Мне показали деталь, на которую два года назад отпускали три минуты, потом две, теперь одну, – все это правильно, но так и до нуля можно дойти!

С одной точки зрения все нормы – занижены. С другой точки зрения – завышены, их следует «подрезать». А в действительности? Средний процент перевыполнения норм в машиностроении – 160, а в угольной промышленности – 105, но значит ли это, что в угольной работают хуже? Нет, не значит. Просто какие-то из этих норм научно не обоснованы. И на «Красном Сормове» никто бы не возражал против пересмотра норм, если бы при этом учитывались реальные условия труда. Иначе получается: дали токарю старый, задрипанный станок, рассыпающиеся резцы, не наладили как следует комплексное обслуживание рабочего места, а нормы у него «как у всех». Разве это логично?

Теперь представим себе, что получится после уплотнения. Средняя выработка на каждого рабочего резко увеличится, и нормы в то же мгновение будут «подрезаны», хотя условия труда фактически останутся прежними. Какой же смысл уплотняться?

ФОНД ЗАРПЛАТЫ. Болинов позволил себе такое высказывание: «Откровенно говоря, я бы рискнул уплотниться, если бы мне сохранили списочный состав цеха». Иными словами, он был готов сократить количество станочников де-факто, но чтобы де-юре все осталось по-прежнему: мол, пусть наверху думают или делают вид, что думают, будто в цехе ничего не изменилось. Что беспокоило Алексея Николаевича?

Его беспокоил фонд заработной платы. Я не буду подробно рассказывать, как сложно устроен механизм его формирования. Скажу лишь, что если «лишние» рабочие официально выбывают из списка, то в аналогичном квартале будущего года отдел труда и зарплаты никаких «лишних» денег не даст. На плане это не отразится – меньше, чем в прошлом году, цех в нынешнем делать не будет, а вот рублей не получит. И пусть попробует после этого обойтись меньшим количеством рабочих! Впрочем, финансисты завода могут пойти на так называемое «замораживание» фонда зарплаты, то есть применить известный всем «щекинский метод» или нечто ему подобное. Но Болинов до тех пор торопиться не будет, он подождет решения финансистов. «А люди пока останутся при мне, – сказал он. – Так спокойней».

ОТНОШЕНИЕ К ЗАРАБОТКУ. Сегодня Черняев получает примерно двести тридцать рублей в месяц. Болинов сказал: «Нас, может, впрямую за большие заработки ударников и не ругают, но тут же ставят под сомнение правильность норм и расценок». Мол, многовато. Мол, простой рабочий, а зарабатывает больше, чем дипломированный инженер, плановик или бухгалтер. Нехорошо. Пить будет. Я слышал от Черняева: «Академик получает пять сотен – он пить не будет. Я две сотни – обязательно буду пить. Почему?! Даже обидно…»

В сознании некоторых людей происходит какое-то насильственное отделение зарплаты от труда. Деньги видны, а усилия рабочего человека, их оправдывающие, вроде бы незаметны. Давным-давно провозглашен лозунг «Каждому – по труду!», но могу себе представить, что скажут иные, когда Черняев будет делать 500 нормо-часов в месяц: не то их смутит, сколько он сделает, а то, сколько получит за это денег. «Мы не можем позволить, чтобы сменщик получал меньше Черняева!» Увы, это точно: разница в оплате труда хорошего и плохого токаря не отражает, к сожалению, принципиальной разницы в их классе. Но для того, чтобы Черняев со сменщиком зарабатывали одинаково, надо либо научить сменщика работать так, как работает Черняев, либо сдержать Черняева. Второй путь куда легче! И получается: если на одной стороне медали – сдерживание ударничества, то на другой – уравниловка. В иных коллективах дошло до того, что руководители стали бояться, как бы рабочий мало не заработал, даже если он совершеннейший бездельник. Отсюда выводиловка, «оплаченное безделие», воистину развращающее людей. Я заметил, что даже Черняев находится в плену общей неловкости перед солидным и честно заслуженным заработком. «Я не хочу походить на шустрого рабочего, – сказал он, – который забывает, что его соседу по станку тоже кушать хочется». Именно поэтому Черняев, способный трудиться еще лучше, предпочитает не шуметь о своих возможностях. Он молчит. Его возможности вопиют, а он сам молчит!

Психология человека – что парус на шхуне: то тянет вперед, то тормозит, смотря как «поставишь». Сдается мне, что далеко не у всех на заводе правильно поставлено понимание ударничества и идеи уплотнения. Отсюда много искусственных проблем-тормозов. Например: хорошо, мы людей отдадим, а куда денем станки? У нас что же, станки стоять будут? Или: предположим, фонд заработной платы «заморозят», уплотнение проведут, а потом, через какой-нибудь годик, от своих решений отступятся и все переиграют назад, а люди уже тю-тю! Где их тогда искать? Или: за счет кого прикажете уплотняться? За счет асов или середняков? Дудки! Каждый руководитель, конечно же, уплотнится за счет отстающих, и тут такое начнется!..

Это называется: в светлое будущее, но с небольшим запасом соли. На всякий случай.

МАРШРУТ ИЗ ПРОБЛЕМ. Объемы производства растут, а людские резервы близки к исчерпанию. На «Красном Сормове» ввели в строй новый механический корпус-красавец, там 342 единицы оборудования, и на мой вопрос, сколько не хватает станочников, начальник корпуса ответил: «Мы можем взять практически неограниченное количество людей». Без цифр ответил. Цифры уже ни к чему. Говорят, ни один станочник не может уйти с завода, предварительно не встретившись с директором или его заместителями. Вторую смену решили кормить бесплатно. Объявлено, что пятидесятиквартирный жилой дом, который уже строится, будет отдан токарям и фрезеровщикам. Всеми силами поднимается престиж станочников, некогда утерянный. Все герои «Красного Сормова» – «на берегу»: сборщики кораблей, сварщики, монтажники. Ни одного токаря. Теперь в школах появились лозунги: «Идите в станочники!» – на заводе не хватает четырехсот человек!

Но поднять престиж станочников – политический вариант решения вопроса, а не экономический. Кроме того, нельзя решать кадровые проблемы «по профессиям». Подняв престиж токарей, перекачаем людей в эту профессию, завтра начнется перекачка в монтажники. Зато ударничество подсказывает, правда, не единственный, но выход из положения: меньшим количеством рук – те же объемы! Идея уплотнения не только экономически целесообразна, но и вынуждена к исполнению.

Замечу при этом, рискнув еще раз повториться, что уплотнение далеко не всюду применимо и, кроме того, не единственный способ повышения производительности труда. Мы совершенно не коснулись, например, научной организации производства, внедрения новой техники и прогрессивной технологии, использования прочих резервов, связанных с развитием научно-технической революции.

«Красное Сормово» тем не менее отличный плацдарм для уплотнения. И отнюдь не за счет элементарного «вкалывания» рабочих – об этом надо сказать ясно и определенно, а за счет улучшения качества работы всех звеньев и служб, за счет использования резервов. Свои 500 нормо-часов Черняев, вероятно, мог бы дать даже в тех реальных условиях, в которых он сегодня работает. Но это не тот путь, он не может нас устроить. Высокая выработка Черняева только тогда приемлема, когда она будет достигнута нормальным трудом рабочего без сверхнапряжения, когда она естественно выльется, как результат решения целого комплекса экономических проблем.

Мне представляется огромное табло с кнопками-станциями, как на схеме Московского метрополитена. Вы хотите ехать до «уплотнения»? Нажмите эту кнопку, и перед вами вспыхнет маршрут из проблем, которые попутно придется решать: «Планирование», «Нормирование», «Определение трудоемкости», «Формирование фонда заработной платы», «Кооперирование», «Номенклатура» и т. д. Если угодно, нажмите кнопку «Номенклатура», и среди вспыхнувших проблем вы непременно найдете «Уплотнение». Короче говоря, нажимайте на кнопки – ехать-то все равно надо!

«Умом понимаю, а душа не берет», – признался однажды Болинов. Нет, я не могу обвинять его в трусости, в консерватизме, в местничестве и прочих грехах. Алексей Николаевич – человек знающий, честный, деловой и осторожный, при этом у него есть все основания осторожным быть. Прежде чем пойти на уплотнение, он «всего-навсего» хочет убедиться, что все звенья и службы завода готовы к этому акту. К сожалению, как мы выяснили, общий уровень готовности пока еще низок или, по крайней мере, не у всех одинаков. И уж наверняка никто не хочет быть первым. Но кому-то придется. Александр Черняев, взяв повышенное обязательство, делает 280 нормо-часов в месяц, а может и готов делать 500. «Порох» у него есть, но то, что он остается в «пороховнице», ненормально и противоестественно. Это понимают все. Рано или поздно Черняев заставит изменить положение. У него есть очень сильный способ воздействия: факт его существования.

ДЕЛО, ТОЛЬКО ДЕЛО

СЧЕТ НА МИНУТЫ. Я слышал, будто бы нынешнее ударничество своего рода «профессиональная акселерация»: молодые люди, называемые передовиками, созрев профессионально, что вовсе не трудно в наш век научно-технической революции, нравственно все же отстают от самих себя. Мол, хорошо работать – пожалуйста, но шагать впереди по всем параметрам и при этом куда-то звать – извините.

Нет, не могу согласиться с таким мнением. Александр Черняев хорошо работает именно по той причине, что высокая сознательность привела его к мастерству, а профессиональное мастерство еще больше укрепило его сознательность. Процесс взаимен. Как это доказать? Черняев за три года работы на «Красном Сормове» только однажды явился в цех с опозданием на несколько минут: переоделся в другой костюм, в старом забыл пропуск и гонял на такси туда и обратно. Не прогуливать, не приходить на работу с похмелья, не грязнить рабочее место, не «выражаться», не растрачивать попусту время на перекуры и болтовню – все это для него уже не проблема. Когда происходят цеховые собрания, посвященные трудовой дисциплине, Черняева на них «силком не затаскивают», а если и просят присутствовать, то не для того, чтобы слушать, а чтобы высказаться. «Я за приход на работу и уход с работы не по гудку, а по своим часам, – сказал он как-то. – Гудок меня обижает». При таком отношении к обязанностям – можно ли быть плохим токарем? А если хочешь быть хорошим токарем – можно ли иначе относиться к обязанностям?

Вот почему проблемой для Черняева сегодня является не трудовая дисциплина, а производственная, то есть налаженность и четкость работы всех цеховых звеньев. От этого, собственно говоря, в большой степени зависит выполнение Черняевым повышенного обязательства, за провал которого он просто не желает оправдываться. Сам факт его ударничества, таким образом, тормошит окружающих, постоянно напоминает им о необходимости соблюдать производственную дисциплину. Практически все службы цеха ощущают свое несовершенство, но тяготятся им главным образом потому, что Черняев «торчит перед глазами».

Не забудем, что подобную атмосферу породило обязательство Александра сделать пятилетку за три с половиной года. А если бы за три ровно? Если бы Черняев имел возможность работать «на полную катушку», чтобы делать не по 280 нормо-часов в месяц, а по 500? Каким «бревном в глазах» он стал бы для иных в цехе? 500 нормо-часов один токарь, конечно, не сделает. Их надо собирать «по каплям»: например, немного поднять станок над полом или, наоборот, опустить пол, чтобы работать Черняеву было удобно; получше осветить конус, который он, к сожалению, не видит из-за высоко расположенных в цехе ламп; освободить его от необходимости бегать на другой конец цеха затачивать резцы и так далее. «Отправить за себя соседа в туалет, как вы понимаете, я, конечно, не могу, – сказал Черняев, – но все остальные минуты должны быть мои!» Кроме того, 500 нормо-часов можно собирать и «столовыми ложками»: не скупиться с заработком и не менять нормы «на глазок»; обеспечить ритмичное снабжение заготовками и надежными резцами, не рассыпающимися в песок; реконструировать цех, который в 1894 году был павильоном Нижегородской ярмарки, с тех пор не переделывался и зовется рабочими «арматурным сараем»; и так далее, и тому подобное. Таким образом, 500 нормо-часов Черняева находятся не только в зависимости от его собственного таланта и усердия, но и от ряда условий, ему неподвластных. Резервы, резервы, резервы, свои собственные (физические и профессиональные) и чужие (качество работы) – вот что, как воздух, необходимо Черняеву, чтобы «оживить» 500 нормо-часов.

Однако – удивительное дело! – когда иные начальники цехов сталкиваются с трудностями при выполнении производственной программы, – не хватает, положим, людей, – они кидаются сломя голову к начальству в надежде «скорректировать» план, то есть уменьшить. Это их первое душевное влечение. Отнюдь не поиск резервов, которые порой даже искать не надо: они под ногами. В том же арматурном цехе два года назад появилась электромеханическая установка для зачистки деталей. Ее бездарнейшим образом ни разу не запустили. Почему? Потому, что она без вентилятора, прикрепить который – форменный пустяк, да все некогда. Не скажу, чтобы в результате запуска установки был получен большой выигрыш, зато какая яркая иллюстрация к теме: резервы и их использование!

Взвалив на себя 500 нормо-часов в месяц, Черняев, конечно же, и сам не упустил бы, и другим не позволил упустить ни одной «капли». Представляю себе, как бы он «тряс» руководство, прекрасно понимая при этом, что многие его товарищи, а не только он сам, могли бы повысить в результате свой потолок. Без слов, без истерик, молча, – как он «трясет», кстати сказать, и сегодня, потому что нет надобности в словах, если «говорит» его ударный труд, если «кричат» его наполовину не использованные возможности, о которых все знают.

ВОЗМУТИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ. На днях он завершит пятилетку. Точнее назвать дату Черняев не может, потому что в мае с неделю приболел, чуть-чуть провалился с планом, а день на день непохож, «и вот, – сказал мне, – с вами сколько часов просиживаю, это все нагонять нужно», – короче, финал будет где-то в самом конце июня. И Черняев окажется там, в следующей пятилетке. Это не просто слова: он действительно забежит вперед и социально, и нравственно, и профессионально. Он будет в новой пятилетке не только по результатам своего труда, но и по тому, как он работает и как относится к работе. Ничего не требуя вслух, не читая никому мораль, Черняев самим фактом своего существования оттуда, из завтрашней пятилетки, как бы ставит перед нами вопросы, на которые мы вынуждены отвечать сегодня.

Да, он уже сейчас готов делать 500 нормо-часов в месяц, но и цех, завод должны быть готовы его поддержать и психологически, и по сути. Пока же мы не видим готовности многих звеньев и служб. А Черняев как бы говорит нам: чего вы боитесь, ведь я не подведу! Но сделайте шаг мне навстречу. Кто-то должен сделать этот первый шаг. На любом уровне. В пределах возможностей. Всего лишь в пределах возможностей, но сделать.

От начальника цеха не требуется ничего сверхъестественного: определить, какое количество станочников лишних, и отказаться от них – внятно и решительно. И никаких «революций» в отделе труда и зарплаты: продумать свой вариант «щекинского метода» и подкрепить уплотнение в арматурном цехе замораживанием фонда зарплаты на длительный период. Не надо становиться на голову и плановикам завода, а всего лишь наладить четкую систему прохождения номенклатуры через цехи, не боясь при этом, что смежники перепутают их карты: они тоже сделают «первые шаги» в соблюдении ритмичности снабжения. Но если каждый будет ждать всех, мы не сдвинемся с места.

Примерно так «говорит» нам ударный труд Черняева. Его негласный призыв, обращенный к руководителям цеховых служб, распространяется дальше и выше, доходит до министерств и госкомитетов, где не могут не слышать голоса «оттуда», из будущих пятилеток. То, о чем сегодня заставляет нас думать Черняев, завтра должно стать нормой существования. Кадровые проблемы, решение которых он уже теперь подсказывает своим ударным трудом, будут одними из наиважнейших, и потому их необходимо и пора апробировать.