Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)

Ну и напахали мы за трое суток!

Шофер нетерпеливо погудел, и мы двинулись дальше. Впереди на мотоцикле ехал Вася, а по бокам автобуса еще долго бежали мальчишки со своей предводительницей.

Мы увозили пушку с уцелевшим снарядом, часть лопасти, редуктор, храповик («Удивительно, – сказала одна девочка, – у третьего самолета подряд совершенно одинаково отрываются храповики!»), множество мелких деталей и останки неизвестного летчика. Но у нас была надежда, что он не будет вечно неизвестным, потому что нам удалось найти кусок обшивки, на котором стояло странное сочетание: Д2911. Теперь надо было набираться терпения, пока работники архива Министерства обороны СССР, получив от нас запрос, установят по этим данным номер самолета, фамилию летчика и его довоенный адрес. После этого эрвээсы начнут искать родственников и, если найдут, пригласят в город и вместе с ними торжественно похоронят останки. Появится еще одна могила с обелиском, утопающая в цветах. А в школьном музее – фотография совсем молодого человека в гражданской или военной одежде, блондина или брюнета, улыбающегося или серьезного, в ту пору еще не подозревавшего, что под стеклом в школьном музее будут лежать его последние письма с фронта, школьный дневник с пятерками или тройками, портрет невесты, перечень оставшихся без него орденов, воспоминания однополчан о последнем дне его короткой и героической жизни. Чьи-то глаза будут глядеть на все это, одновременно трогательное, жестокое и возвышенное, какие-то мысли будут шевелиться в стриженых или нестриженых затылках, и это будет означать, что «никто не забыт и ничто не забыто» – ни летчик, погибший в небе Донбасса, ни школьник, откопавший его в поле у села Мариновки, ни первоклашка, застывший перед фотографией с непокрытой головой. Никто из них не должен быть забыт, если мы думаем о прошлом, в котором наше будущее.

Мы возвращались домой – в маленький шахтерский город, наивно и прекрасно названный Красным Лучом. В автобусе было поразительно тихо. Ващенко шепнула мне, что наблюдает одну и ту же картину вот уже несколько лет: туда они едут громкие и распахнутые, а назад – притихшие и застегнутые. Я еще плохо знал ребят и совсем ничего не знал об их учительнице. Однако дни, прожитые и пережитые вместе с ними, дали мне возможность понять главное: за буквами «РВС» скрывается нечто большее, чем «разведчики военной славы». За этими буквами – десять лет жизни, наполненных делом, к которому я всего лишь прикоснулся, но в полной мере ощутил его святость.

Я понимал, что участием в раскопках не заканчивается, а только начинается моя журналистская работа, и стал размышлять, прикидывать – когда, с кем и о чем разговаривать. Но по обе стороны дороги, то совсем близко к ней, то на горизонте, появились терриконы, монументальные, как пирамида Хеопса. В них было что-то от вечности и столь созвучное нашим раскопкам, что я, завороженный их видом, почувствовал: ни думать, ни говорить о бренном не могу.

Должен пройти какой-то срок.

Помолчим.

«РВС»

Мы привыкли к тому, что газетная слава нередко опережает результат, как аванс опережает работу. В данном случае выйдет иначе, хотя успехи отряда «РВС» в некотором роде уникальны. Ключ к ним заложен в самой истории создания отряда, а скромность школьников я объясняю тем, что они занимались делом, приносящим такой полноты удовлетворение, которое по природе своей не нуждается в авансировании.

Они занимались святым делом, и этим все сказано.

ЕСТЕСТВЕННОЕ НАЧАЛО. Более десяти лет назад, а если говорить точнее, то 1 сентября 1967 года, Валентина Ивановна Ващенко давала свой первый в жизни урок, и он пришелся на класс, в котором учились одни «розбышаки», что в переводе с украинского означает «разбойнички». День этот был одним из самых сложных в ее педагогической практике, хотя она и считает его одним из счастливых. Впрочем, не вижу здесь противоречий.

Итак, она шла по коридору, «не чуя пола под ногами», и видела издали, как из ее пятого класса выглядывают мальчишки и девчонки, толкаются, орут и гримасничают. В последний момент, угадав в ней учительницу, они с диким криком «идет!» исчезли, захлопнув перед ее носом дверь. Валентина Ивановна оглянулась по сторонам: ничего себе, хорошенькое начало. Вошла в класс. Тишина. Все на местах. Физиономии – ангельские.

Темы урока она уже не помнит. Что-то связанное с историей древнего мира. Да это и не существенно – ни для нее сегодня, ни, кстати сказать, для них тогда. Дети, как известно, воспринимают прежде всего манеры учителя, а уж потом суть его монолога. Так вот, рассмотрев «училку» и более или менее ее выслушав, они, вероятно, с трудом дождались паузы и задали первый вопрос, весьма приблизительно вытекающий из древней истории: «А вы воевали?»

Здесь я должен прервать рассказ, чтобы сделать важное отступление. Дело в том, что Красный Луч, в котором происходят описываемые события, перед началом войны набрал пятьдесят тысяч жителей, а к моменту освобождения едва насчитывал десять. Дорогая цена получилась за сегодняшний день. Многие отдали жизнь, сражаясь в составе двух шахтерских дивизий, держащих фронт на Миусе в течение 255 героических суток, а многие погибли в самом городе: подполье было предано в первые дни оккупации и полностью уничтожено. Истинной трагедией стал январь 1943 года: погибли более трех тысяч краснолучан, часть из которых живыми были сброшены фашистами в глубокий шурф «Богдана» – шахты, расположенной почти в центре города, ее террикон виден из любого окна. Когда наши вернулись, первым делом была восстановлена угледобыча: страна испытывала топливный голод. Но шахту «Богдан» тем не менее не тронули, сохранили в виде братской могилы, справедливо решив, что топливо для души не менее важно, чем топливо для промышленности. И вот прошли годы, сменились поколения, однако пережитое отцами и дедами как бы стало наследственным признаком, войдя вместе с генами в кровь детей, в том числе даже «розбышаков».

Валентине Ивановне было в сорок первом всего шесть лет, – учитывая момент, надо сказать, не «к счастью», а «к сожалению». Она жила в селе под Евпаторией, и первая бомбежка запомнилась ей, главным образом, потому, что с бахчи, расположенной на склоне холма, посыпались арбузы. Такое вот нелепое воспоминание. И все же вопрос «розбышаков» задел болевую точку ее биографии: хоть и ребенком, она успела хлебнуть из горькой чаши, прожив три полных года в немецкой оккупации.

Возможно, именно это обстоятельство в какой-то мере удовлетворило детей, и последовал второй вопрос, который свидетельствовал о некотором признании «новенькой» и в связи с этим о возвращении к теме урока: «А откуда вы знаете про древний мир?»

Тут уж была ее стихия, и Валентина Ивановна стала рассказывать о наскальных рисунках, гробницах, папирусах и прочих следах, которые находили потомки, путешествуя по миру и занимаясь раскопками. Говоря все это, она отдавала себе ясный отчет в том, что с помощью слов, может быть, и сладит с «розбышаками» один-два урока, а потом все равно держись.

И тогда случилось главное, во имя чего я так подробно говорю о первом уроке Валентины Ивановны: ее посетило предчувствие идеи. Не сама идея, а только предчувствие – я не зря осторожничаю в подборе выражений, потому что в тот день она ничего определенного еще не придумала, а всего лишь соединила в воображении древний мир, раскопки и путешествия, повышенный интерес ребят ко всему, что связано с минувшей войной, и собственную педагогическую задачу: любыми способами удержать «розбышаков». Получилась, разумеется, каша, но в ней «что-то было», что именно – неизвестно: контуры то ли какого-то конкретного мероприятия, то ли целой системы, способной более серьезно отразиться на воспитательном процессе.

Момент, надо сказать, был ключевой, если иметь в виду, что никаких инструкций Валентине Ивановне никто не давал и отчета от нее не требовал: последующие шаги ей предстояло делать или не делать, исходя исключительно из собственного желания. Она могла, вернувшись домой, сбегать в магазин, сварить обед, накормить мужа и сына Славика, потом сделать большую или маленькую постирушку, кое-что почитать или включить телевизор, а затем отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами явиться в класс к «розбышакам». Как правильно понимает читатель, за такой поворот событии никто бы ее не упрекнул, тем более что школа располагала учителями с несравненно большим педагогическим опытом. Но она, покончив с домашними заботами, избрала другое продолжение, позволив себе втянуться в дело, в котором пока мало что смыслила. Почему она так поступила? Могу лишь догадываться, что ее собственная болевая точка на-ложилась на болевую точку детей, породив в душе нечто вроде восклицательного знака – отнюдь не синтаксического происхождения.

Но одно мне известно доподлинно: отряд родился без всякого насилия, а так же естественно, как вдох и выдох, потому что желание педагога соответствовало потребностям учеников. Скажу даже больше: интерес ребят чуть-чуть обгонял педагогическую необходимость, – я же подозреваю, что смещение границ между «надо» и «хочу», при котором «надо» становится на миллиметр больше, грозит формализмом, в зародыше убивающим живое.

ЛИЧНОСТЬ ОРГАНИЗАТОРА. Итак, вернувшись домой, Валентина Ивановна написала письмо Юрию Забаре, с которым училась в пединституте. Знакомство их, правда, было шапочное, но Забара распределился в один из политотделов Московского военного округа, работал там «по комсомолу» и, как выразилась Валентина Ивановна, «был ближе ко всему, от чего я была далека». Далека-то далека, зато обладала, скажу попутно, редким качеством: не стеснялась задавать вопросы, для педагога в какой-то степени уничижительные. «Юрий, – примерно так написала она, – что мне делать, если дети без царя в голове?»

Забара, представьте, ответил, причем немедленно, – ей в этом смысле здорово повезло: «Валентина, сходи с ними в поход». Я покривил бы душой, если бы сказал, что он открыл ей Америку. Но, кроме элементарного совета, Забара не поленился вложить в конверт листовку с обращением И. Н. Кожедуба к школьникам страны (движение следопытов в ту пору только разворачивалось) и сделал приписку такого содержания: «Займись гвардейским авиаполком, которым командовал Герой Советского Союза Л. Л. Шестаков, он родом из Авдеевки, а Авдеевка, ты же знаешь, в ста километрах от Красного Луча». Зацепка, прямо скажем, искусственная, ею бы логичнее воспользоваться школьникам из Авдеевки, имей они собственную Валентину Ивановну, но точный адрес стимулировал к действию.

В поход? Хорошо, в поход. Толковыми советами она пользовалась, как под наркозом, безропотно. Уговорила родителей, поставила в известность директора школы, который не забыл предупредить ее об ответственности, а потом избрала нетрудный маршрут – в район города Антрацит, двенадцать километров в одну сторону. И пошла. Без особых приключений они добрались до места, обнаружили там высотку, на высотке – шпиль, и цель родилась сама собой: класс, разбитый на группы, прямой атакой «взял» высоту, а достигшие ее первыми унесли с собой «приз Кожедуба». Получилась обыкновенная игра, не будем преувеличивать. Тем более что бедную высоту, как выяснилось, регулярно «брали» окружающие школы и даже взрослое население, оставляя вещественные следы непременных «побед»: обрывки бумаги, консервные банки и пустые пачки от папирос. Впрочем, «розбышаки» Валентины Ивановны все же ухитрились найти в старых окопах, исхоженных вдоль и поперек, патроны и пробитую немецкую каску. Они вернулись домой с «трофеями», не потеряв ни одной пуговицы и не разбив ни одного носа, чему несказанно обрадовались родители.

А Валентина Ивановна? Во-первых, она ощутила в себе «педагогическое зерно», так как ей удалось превратить листовку, присланную Забарой и отпечатанную, вероятно, многотысячным тиражом, в вожделенный ребятами «приз Кожедуба». Во-вторых, чтобы быть судьей в соревновании, она, дав команду «Вперед!», забралась на высоту первой и убедилась, что может быть не сзади ребят и даже не рядом с ними, а чуть-чуть впереди. Наконец, в-третьих, разглядывая патроны и пробитую каску, она вдруг поняла, что «войны хватит на всех и на долгие годы», – стало быть, у отряда есть перспектива, ему жить не день и не месяц, и можно не торопясь заняться авиаполком. Не торопясь! – в первом же «пристрелочном» походе она, таким образом, наметила для себя тактику дальнейших действий.

Перед нами явственно вырисовывается фигура организатора.

Валентина Ивановна Ващенко – во всяком случае такая, какой ее знают сегодня в Красном Луче, – человек действия, подвижный и решительный. Подобной ее делает не физическая сила, а сила духа, я бы даже сказал, возвышенность души, потому что понятие «сила» в сочетании с Валентиной Ивановной звучит примерно так же, как если бы сказать «сила слабости». Мало того, что у нее «давление», и «сердце», и еще астма, и еще ноги, которые, распухнув, не лезут в сапоги, – она совершенно бесхитростна, во всех своих проявлениях натуральна, легко ранима и совершенно не защищена: обидеть ее ничего не стоит случайно оброненным словом, что, кажется, я сейчас и сделаю, сказав, что Валентина Ивановна – большой ребенок. Она может, взяв в руки толстый портфель, надев отрядную форму с погонами «РВС» и зеленый берет с кокардой, шагать впереди своего отряда по центральной улице города, не обращая внимания на иронические взгляды прохожих.

Разумеется, она чудачка, – проще простого сказать так, сделав ненужными все прочие объяснения возвышенности ее души, взмахом пера зачеркнув жизнь, которая вылепила из нее педагога. Между тем судьба Валентины Ивановны интересна и сама по себе.

У нее очень острая память: горящий советский танк; трупы девушек в матросской форме, лежащие в луже посередине села; моряки Черноморского флота, перевязанные грязными бинтами, босиком идущие по сельской улице; старик сосед, бросающий в них камнями (ухо́дите?! а кто защитит?!); мотор душегубки на ночных улицах родного села… – последнее время ей все чаще видятся во сне картины далекого, но, увы, до сих пор страшного детства. По этой, быть может, причине память о войне составила главный смысл ее нынешней жизни. Она верна прожитому и пережитому. Эта память о прошлом стала святой, причем до такой степени, что вызывает у нее желание говорить и думать «высоким стилем»: не погиб солдат, а пал смертью храбрых; не просто могилы, напоминающие о потерях, а «могилы – свидетели и судьбы, они не молчат, они обрывают сердца», как записала она в дневнике, побывав с отрядом в Хатыни. И еще одна запись в дневнике, относящаяся к 1974 году, совершенно элементарная, бытовая: «Сегодня мне исполнилось 39 лет, а Славику девятнадцать, над ним мирное небо…» Славик – сын. Он знает все ее недостатки и слабости, но зовет Валентину Ивановну на «вы»: уважение к матери превыше всего.

Она очень «ревучая». Подошла в Москве к могиле Неизвестного солдата, постояла минуту и разревелась навзрыд. Совершенно не переносит чужих слез, и если при ней кто-то начинает «моргать», она восклицает: «Люди, что же это вы со мной делаете!» – и плачет дуэтом. Говорит: «Нервы сдают, была я крепче».

Была! А сейчас? Вся ее работа с детьми – это постоянное напряжение, ощущение ответственности. Каждые экспедиционный отряд – это двадцать – двадцать пять человек, все из разных семей, разные характеры, и единственное, в чем дети одинаковы, так это в том, что они дети. Стало быть, как бы не упали в яму, не утонули в реке, не подорвались на противотанковой гранате, не пережили больше того, что им положено переживать, раскапывая безымянные могилы.

Валентина Ивановна умеет одновременно и есть, и читать, и копать землю, и говорить, и даже спать, при этом зорко видя, что делают «розбышаки». Часовой на круглосуточном посту.

Был однажды такой случай. Стояли лагерем на окраине села Мариновки, закончили раскопки и собрались домой. На прощание развели костер, в котором, кстати, решили сжечь свои «отходы». И вот ребята готовы в путь. Отряд выстроился на возвышенности, внизу был догорающий костер, ждали только, когда совсем догорит – и в дорогу. Вдруг Валентина Ивановна решила проверить, не оставил ли кто чего на месте стоянки, и стала медленно спускаться вниз – к костру. Она пошла, не заметив, что один мальчишка не просто побледнел, а даже закрыл глаза от ужаса: он единственный знал, что в костре лежат патроны, которые в любую секунду могут взорваться. А Валентина Ивановна, приближаясь к костру, изредка наклонялась и громко спрашивала: «Чья ложка? Чей носок?» Вот тут и рвануло. Она упала как подкошенная, ничего не понимая, почувствовав сильный удар в руку и предплечье. Ребята с насыпи кинулись к ней, первым подбежал тот самый мальчишка, но Валентина Ивановна, увидев брызнувшую кровь, приподнялась и громко крикнула: «Назад! Назад!» – но куда там, разве их остановишь. Ребята окружили Ващенко, увидели меловую бледность ее лица, окровавленную руку, раскиданные остатки костра. Немного позже в медпункте села фельдшер вынул из руки и предплечья Валентины Ивановны одиннадцать мелких осколков. И тогда подошел к ней тот самый мальчишка и сказал: «Валентина Ивановна, это я». – «Что я?» – «Я бросил патроны». – «Зачем?» – «Хотел знать, как рванет». – «Ты что, в кино не видел?» – «Там холостые…» Никакого «разбирательства» да еще с «выводами» она устраивать не стала, а в дневнике появилась такая запись:

«Любовь к Родине начинается с горячей привязанности к своему дому, своей школе, своему городу и селу. Но это глубокое чувство усиливается во много раз, если еще с детства ребята  с в о и м и  р у к а м и  как бы приоткрывают тяжелый занавес истории, за которым не как в кино, а по-настоящему рвутся снаряды и гибнут люди…»

Идеальный она человек или не идеальный? Право, не знаю. Какой уж есть. Самая яркая краска в ее портрете – любовь к ученикам, исступленная, всепонимающая, даже к тем, которых иначе, чем «тупоголовые» или «трудные», редко кто в школе и называет. А для нее они – «розбышаки», и в этом слове, как ни прислушивайся, ни злобы не услышишь, ни жалобы. Когда она заболевает, в ее классе не орут «ура» истошными голосами: отпускают ребят домой, а они в полном составе притопывают к Валентине Ивановне.

Совершенно беззащитная, когда дело касается лично ее, Валентина Ивановна становится жесткой и бескомпромиссной, обороняя детей от чьего-нибудь плохого отношения. Прежде, бывало, она с презрением относилась к мужчинам, произносящим при детях скверные слова. Теперь же кидалась на них тигрицей: «Не сметь! Дети!»

К сказанному я добавлю, чтобы не создавать у читателя впечатления перебора в положительных качествах Валентины Ивановны: какие-то достоинства были у нее изначально, какие-то обнаружились в процессе общения с детьми, а каких-то и вовсе не было, они родились наново. Она утратила, к примеру, излишнюю робость, которой отличалась прежде. Появилась у Валентины Ивановны сверхвнимательность, стала она наблюдательной, научилась анализировать собственные поступки – она говорит: «казниться», – чего раньше не делала, и бывали случаи, когда Валентина Ивановна извинялась перед детьми, причем публично, перед всем классом, и все из-за того, что доброты в ее характере всегда оказывалось больше, чем строгости, что и приводило к ошибкам. Кстати сказать, доброта и нежность к ребятам пополнились нынче ощущением родственности с ними. Это, вероятно, и есть истинная любовь к детям.

Как видит читатель, Валентина Ивановна сама менялась, общаясь с детьми, что можно считать закономерным: не секрет, что не только взрослые воспитывают детей, но и дети взрослых.

В личности организатора, в его искренности, неистовости, страсти, в умении начать дело и продолжать его, пока ходят ноги, работает голова и стучит сердце, заложен еще один ключ к пониманию причин успеха.

ФОРМА. Официально датой рождения отряда считается 25 ноября 1967 года: в тот день они в полном составе вышли на линию Миус-фронт, где когда-то стояли насмерть шахтерские дивизии. Вышли не для того, чтобы играть, а с целью более существенной: познакомиться на месте с героическим прошлым земляков.

Уходили с главной площади города, от памятника В. И. Ленину, в обстановке торжественной и громкой: были речи, напутствия ветеранов, сдача рапорта, барабанный бой и «смирно, равнение на знамя!» – стало быть, и знамя уже было, и отряд был одет в одинаковые зеленые буденовки и полупальто цвета хаки с погонами «РВС», – к тому времени, выходит, они и форму себе пошили, и придумали название отряду.

Атрибутика в детских организациях опережает дело, что, может быть, и правильно, если в меру.

Здесь мера, кажется, была соблюдена. Валентине Ивановне хватило педагогической мудрости и еще интуиции, чтобы не захлестнуться игровой формой в ущерб содержанию. Возьмите хотя бы относительно скромное название отряда: не «Эдельвейс» и не «Прометей», а «РВС» – разведчики военной славы. И еще пример: тогда же, в 1967 году, едва организовавшись, они решили «бороться, – как сказано в официальном документе, – за присвоение отряду имени Героя Советского Союза Л. Л. Шестакова», но позволили себе получить это имя лишь восемь лет спустя, в 1975 году.

Валентина Ивановна и тут не торопилась, исходя из того, что надо не только носить имя, но и ему соответствовать.

Мне остается сказать, что, создав отряд, они приняли в него всех желающих, сделав общешкольным, в том числе «розбышаков» Валентины Ивановны. В уставе «РВС» оговорили два непременных условия: согласие родителей и участие ребят в «трудовых десантах», поскольку все мероприятия отряда, проводимые по решению его штаба, финансировались за счет средств, заработанных эрвээсами. Стало быть, и устав у них был, как у «настоящих», и штаб, и, конечно же, командир отряда, и комиссар, и фирменные бланки, изготовленные типографским способом, и даже собственная ячейка на главпочтамте.

ДЕЛО. И все же не будет ошибочным полагать, что второе рождение отряда, которое я назвал бы истинным, состоялось летом 1971 года, когда ребята впервые взяли в руки лопаты и сняли первый слой земли. Это было настоящее дело, без которого желание детей, даже очень высокого накала, начало бы постепенно тлеть, а затем погасло бы, как гаснет костер, в который не подкладывают дрова.

Четыре года ушло у них, таким образом, на созревание, подробности которого я намеренно опускаю, поскольку ими сегодня мало кого удивишь: отряд вел интенсивную переписку с ветеранами войны, собирал документы, накапливал сведения, – иными словами, занимался деятельностью в значительной степени «бумажной». Говоря так, я вовсе не желаю эту деятельность принизить или представить бесполезной, но с высоты нынешних забот отряда она выглядит более иждивенческой, чем созидательной, и во всяком случае этапной.

Вспоминаю в связи с этим музей, созданный в одной московской школе. Ребята установили адреса оставшихся в живых ветеранов легендарного авиаполка, разослали им письма, получили в ответ фотографии, документы, воспоминания, подобрали соответствующую литературу – о полке достаточно много писалось и во время войны, и после, – уложили все это в отдельной комнате под стекло, наклеили на стенды, и вот вам, пожалуйста, – музей. А на одной из встреч с ветеранами заслуженный летчик, Герой Советского Союза, спросил: «Дорогие поисковики и разведчики, вы просили меня рассказать вам «что-нибудь интересное», помочь в создании музея, прислать вам материалы, сообщить «что-то важное», – я все это сделал. Но скажите, пожалуйста, а что вы сами делаете?» В зале наступила, говорят, недоуменная тишина, «разведчики» потупили взоры. Ветеран же, улыбаясь, весьма доброжелательным тоном продолжал: я, мол, советую вам, дорогие товарищи, выйти из школьных блиндажей, где вы окопались среди документов, и повести крупное наступление, но не с помощью бумаг, а с помощью реальных дел.

Мы часто говорим о деловитости, но не менее часто принимаем за деловитость суетность, видимость дела, способность пользоваться атрибутикой «делового человека»: вести точный учет исходящих и входящих писем, не опаздывать, знать расписание забот на завтра и послезавтра, кратко высказываться, заседать, ставить вопросы, вовремя обзванивать нужных людей и так далее. Но все это пока еще не дело, а всего лишь видимость, поскольку надо бы уточнить, что за письма входящие и исходящие, куда не надо опаздывать, чему посвящены заседания и во имя чего исхожены километры или сделаны телефонные звонки. Иначе говоря, в основе деловитости должно лежать  д е л о, и непременно полезное, общественно значимое, не пустое, а критерием деловитости должен быть  р е з у л ь т а т – не количество разосланных писем и проведенных заседаний. Результат! – и не что иное.

Поворот к настоящему делу произошел у эрвээсов не случайно, они уже были готовы к нему, понадобился первый толчок, и он оказался такой эмоциональной силы, что ребята до сих пор не могут опомниться. А было так. В Москве в Музее Вооруженных Сил, куда отряд приехал на экскурсию, ребята вдруг заметили в конференц-зале человека в генеральской форме и тут же его узнали: Кожедуб! Узнав, немедленно онемели, замерли, «не отличишь от экспонатов», сказала Валентина Ивановна. Она же сама не сдрейфила и подошла, увлекая за собой детей. Весь разговор длился всего три минуты и в памяти знаменитого летчика вряд ли сохранился: «Откуда будете?» – спросил Кожедуб. «Из Донбасса». – «Там много наших полегло. У вас есть материалы о летчиках?» – «Пока еще мало». – «Зря, – жестко сказал Кожедуб и произнес затем фразу, поразившую ребят трагической правдой и простотой: – У летчиков нет могил». В его глазах, по воспоминаниям Валентины Ивановны, появилась тоска, и он сразу потерял интерес к беседе.

У летчиков действительно нет могил… В 1943 году в небе Донбасса воевала Восьмая воздушная армия. В ее составе был 69-й полк, впоследствии ставший гвардейским. Он один дал стране двадцать пять Героев Советского Союза, в том числе четырех – дважды. Это были летчики отчаянной храбрости и завидного мужества, но соотношение с немцами в ту пору было один против двенадцати. И фашисты гибли, но и костями советских летчиков усеян Миус: в то лето наши штурмом брали Саур-Могилу. За неделю боев теряли полки, и писари привозили в штаб армии их знамена.

У летчиков нет могил. Они лежат не в гробах, украшенных венками, а в исковерканных кабинах боевых машин, безымянно и одиноко, и если есть цветы над их головами, то только те, что слепо дарит им природа. Домой этим летчикам посылали не похоронки, а извещения о том, что они пропали без вести, потому что редко кто из товарищей в пылу сражения успевал заметить, куда упал самолет, и удостоверить факт гибели. Архивы до сих пор хранят фамилии не вернувшихся на базу: младший лейтенант Юрий Гаврилюк, лейтенант Дмитрий Чупринский, младший лейтенант Лилия Литвяк, младший лейтенант Валерий Аввакумов – десятки фамилий, имен: Павел, Григорий, вновь Павел, Иван, Семен, опять Григорий, и Георгий, и Валентин, Василий, Тамара, Нина, Сергей, Вениамин… Прошло тридцать с лишним лет с того момента, когда они не вернулись, я не вернутся уж теперь никогда, но даже сегодня нельзя сказать, что они погибли смертью храбрых. «Пропали без вести». Какая несправедливость!

И тем она острее воспринималась Валентиной Ивановной, что была исправима. Человеческая память хранила множество данных: там, за околицей села, упал когда-то самолет, и там – за оврагом, и на опушке леса, и у дороги, и на склоне холма… Выросли дети, видевшие гибнущие самолеты, думала Валентина Ивановна, изменилась земля, поля вспаханы и засеяны, построены здания над прахом погибших, и бани, и школы, и скотные дворы, и просто выросли деревья, и под всем этим лежат Валентины, Лилии, Павлы, Сергеи, которые, кажется, слышат и знают, что никто их не ищет, ничья рука к ним не добирается, ничье сердце при этом не трепещет.

После той памятной встречи с Кожедубом круто изменилась методика поиска, потому что изменился смысл существования «РВС». Первый экспедиционный отряд в составе десяти школьников и девяти школьниц вышел на раскопки самолета, упавшего, по словам местных жителей, недалеко от дороги. Ребята прошли строем по главной улице Мариновки с развернутым знаменем и под грохот барабана, но самой отличительной чертой их были теперь лопаты и засученные рукава рубашек. А вечером, когда они, усталые, возвращались в походный лагерь, местные жители стояли вдоль улицы и смотрели на них задумчивыми глазами. Какие-то женщины, охнув, вдруг кинулись по домам, а потом догнали отряд, пытаясь сунуть ребятам пирожки и фрукты.

Ничего они в то первое лето 1971 года не нашли – сказалась неопытность. Но так ли уж «ничего» они не нашли, если не только растревожили сердца посторонних людей, но и разбудили собственные?

ПАМЯТЬ

Операция «Белая лилия», одна из самых ярких и драматических в истории «РВС», имеет начало и продолжение, но не имеет конца. Я расскажу обо всем по порядку, а к читателю обращусь с единственной просьбой: набраться терпения, которое, надеюсь, будет вознаграждено.

Итак, в 1967 году Валентина Ивановна получила письмо от Юрия Забары, в котором он, среди прочего, советовал ей заняться Восьмой воздушной армией. Уже в этом первом письме содержалось упоминание о Лиле Литвяк, двадцатилетней летчице, «воевавшей, – написал Забара, – не хуже мужчин, если не лучше».

Тогда же Центральное телевидение показало по первой программе документальный фильм, увиденный многими эрвээсами. Фильм заканчивался тем, что в небе исчезал, превращаясь в точку, истребитель, а голос диктора сопровождал кадры такими словами: «Лиля Литвяк сбила двенадцать вражеских самолетов – больше, чем кто-либо из женщин в мире».

Потом пошли письма от ветеранов Восьмой воздушной армии, связь с которыми школьники установили довольно быстро. Гордиться ветеранам было чем: Восьмая воздушная прошла славный боевой путь. И тем не менее почти в каждом письме хоть несколько строк, но посвящались Лиле Литвяк – забыть ее никому дано не было. А бывший механик летчицы Инна Владимировна Паспортникова с нескрываемой тоской написала ребятам, что «уж кому-кому, а Лиле, всеобщей любимице, надо было по справедливости остаться в живых».

Наконец, эрвээсы без особого труда обнаружили следы героической девушки, зафиксированные во время войны журналистами: в 1941 году фотографию Литвяк у ее самолета напечатала «Красная звезда» – Лиля на ней в шлеме, в комбинезоне; в 1943-м – «Огонек», тут уже все увидели, как поразительно красива эта летчица, напоминающая популярную в то время киноактрису Валентину Серову. А 1 апреля 1943 года Литвяк побывала на «четверге» в «Комсомольской правде», ребята нашли пригласительный билет, отпечатанный типографским способом: