Текст книги "Любовь"

Автор книги: Валентин Маслюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Все ж таки она понимала, чего от нее ждут, и не видела возможности пренебречь ожиданиями двадцатитысячной толпы. Потешаясь в душе, она стащила с головы тонкий золотой обруч, чело которого украшал крупный алмаз, и, размерив вращательное движение, кинула его через головы ахнувшего народа в руки другой Золотинки. Шустрая девочка только того и ждала – подпрыгнула, чтобы поймать, но – ах! – не удержала. Обруч вывернулся, полетел со стуком на палубу и при этом выскочил из гнезда алмаз. Девчонка кинулась за кольцом, а Поплева с Тучкой за камешком. Больше уж они не вставали с колен, так и ехали мимо ревущей в восторге толпы, выставив на обозрение нижние части тела, толкая друг друга, обследовали щели небрежно сколоченного сооружения.

Потом-то стало известно, что камешек так и запропастился, никто, во всяком случае, не объявил о находке, а обруч, сколько девчонка ни канючила, распилили поровну на три части.

Едва сверкнувшее счастье рассыпалось на глазах, а Золотинке достаточно было и пустяка, чтобы испортилось настроение и без того изменчивое, как весенний день. Она вздыхала, горестно потирая лоб, и опускала поскучневший взор, и бормотала в сторону нечто досадливое. Временами, кажется, она и вовсе забывала праздничные чудеса. Площадь уже заполнялась диковинами, когда она шепнула Поплеве:

– Я пойду вниз.

Двигался в толпе исполинский великан в четыре человеческих роста, который назначен был поражению, гибели и огню; выехали бесы в крепости на салазках, и слон с огромной башней на спине; двигались корабли с обвислыми парусами – стоявшие на палубе дураки дули в них из ручных мехов, в то время как дураки поумнее гребли веслами по головам тесно облепившего корабли народа. Всюду чадили факелы, строилось готовое идти на приступ черной силы ополчение, ибо все злое и гнусное, что кривлялось и юродствовало на площади, повыползав из неведомо каких щелей и подвалов, из преисподней, все черное, темное, что брало как будто верх над светом и днем, обречено было Солнцеворотом на поражение…

Золотинка дернула за рукав Поплеву, который от детского восхищения ничего не слышал:

– Я пойду на площадь!

Поплева откликнулся с восторгом, как только понял, что Золотинка толкует. Не нуждаясь в услугах докучливой придворной братии, они покинули особняк вдвоем. Поплева как есть, не скрываясь, а Золотинка в плаще с капюшоном; бархатная личина на глазах оставляла открытыми рот да подбородок. Но столько было вокруг чудесных, обворожительных, нежно округлых подбородков под всех цветов масками, что скоро никому уж и дела не было до спутницы всем известного Поплевы.

Под вой, треск и победные кличи на площади начиналось сражение, окруженные разгневанным народом бесы заперлись в своей крошечной, жалкой преисподней и явно трусили, хотя храбрились, хорохорились из всех сил, призывая князя Тьмы. Золотинка начала выбираться из давки, шепнув на прощание несколько слов отцу. Она ускользнула в полупустой переулок, отделавшись лишь несколькими похожими на объятия столкновениями и парой поцелуев, приняла головой легковесный удар надутого свиного пузыря, да на плаще ее висела мокрая скорлупа от тех заполненных розовой водой яиц, которые не миновали, кажется, ни одну хорошенькую или только с подозрением на это качество рожицу.

По окраинам города стояла сонная тишина, тем более явственная, что в тесноте опустелых переулков слышался отдаленный рев человеческого моря. А здесь – плотно притворенные двери, закрытые ставни, брошенный дома с редкой старухой на крылечке, где-то плачет младенец. Несколько встревоженные, утратившие обычную живость собаки вопросительно поглядывали на одинокую путницу, словно ожидали от нее ответа своим недоумениям. Не было даже воров. Лихие люди если и промышляли сейчас своим хлопотным ремеслом, то на площади, они не находили в себе ни достаточно дерзости, ни достаточно бесстыдства, чтобы пренебречь общенародным делом в пользу своих частных затей.

Так что неясное сожаление о чем-то утраченном, о чем-то таком, что осталось на площади, на торжествующем, бесшабашном торжище, где конечное поражение всякого отдельного человека обращается в бессмертие народного целого, где растворяются в бескрайности времен всякое счастье и несчастье, – это похожее на страх сожаление не миновало Золотинку. Слишком остро почувствовала она тут, что никому и дела нет (справедливо!), куда она идет и почему отказалась от большой шумной радости ради своего маленького частного интереса, ради какого-то ненастоящего, выдуманного и потому лишь вызывающего вину одиночества.

Мимолетное, как порыв ветра, ощущение обняло Золотинку холодом, и жаркое солнце лета рассеяло озноб в одночасье. Веселая дерзость Солнцеворота, которой заразилась она площади, победила и уже не оставляла Золотинку, она подпрыгивала через шаг, порываясь чего-то петь (что было с ее стороны опять же дерзостью!), и вдруг останавливалась, потягиваясь и раскидывая руки с бесцельным смешком.

Впрочем, наверное, она знала чему смеялась – смеялась она над собой: над бесполезностью страхов, над скоротечностью счастья и ничтожеством несчастья, над нищетой гордости, над важной слепотой ума и над забавными притязаниями красоты… над избытком силы, над молодостью своей и надеждой – смеялась, потому что всего это было так много, что хотелось смеяться.

Хотелось дурачиться и целовать. Она встретила седенького старичка, немало озадаченного ее танцующей походкой, и когда он с благоразумной медлительностью ответил «ась?» на веселое «здравствуй, дедушка!», чмокнула в морщинистую колючую щеку, чему старичок по дряхлости лет не сразу поверил. Он долго потом кряхтел, пытаясь проникнуть в сокровенный смысл и значение нежданного, как луч солнца средь зимних туч, подарка. Кажется, так ничего не понял, потому и улыбался, не понимая.

В городских воротах Золотинка не нашла стражи и вообще никого, распахнутые настежь ворота открывали усыпанную белой пылью дорогу, что вела в скалистые взгорки побережья. По скудным пустошам пестрели, брошенные своими пастухами овцы и козы. Золотинка осмотрелась и, не затрудняясь особенно размышлениями, отомкнула запертую висячим замком караульню, где нашла порядочный запас всякого боевого железа. Одним движением сети она сгребла это все в кучу – мечи, бердыши, копья, щиты, ручные и ножные кандалы, колодки, нагрудные латы и шлемы, несколько треххвостых плетей, вытащила всю эту грохочущую дребедень наружу, на солнце, и развесила на дубовых створах ворот, пустивши старые высохшие доски ростками.

Стражники все равно не спохватились, сколько Золотинка ни гремела, ни один человек не нарушил жаркий покой улочки, вымерла белая дорога за рвом. Окинув окрестности внутренним оком, Золотинка почувствовала, однако, чье-то напряженное с оттенком враждебности присутствие. Человек этот, сколько можно было понять, улавливая дуновение чувства, прятался в городе, а не в поле… Внимание его отдавало любострастием… было там сосредоточенное, даже лихорадочное намерение. Так, сохраняя видимость спокойствия, подбирается к жертве наметивший чужой карман вор. Золотинке случалось не раз и не два, разбирая разноголосицу чувств в толпе, уловить и это… Нечто похожее.

Вор, решила она окончательно, только, наверное, неопытный. Слишком уж горячится.

Она еще постояла, ожидая, не объявиться ли кто въяве, потом вспомнила, что следует запереть замок, чтобы не делить ответственность за пропавшие из караульни портянки со всяким проходимцем. Что касается воинственных украшений на воротах, то Золотинка оставила все как есть и оправилась по дороге спорой ловкой походкой, в которой не было уже ничего от прежних беззаботных дурачеств – взгляд в спину словно бы подгонял ее.

Поднявшись на взгорок, она решилась оглянуться – и точно, оборванец преследовал ее, поотстав. Захваченный врасплох, несмотря на разделявшее их расстояние в сто или двести шагов, он не успел скрыться – негде было прятаться среди открытых пустырей с редкими пыльными кустами; запнулся как будто и двинулся себе вразвалочку, посвистывая, очевидно, и поглядывая в небеса. Бродягу, во всяком случае, не занимала ни караульня, ни развешенное на воротах богатство – немалое по рыночным ценам, нездоровый интерес его ограничивался Золотинкой.

Она медленно пошла под уклон, соображая, как быть. Остановиться, чтобы глянуть наглецу в глаза? Ускорить, напротив, шаг, бежать, пока он отстал за извивом дороги? Настырный проходимец, пожалуй, мог испортить день и уже отравил тот блаженный полусон чувств, то мечтательное, наяву забытье, которое было где-то близко, обещая пророческое прозрение и, может быть, кто знает? чудесную связь с чувствами и ощущениями Юлия через сотни верст в Толпень. Это и было самое скверное, что навязчивый бездельник, каковы бы ни были его намерения, (может быть, вполне невинные) разрушал покой, то внутреннее согласие ощущений, которое необходимо для прозрения. Золотинка знала по опыту, как трудно сосредоточиться, войти в нужный настрой и как легко сбиться на всяком досадном пустяке. Оберегая себя от злости и раздражительности, которые не оставили бы места для иных, тонких и ускользающих ощущений, она отказалась от мысли дождаться преследователя, чтобы покончить с недоразумением какой-нибудь резкой грубостью, но точно так же не решалась она бежать, что означало бы то же бесплодное беспокойство только с другого конца.

Оставалось одно – не замечать преследователя в расчете, что все образуется как-нибудь само собой, что проходимец рано или поздно отстанет и потеряется. Версты через две дорога поворачивала к северу, карабкаясь на зеленые склоны гор, а Золотинка знала там укромную тропку на юг к морю, в дикие кручи и заросли, где нечего было искать ни людям, ни овцам, где отродясь никого не бывало, кроме одиноких мечтателей и разбойников. Здесь она рассчитывала затеряться.

Бродяга осторожничал – изредка оборачиваясь, Золотинка не примечала его воочию, но, не имея достаточно самообладания, чтобы вовсе не обращать внимания на докуку, она осматривалась внутренним оком и каждый раз чуяла где-то близко горячий охотничий гон; частые повороты дороги, корявая растительность по обочинам и камни давали богатые возможности для игры в прятки.

Оглянувшись на росстани последний раз, Золотинка прыгнула вместе с едва приметной тропкой вниз и, сбежавши по каменистому склону, оказалась в заветных дебрях, где и сама путалась, что уж говорить о чужаке. Потеряв дичь, бродяга потерялся – отчаянно недоумевал где-то там, на дороге.

Золотинка успокоилась, скоро она услышала томительный рокот прибоя, сняла плащ и личину, которую трудно было носить по жаре, потом подоткнула подол за пояс, чтобы не порвать шелк, прыгая по камням и кручам. Теперь она часто останавливалась и озиралась, пытаясь узнать место, где четыре года назад лежала в жесткой траве и, раскинув руки, бредила наяву будущим. Малый распадок этот однако трудно было сыскать, хотя в памяти всплывали забытые, казалось, подробности.

Однообразные нагромождения скал, куцые, покалеченные ветрами сосны и можжевеловые чащи манили скорой отгадкой и опять обманывали. Золотинка плутала, в недоумении возвращаясь назад, чтобы взобраться на какую возвышенность и оглядеться. И наконец с досадой в душе принуждена была отказаться от надежды найти то, что потеряно было в пучине прошлого, по-видимому, безвозвратно. Она живо сбежала с поросшего дроком косогора в открытую на море ложбину и тогда… узнала этот клочок земли между камнями.

Здесь ничего не изменилось, словно бы здесь за четыре или сколько? послушайте, за три с половиной года не бывало живого человека. И эта щербина в камне… полеглая редкая трава…

Обаяние прошлого остро и сладко охватило Золотинку. Чудилось, что три наполненных страстями года выпали из времени, оказавшись игрой воображения. Да так это, верно, и было: сколько бы ни прошло лет, в жизни этой скалы и трав, этого кустика над обрывом к блистательному морю ничего решительно не происходило.

Священный морской простор. Золотинка сидела на краю обрыва, потом бросила плащ и легла, пытаясь сосредоточиться на далеком, вспомнить полузабытый восторг и упованья, с которых началось все то, что привело ее теперь сюда снова. Мысли блуждали, уклоняясь на впечатления сегодняшнего дня. С завистью переживала она счастливое беспамятство, которое охватило народ на площади, а то, что совсем недавно еще представлялось ей значительным и несомненным, выглядело сейчас блажью. Трудно было убедить себя в важности и благотворности одинокого чудачества, после того как какой-нибудь час назад ты пробился через восторженную, ревущую, безобразную и родную, знакомую, как море, как море же, как небо, как земля непостижимую толпу.

Она подумала, что все это ужасно глупо. Глупо, что она здесь, а Юлий там, когда хорошо вместе. Глупо молчать, когда нужно говорить. Глупо отталкивать, когда томится грудь. Глупо мечтать, когда столько жизни! И самое глупое то, что сколько ни повторяй себе глупо, через глупость не переступишь.

Все же она пыталась еще заставить себя мечтать, но это было невозможно, как невозможно заснуть, среди долгой безнадежной бессонницы, когда натруженное постелью тело и натруженные однообразием мысли сопротивляются разумным усилиям воли.

К черту! сказала себе вдруг Золотинка, вскакивая, как подпрыгивая. Без промедления взметнула она платье, собираясь раздеться, чтобы бежать к морю, и по всегдашней своей порывистости, только сейчас, закинув подол на голову, сообразила, что надо бы осмотреться. Не поворачиваясь, она окинула внутренним оком скалы и словно обожглась о жаркий задор охотника. Забытый, оставленный в небрежении проходимец был уж опять рядом. И, верно, подсматривал.

Со вздохом Золотинка спустила платье, одернула на бедрах и обернулась, не удосужившись застегнуть грудь. Глаза ее сузились. Нечего было играть в прятки.

Проходимец, очевидно, понимал это не хуже Золотинки. Не скрываясь больше, он зашуршал щебнем на круче между сосен и скатился, отчаянно размахивая руками, прямо к ногам волшебницы, где окончательно потерял равновесие и хлопнулся на колени, упершись в землю ладонями. Вряд ли это можно было назвать особенно изящным поклоном.

Оборванный одноглазый бродяга. Темное, в подсохшей коросте и давних рубцах лицо его искажала косая тряпица, что проходила, прихватив немытые патлы на лбу, через глазную впадину и заросшую недельной щетиной щеку за ухо. Мало располагающую рожу эту помечал также изломленный горбатый нос. Все было вкривь и вкось – бродяга подвернул щиколотку, когда свалился с откоса, поднявшись, он охнул и скособочился, вынужденный переставлять ногу, как ходулю.

Однако Золотинка, разбирая чужие ощущения, не улавливала особой телесной боли. Угадывалась, скорее, хитрость, желание обмануть, та смесь враждебности и слащавости, из которой и складывается обман. Вот это: нечто враждебное, угрожающее и нечто слащавое, любострастное. И дикая разноголосица побочных трудно различимых между собой вожделений. Пренеприятная, в сущности, смесь.

Распрямившись, Золотинка не застегивалась и не заботилась прикрыть грудь, бешенство сковало ее, она не двигалась.

– Что надо?

Бродяга, ничуть не обескураженный, не подбирал слов и не медлил с ответом, но, боже, что это был за голос! Неестественный, простуженный сип, какой приобретают, по некоторым рассказам, больные дурной «мессалонской болезнью»:

– Одна, без толпы холуев, без спутников… – просипел он с неясным выражением.

Имея один глаз вместо двух, Косой должен был вдвойне таращиться, чтобы не упустить движений волшебницы и между тем не забывать тайну расстегнутого платья, где посверкивал меж грудей тяжелый зеленый камень.

– Ты Золотинка? – сказал он затем с несколько вычурной развязностью, за которой проскользнула и неуверенность – бродяга словно еще испытывал, примеривал ту степень наглости, какая необходима была в деле.

– Что это еще за «ты»? – возразила она, стараясь обуздать себя, смирить удушливую волну враждебности, на которую не имела права, обладая подавляющим преимуществом в силе. Чего бродяга, может быть, недостаточно отчетливо сознавал.

– А ты хотела на вы? – гнусненько хмыкнул он. – Где же ты видела, чтобы убийца величал жертву на вы? Это было бы извращение.

И показал нож – скользнувшее из рукава лезвие, довольно невзрачное, в пятнах ржавчины.

В глуповатом удивлении Золотинка вскинула брови – она почему-то не ожидала, что появится и нож. Хотя, вообще говоря, это только упрощало дело, не надо будет рассусоливать. Бродяга стоял пока что слишком далеко, чтобы нанести неожиданный удар, однако в чувствах его прощупывалось лихорадочное возбуждение, которого, может быть, хватило бы и на убийство.

– Тебя наняли? – сказала она наугад.

– А как ты думаешь?

– Думаю наняли.

– Догадливая.

– Так. Ты из столицы? – продолжала она по наитию.

– Из Толпеня, – просипел он, на мгновение запнувшись.

– Я знаю, кто тебя нанял. Красивая полноватая девушка лет двадцати пяти.

И хотя бродяга не выдал себя, не дрогнул лицом, его словно варом обдало, все чувства всколыхнулись, он стиснул нож…

– Гляди-ка, от тебя не укроешься. Все-то ты знаешь. Не слишком ли много ты знаешь? – просипел он своим гнилым голосом, который затруднял речь и обращал ее в сугубую гнусность. В душе его билась боль и путало все смятение. И злоба – то что Золотинка различала как злобу, – и нечто противоположное, была там жаркая, страстная, противоестественная потребность слиться с жертвой, разделить ее участь – извращенное сладострастие убийства. Нечто настолько жгучее, чадное, что не хватало духу перебирать эти уголья, Золотинка не находила сил понимать.

И она чувствовала – то не раз с ней бывало – что, погружаясь в ощущения человека глубоко и пристрастно, теряет свое «я», ту независимость сознания, которое необходимо, чтобы отстоять свою личность. Она знала, что нельзя безнаказанно долго шарить в чужой душе, питаться чужими страстями, не обращаясь в этого другого, и уже сейчас с отчужденно присутствующим где-то беспокойством понимала, что проникается ощущениями противника и глядит на себя со стороны… Что совсем не безопасно, когда у противника нож. И ты сам себе его к горлу приставил.

– Послушай, – сказала она миролюбиво, – сегодня чудесный день. Солнцеворот. Ты толкался со мной на площади, среди этого буйства жизни… Ты выслеживал меня, ты глядел в спину, чтобы догнать, садануть ножом. Кровь, судороги. Не гадко? Ты не испытываешь даже простой брезгливости? Догнать человека и убить.

– Ты не человек! – быстро возразил он, защищаясь. – Не человек – оборотень.

– Предположим, что это так, – пожала плечами Золотинка, не особенно даже удивившись. – Но разве оборотни не люди?

– Может, и люди, – просипел, кисло скривившись, бродяга, – да мы-то для вас не люди. Мы для вас кто? – быдло. Вы-то умники – мы дураки. Оборотни обсели честных людей, как мухи, жизнь они нам загадили – вот что.

– О, да тут целая философия, – небрежно заметила Золотинка. – Я вижу, какой-нибудь маленький вертлявый, с кудряшками оборотень изрядно тебе досадил.

– И опять верно, – прищурил единственный глаз бродяга.

– А ты подумал, кому ты нужен, чтобы человек ради тебя поганил себе жизнь оборотничеством?

– А я, знаешь ли, не всегда вот с этим ходил, – хмыкнул бродяга, указывая острием ножа на грязную тряпицу через лицо.

– Вдвое проницательнее что ли прежде был? Смотрел в оба?

– Я и сейчас одним глазом тебя вижу.

– Чего же тебе тогда оборотней бояться?

– А я тебя не боюсь, – глухо молвил бродяга, поводя ножом. – Не боюсь, – повторил он, словно убеждая себя. – Ненавижу. – Все чувства его возмутились, как полыхнуло. Он ступил вперед, сокращая расстояние.

Золотинка придержала готовое уж было сорваться словцо, уразумев наконец, что впадает в пустое и злобное препирательство, словно нарочно дразнит бродягу, выводит его из себя бесстрастным по внешности противоречием. И чем больше она язвит, чем больше яда в ее лицемерном хладнокровии, тем больше утверждается в своем бродяга, ожесточаясь. Это-то и заставило ее опомниться, она поняла, что заигралась. Покосившись вниз на раскрытое с нарочитым пренебрежением платье, Золотинка взялась за пуговицы.

Отметил бродяга совершенную немалым внутренним усилием перемену или нет – не в том он был состоянии, чтобы заботиться ничтожными различиями в ухватках волшебницы, – но как будто обмяк, собственные терзания, душевный разлад и противоречия заставляли его колебаться.

– А если по-твоему… – помолчав, пробормотал он так, словно они собрались тут для мирной беседы. – что боюсь? Если по-твоему, – вскинул он глаза, – что тогда?

– Поэтому и готов убить? Из страха?

– А страшнее всего как раз потерять страх и расслабиться. Вот тогда страшно, – молвил он уже почти спокойно.

– Ты заблуждаешься. Оборотень не может скрыть свое естество. Кто совершает поступки, кто говорит, кто лжет и говорит правду, кто злится, кто жаждет, любит и ненавидит – тот сам себя разоблачает каждым шагом и каждым словом. Именно так. А все остальное – наша слепота. Ее и нужно боятся. Имея уши, не слышим, имея глаза, не видим. Вот что страшно. А убить ложь… Что ж, похвально убить ложь. Но как ты ее убьешь, если у лжи тьма обличий? Собственно говоря, чтобы убить ложь, нужно не бояться правды. Вот и все.

Что-то новое, доброжелательное, почти дружеское в мягком, женственном голосе волшебницы заставило бродягу насторожиться, он злобно мотнул ножом, оберегаясь от наваждения.

– Скажи еще, верить в людей!

Золотинка пожала плечами.

– Кто ничему не верит, тот верит всему.

– Красиво выражаешься, – враждебно обронил бродяга, делая шаг. В душе его колыхалось нечто мутное. – А теперь, – продолжал он неуловимо дрогнувшим голосом, – хватит болтовни. Ничто уж тебя не спасет, но хочу я одно: кто ты есть? Как тебя зовут? Имя!

Подбираясь ближе, он уже не прихрамывал, единственный глаз под сурово изломанной бровью смотрел с двойной бдительностью, о нерасположении шутить говорила скорбная складка рта.

Тягостное спокойствие владело Золотинкой.

– Все это не так важно, как кажется, – заметила она. – Но изволь: меня зовут Золотинка.

Подбираясь еще на шаг, почти неприметный, неразличимый шажок, бродяга покачивал головой, отрицая все, что говорила ему девушка.

– Я могла бы сказать, что, к счастью, к счастью для тебя, ты не способен на хладнокровное убийство. И это была бы правда, но она тебя не спасет – на хладнокровное не способен, а безумие уже рядом. Ты у края пропасти. Легко потерять равновесие.

– Имя! – повторял он, не слушая. – Ты скажешь мне имя, или… скажешь мне свое имя!

Сделает, поняла Золотинка. Содрогаясь от боли, пырнет ножом.

– Имя! – дрожал он, подступая.

– Золотинка, – покорно сказала она.

Покорность девушки сбивала его в тот самый миг, когда зачиналась подмывающая волна бить. Он должен был – зажмурившись! – заводить себя, словно карабкался без конца на падающую под ногами вершину.

– Имя! – повторил он, прохваченный бешенством.

– Золотинка, – отвечала она еще мягче, ибо не могла справиться с жалостью и удивлением, которую вызывал у нее мучительный клубок противоречий в этой растерзанной душе – убийца путался в них и душился, карабкаясь все вверх и вверх, чтобы свалиться в бездну.

– Имя! Я убью тебя, лживый оборотень! – рычал он уже в беспамятстве. Золотинка не понимала, как уберечь его от самого себя.

Мельком оглянувшись, она подалась назад и очутилась на краю глинистого обрыва, который падал размытым откосом до полосы раскатанного прибоем песка. Убийца сократил этот шаг, наступив на брошенный в траву плащ.

– Имя… – произнес он упавшим до шепота голосом как-то совсем бессмысленно – было это не слово, вздох перед ударом.

Завороженная чужой страстью, Золотинка ненужно медлила. Сторож на задворках сознания, однако, хранил ее, она знала, что уловит ничтожный, но постижимый миг, когда чувства и мысль убийцы соскользнут в удар.

Но и он медлил – растягивая безумие – завороженным, из кошмарного сна движением поднял левую руку к голове и потянул повязку, освобождая больной глаз, – здоровый, как мгновенно поняла Золотинка.

Нечего было ждать.

Давно уж опутавшись сетью, она готова была всякий час и, бросив взгляд за спину, оступилась в пропасть. Так это выглядело со стороны – едва подвинувшись, обвалилась.

Пронзительный вопль провожал ее падение, она летела исполинскими прыжками, вздымая облака пыли и лавины гальки, которые чудесным образом не причиняли ей ни малейшего вреда, не задевая ни ног ее, ни странно поджатого платья. Она летела вниз, а сверху доставал ее сжимающий сердце вопль – стой! Но Золотинка, как ни владела она собой в вольном и легком лете, могла обернуться не прежде, чем прянула на песок – бродяга сыпался за ней следом.

Не устояв после первого же скачка (этот сумасшедший понятия не имел, что такое сеть и как пользуется ею волшебница), он катился в пыльной лавине, обреченный покалечиться и разбиться. Золотинке не нужно было раздумывать – она подставила руки. То самое чувство, что заставило ее прыгнуть в пропасть вместо того, чтобы без затей переломить парня через колено, это же самое чувство – далеко зашедшее ощущение единства с жаждущим ее гибели человеком, бросило Золотинку на помощь. Она подставила подушку сети и приняла тело, когда парень, скользнув ногами в судорожной попытке удержаться, сорвался с последнего, высокого уступа, с подмытой волнами кручи.

В безобразных, спутанных объятиях оба повалились на что-то упругое, что мгновенно исчезло, оставив их на песке.

Что больше ошеломило бродягу – счастливое приземление сразу после убийственных объятий – нога на плече, еще не избытый ужас или песок в зубах, окровененный и неправдоподобно смятый, изменивший размеры нос – только он уставился на девушку в таком душераздирающем изумлении, что Золотинка и сама потеряла дар речи.

Повязка исчезла, бродяга глядел в оба глаза. В забитых землей волосах застряли камешки. Неясное еще открытие поразило Золотинку предчувствием, она приоткрыла рот, шевельнув языком в попытке невнятного слова…

А бродяга мазнул по щеке ладонью, отчего стерлись старые язвы и шрамы, обращаясь просто грязью… и поправил нос. То есть снял с него все наносное, лишнее… наклеенное.

И оказался Юлий.

– Тьфу! – плюнул Юлий разбитыми, в песке губами и подвинулся сесть. Был он, как кажется, невредим, если не считать множества ссадин и новой рвани в лохмотьях.

– Юлька! – прошептала Золотинка, только сейчас по-настоящему испугавшись всего, что могло случиться. – Как же я тебя не узнала?.. Боже, как же я могла тебя не узнать? – повторяла она в потрясении. – Что ж ты со мной делаешь? Да ты ведь хотел меня убить! – сообразила она вдруг, теряясь. – Хотел… я видела. И кинулся сам в пропасть. Здесь десять саженей высоты! Ты очумел? Что же ты делаешь?

Но он молчал, ожесточенно отплевываясь и отряхиваясь, и с усилием поводил шеей, не совсем уверенный, что все на месте. Молчал, перекореженный каким-то озлобленным, несчастным, растерянным, исполненным жгучего отчаяния стыдом.

Вдруг Золотинка спохватилась, что подсматривает в душу любимого без разрешения, и поспешно прикрыла внутреннее око.

– Юлька! – потянулась она робкой рукой. – Что? Как? Ты цел? Что ты такое учудил?.. Ты рехнулся? Зачем ты за мной прыгнул? Зачем же прыгать?..

– Молчи! – просипел он надсаженным, все равно незнакомым голосом. – Молчи! – вскричал он, стиснув кулак. – Молчи! Или я не знаю что… Молчи! Потому что я проклят!

– Юлька… – протянула Золотинка, как-то жарко ослабев. – Ты гонялся за мной с ножом.

– Я хотел тебя убить! Я должен тебя убить! Поэтому… потому что оборотень!

– Я – оборотень? – изумилась Золотинка, подзабывши двусмысленные объяснения на горе. – Я не оборотень, – произнесла она слабым голосом и убежденно, в глубоком внутреннем убеждении покачала головой, все отрицая.

– А кто оборотень? Кто оборотень? – продолжал он в ознобе. – Золотинка – оборотень? В кого ты ее превратила? И кто ты, наконец? Скажешь ты свое имя?

Золотинка подвернула рукой снег волос и занесла к глазам.

– Никто не оборотень, – сказала она почти спокойно. – Каждый тот, кто есть. И всегда им был.

– Как? И Золотинка, которая стала невесть кем?

– Та, что дала тебе нож?

Он нетерпеливо мотнул головой, отмечая ненужные уточнения.

– Это Зимка. Колобжегская моя подруга, можно сказать.

– Ты сюда и своих подруг приплела?

– Она и есть Зимка. Без обмана.

– А ты кто? Без обмана.

– Я – Золотинка.

Юлий тронул грязный, в ссадинах и кровоподтеках лоб.

– Повтори еще раз.

– Золотинка, – прошептала она, неведомо чего оробев – словно у него было средство это лживое заявление опровергнуть.

– И всегда ею была?

– И всегда ею была. Ну то есть как… В каком-то смысле не всегда. Но с начала.

– Так, – молвил он, совершенно уже ничего не понимая. – А та, другая? С начала и с конца и во всех смыслах.

– Зимка Чепчугова дочь Лекарева из Колобжега. – Она забавно пожала плечами – можно ли выразиться полнее.

– А кто ее обратил в эту… из Колобжега?

– Я обратила.

Юлий дернулся – вот поймал он колдунью на слове, вот добрался он до определенности, что-то как будто забрезжило в зачарованном хороводе призрачной правды.

– Ты ее обратила? – повторил он, требовательно присматриваясь к Золотинке.

– Да.

– Хорошо. Кем она была до того, как ты ее обратила?

– До этого она была великой слованской государыней и великой княгиней Золотинкой.

– Так. Отлично. – Ему нужно было подумать. – А ты что? Ты откуда взялась? Ты тоже была великой слованской государыней и великой княгиней?

– Все это время?

– Все это время, черт побери!

– Все это время нет.

– А когда?

– Никогда. Никогда я не была государыней. Я только Золотинка.

– Только Золотинка! – усмехнулся он против воли. – Звучит очень скромно. Ладно. А она кто? Она была Золотинкой?

– Она была княгиней,

– А ты кем была?

– Я была Золотинкой. А потом пигаликом.

– Ты была пигаликом? – быстро спросил он.

– Была.

– А она?

– Зачем? Она была княгиней.

– Так, – он опять запнулся. – Вас уже четверо, и становится все время еще больше. Ты была Золотинкой, но не была княгиней, а она была Золотинкой, но не была пигаликом. Так?

– Что-то этого я уже не понимаю, – смутилась теперь Золотинка.

– Но ведь вас было две?

– Нас было две… – заворожено повторила она.

– Так, – измученно выдохнул он и помотал головой. – Начнем с начала. К черту всех посторонних. Семьсот шестьдесят девятый год. Лето. Это ведь вполне определенное время, год был один и лето только одно. Тут путаницы не должно быть. Так?

– Так.

– Я таскаю помойный ушат по Колобжегу. Я один, я знаю про себя, что я это я, тут нет вопросов. И со мной еще кто-то, тоже вполне определенный человек. С кем я таскаю ушат?