Текст книги "Восхождение Запада. История человеческого сообщества"
Автор книги: Уильям Мак-Нил
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 70 страниц)
Миграции варваров в III—VI вв. ускорили три общих процесса, каждый из которых внес глубокие изменения в стиль жизни повсюду в Евразии. Первым и весьма немаловажным, было принятие различных стилей цивилизованного образа жизни варварскими народами. Второе: цивилизованные сообщества в Евразии (исключая Китай) были вынуждены модифицировать свою военную, политическую и социальную системы путем введения многих особенностей, которые мы привыкли обозначать в европейской истории как средневековые. Третье: религия, заняв центральное место в личной и общественной жизни, придала радикально новый характер высоким культурным традициям как Рима, так и Персии и затронула китайскую цивилизацию подобным, хотя и менее сильным, образом. Каждый из этих факторов требует некоторых уточнений.
ПРИОБЩЕНИЕ ВАРВАРОВ К ЦИВИЛИЗАЦИИ. История цивилизации – это история экспансии особо привлекательных культурных и социальных моделей и образцов путем приобщения варваров к стилям жизни, которые они находили превосходящими их собственный. В III—VII вв. Индия и Китай играли роль цивилизаторов, что можно рассматривать как нормальный процесс: Индия – путем обращения варваров в новую веру без открытия ворот перед ними, а Китай – путем окультуривания племен, которые уже смогли прорваться на древнюю китайскую почву. Однако вдоль восточных границ государства Сасанидов да и на всем европейском Дальнем Западе натиск варваров почти поглотил цивилизованную жизнь. Это и не удивительно, поскольку до того времени цивилизация в этих регионах ограничивалась тонким слоем помещиков, чиновников и купцов; и по крайней мере в Европе, численность вторгшихся варваров была подавляюще большой. В результате в Западной Европе и Центральной Азии способность цивилизованного сообщества впитывать в себя и преобразовывать захватчиков была недостаточной, и варварский компонент в конечном сплаве был более заметен, чем где бы то ни было[627]627
Нашествия XVIII-XV вв. до н. э., которые разрушили минойскую и индскую цивилизации, но цивилизованные общества Среднего Востока лишь подчинили, кое в чем схожи с описываемыми. Эти события уже повторились в войнах с XII в. по X в. до н. э., когда микенская, хеттская и, возможно, другие менее известные малые цивилизации были снова низведены до уровня варварства.
Тысячелетие цивилизованной жизни не прошло бесследно: в III—VII вв. цивилизованные общества противостояли атакам варваров более успешно, с меньшими потерями и восстанавливались быстрее, чем это было возможно в более ранние столетия.
[Закрыть].
Однако даже здесь тесные контакты с более развитыми народами быстро изменяли образ жизни варваров. Эфталиты, например, хотя и преследовали индийскую религию и разрушали священные сооружения во время набегов за Гиндукуш, но делали это во имя собственной веры – солнечной религии, происходящей, возможно, из примитивного иранского культа поклонения солнцу. Они позволяли существовать и даже покровительствовали буддийскому искусству в своем государстве, основанном к северу от гор, где они создали сеть постоянной администрации, чеканили монету и открывали для себя преимущества торговли. И возможно, если бы империя эфталитов не пала под ударами тюрков и Сасанидов в VI в., она смогла бы стать подобной Кушанскому царству, чьи территории они занимали[628]628
Реабилитация эфталитского государства была предпринята в работе R.Ghirshman, Les Chionites-Hephtalites, pp.115-34.
[Закрыть].
Тюрки, сменившие эфталитов в Центральной Азии и в междуречье Амударьи и Сырдарьи, были достаточно примитивными в культурном отношении, когда впервые явили миру свою военную мощь. Но перед потерей политического единства они, по-видимому, восприняли элементы зороастрийской религии из Персии, развивали торговлю с соседними областями и сделали своим достоянием некоторые элементы роскоши сасанидской цивилизации[629]629
Groussef, L'Empire des steppes, pp.129, 131-32.
[Закрыть].
Похожим образом орды гуннов привели славян и германцев из северных европейских лесов в беспрецедентно тесный контакт с цивилизацией Средиземноморья. Золото и другие ценности, которые восточно-римские императоры платили Аттиле как дань, всегда возвращались назад на юг как плата за предметы роскоши, к которым даже у свирепых гуннов быстро развился вкус. Римские купцы стали считать варварские территории благодатным полем для своих торговых операций, в которые вовлекалось большое количество золота. Движение торговцев между Римом и варварскими землями наряду с военными операциями теснее соединяла два региона[630]630
Детальное описание лагеря Аттилы, данное Приском, который посетил его как член римского посольства, подтверждает пленяющее влияние римской цивилизации за пределами Рима. См. E.A. Thompson, A History of Attila and the Huns (Oxford: Clarendon Press, 1948), pp. 161-83. Живая картина государства Аттилы, таким образом сохраненная, может служить архетипом дюжин других, по существу, подобных ставок кочевников, которые возникали до и после времен Аттилы в степной зоне и чьи военные успехи привели их к сращению с цивилизацией – китайской, Среднего Востока, Европы.
[Закрыть].
Готы, которые недавно (III в.) завоевали степи северного и западного побережья Черного моря, оказались более восприимчивыми к римской цивилизации, чем германцы из прилегающих к Рейну лесов. Когда готы неожиданно столкнулись с римским образом жизни, они сами еще были в процессе становления собственного стиля жизни в новых степных условиях. Этот факт наряду с острой дифференциацией между аристократией и простолюдинами, верными старому скотоводческому образу жизни, позволил римским предметам роскоши закрепиться среди готов много легче, чем среди более неискушенных франков на Западе. Кроме того, еще до проникновения остготов в римские пределы епископ Ульфила (ум. 383) обратил их лидеров в арианскую разновидность христианства, а также, переведя отрывки из Библии на готский язык, торжественно положил начало германской литературе. К концу V в. православную форму христианства принял король франков Хлодвиг и заставил сделать то же своих поданных (496 г.). Распространение христианства в Британии началось столетием позже (596 г.). Франки и готы имели равные возможности для соприкосновения с римской христианской культурой, и отставание франков в христианизации более чем на столетие показывает, как упорно они сопротивлялись проникновению иноземной мишуры украшений и чуждой им набожности[631]631
Ср. стойкий консерватизм, с которым старый Рим сопротивлялся греческой цивилизации, и не уступающий ему консерватизм «Библейского пояса» Соединенных Штатов (штаты на Юге и Среднем Западе, где сильно влияние протестантских фундаменталистов. – Прим. пер.).
[Закрыть].
Тем не менее, каким бы поверхностным не было обращение в христианство германских князей и королей[632]632
Варварские короли имели достаточно причин приглашать христианских миссионеров, поскольку те провозглашали среди племен божественность и прерогативы власти, намного превосходившие те, что допускались племенными обычаями. Принявшие христианство вожди племен могли рассчитывать на поддержку церкви в борьбе против консерваторов, которые в политике препятствовали преобразованию воинского лидерства в постоянное территориальное королевское правление, а в религии оставались верными старым богам.
[Закрыть], принятие христианства принесло с собой не только церкви и монастыри, но и литературу и общее ознакомление с традициями римской и христианской цивилизации. Вместе с греческими и сирийскими торговцами христианские миссионеры стали пионерами цивилизации на всем протяжении римского мира[633]633
Этот феномен не был ограничен Западной Европой. Во времена Юстиниана, например, Кавказский регион был включен в пределы христианского мира и на юге в IV в. была христианизирована Эфиопия.
[Закрыть]. Конечно, общий уровень культуры в Западной Европе усреднился, но само упрощение и варваризация римской цивилизации позволили ей переступить дунайско-рейнские границы, которые со времен Августа ограждали высококультурные центры Средиземноморья. Вместе с тем консолидация германских государств и социальная дифференциация внутри германского общества подготовили почву для принятия упрощенной формы латинской христианской цивилизации. Ко времени Хлодвига, следовательно, Рейн стал не пределом, а центром германско-римской культурной амальгамации, из которой позднее развилась западная цивилизация.
ИЗМЕНЕНИЕ ВОЕННЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ УЧРЕЖДЕНИЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ В ЗАПАДНОЙ ЕВРАЗИИ. Три столетия правления варваров в Северном Китае очень мало изменили политические и военные учреждения эпохи династии Хань. Когда завоеватели окитаились, они сами восстановили правительство и воинскую администрацию. Это произошло потому, что данные учреждения, развившиеся в эпохи династий Цинь и Хань, сами приобрели свои формы под давлением степи и поэтому отлично отвечали задачам охраны границ от кочевников. Далее на запад Персия и Византия были вынуждены приспосабливать унаследованные формы общества, государственного управления и приемов ведения войны к задаче защиты от атак варваров.
Иран намного раньше Рима начал изменения в своих вооруженных силах, поскольку парфянское вторжение (III в. до н. э.) привело к развитию нового рода войск – тяжеловооруженных кавалеристов, или катафрактов, которые решали задачу действенной защиты от легкой кавалерии кочевников. Организация и содержание таких войск поставили перед цивилизованными обществами серьезную проблему – сильные лошади и передовое вооружение были очень дорогими, а катафракты требовали долгих тренировок для эффективного владения своим сложным вооружением. Возможно, парфяне были первыми, кто решил эту проблему «феодальным» способом, который со временем стал обычным во всей Западной Евразии. Сущность системы заключалась в том, что отдельные сельские общины отдавали во владение воинам, которые таким образом получали достаточный доход и свободное время, чтобы экипировать и обучить как самих себя, так и, возможно, некоторое число слуг как тяжеловооруженных всадников, готовых к немедленной местной обороне и способных при наличии действенной центральной администрации собираться в большие отряды для крупных операций. Но воины в своих поместьях могли как не ответить на призыв их короля, так и отказаться подчиняться своим начальникам в поле. Поэтому разрушение действенной центральной администрации всегда было реальной опасностью для государства, которое избрало феодальное поддержание своего войска латной конницы.
В государстве с цветущей торговлей обложенные налогами города могли финансировать содержание царской наемной армии, что давало возможность уравновесить центробежные силы. Постоянная армия, оснащенная, как лучшие феодальные силы, обычно могла держать потенциальных мятежников в благоговейном страхе и принуждать наиболее честолюбивых местных аристократов покоряться царским повелениям. Такая двойственная система была характерна для военного режима империи Сасанидов. Эта организация общества, связывающая воедино царя, магнатов, низшую знать, горожан и даже крестьян, переходила от царствования к царствованию[634]634
Подробнее см. Arthur Christensen, L'Iran sous les Sassanides (2d ed.; Copenhagen: E.Munks-gaard, 1944).
Месопотамия была средоточием городской жизни в Парфии и империи Сасанидов. Последние исследования показывают, что оросительная система и инженерное искусство водных сооружений достигли там максимального развития при Сасанидах: разветвленная система каналов, сложные шлюзы и водоводы, главные магистральные каналы, пересекающие меньшие потоки. Орошение и организация хозяйства требовали создавать и поддерживать систему на уровне, ранее никогда не достигавшемся в Месопотамии, даже при Аббасидах. И пока китайцы в период правления династии Тан не открыли большой канал между реками Хуанхэ и Янцзы, подобных проявлений мастерства в водной инженерии не существовало нигде в мире. См. Thorkild Jacobsen and Robert M.Adams, «Salt and Silt in Ancient Mesopotamian Agriculture», Science, CXXVIII (1957), 1253-57.
[Закрыть].
В этом отношении режим Сасанидов мало отличался от Парфии. Но идентификация царского правительства с официальной религией – зороастризмом – и с духовенством, которое не только руководило религиозными делами, но и активно помогало в осуществлении судебных и других функций администрации, было новым и, возможно, способствовало стабилизации и усилению центральной власти. Первый сасанидский монарх Ардашир (226-241 гг.) происходил из рода жрецов. Он, может быть, даже был обязан быстротой и масштабом своих успехов активной поддержке, предоставленной ему жрецами древних иранских культов[635]635
Религиозная ситуация в Месопотамии и Иране во времена Парфии очень темна. Известно только, что когда Ардашир начал свои завоевания, в иранских землях не было ни единообразного зороастрийского культа, ни религиозной доктрины. См. R. Ghirshman, L'Iran des origines a VIslam, pp.282-86; H.S. Nyberg, Die Religionen des alien Irans (Leipzig: J.C. Hinrichs, 1938), pp.404-10.
[Закрыть], которые как никогда ранее чувствовали сильную угрозу со стороны буддизма и христианства, распространявшихся на их территории.
САСАНИДСКИЕ ВОИНЫ
На серебряном кубке изображена сцена из жизни сасанидских монархов, занимающихся тем, что им более всего приличествует, – охотой и войной. Кубок сохранился достаточно хорошо для демонстрации того, что, подобно своим ассирийским предшественникам, сасанидские рыцари не пользовались стременами и, в отличие от своих двойников на Дальнем Западе, не считали ниже своего достоинства пользоваться луком и стрелой.
Преемники Ардашира на персидском троне были снисходительны к различным религиозным экспериментам, возможно, потому, что они испытывали трудности в контроле зороастрийского духовенства и аристократии, с которой те были тесно связаны. Однако в конечном счете Сасаниды всегда возвращались к вере своих предков. Они были не в состоянии отвернуть от себя иранскую знать, от чьей доблести изначально зависела военная безопасность государства и общества. Городское население империи – которому парфяне покровительствовали сильнее, чем знати страны, – могло находиться в состоянии брожения. Проникновение христианства, расцвет вавилонского иудаизма и больше всего религиозное движение, ассоциируемое с именем Мани и Маздака, свидетельствует о сильном неудовольствии горожан. Но только когда ссоры между царем и аристократией достигли необычайно высокой степени, сасанидский монарх мог оказать покровительство той или иной городской религии своего царства. Союз трона и алтаря был слишком драгоценным, чтобы без нужды отбрасывать его, поскольку он предоставлял религиозную поддержку королевской власти и это увеличивало государственную стабильность, которой едва ли можно было добиться другим способом[636]636
Долгое правление сасанидских монархов находится в резком контрасте с серией предательских убийств императоров, которые характерны для римской истории III—IV вв. Только после того, как римляне приняли идею поддержки религии государством, уменьшилась частота восстаний и убийств императоров, поскольку религиозная мощь стала выступать против опасности узурпации.
[Закрыть].
Средневековые характеристики Персии Сасанидов поразительны своей схожестью с европейской историей и тем, как победы сасанидских армий над кочевниками[637]637
Мелкомасштабные рейды кочевников, которые регулярно прорывали римскую защиту вдоль Дуная, в Иране отражали местные силы вооруженных знатных кавалеристов. Прорыв через местную защиту персидских окраин, такой как штурм Бактрии эфталитами, требовал больших усилий.
[Закрыть] сделали их моделью сначала для Византии, а через Византию для отдаленной Европы, где вооруженная кавалерия аристократов стала основой местной обороны на целую тысячу лет после развития подобной системы в Иране.
* * *
В III-VI вв. римские учреждения работали все хуже и хуже. Только во время позднего периода правления Юстиниана (527-565 гг.) остаток Римской империи на Востоке достиг персидского уровня стабильности в пределах государства и военной мощи за его пределами. В военной сфере постоянные конфликты с персами и с захватчиками из дунайских степей заставили Восточный Рим отвергнуть древнюю пехотную традицию европейского Запада и скопировать персидскую тяжелую кавалерию. Крупномасштабные изменения в военной сфере, связанные с введением нового вида конницы, начались только после периода правления Константина (324-327 гг.), хотя эксперименты с такой формой военной организации проводились и ранее[638]638
Такие эксперименты восходят к дням Адриана (117-138 гг.). Эффективность сарматских вооруженных всадников привлекла внимание римлян во время войн Траяна на Дунае. Pauly-Wissowa, Real-Encycbpadie der klassischen Altertumswissenschaft (Stuttgart: J.B.Metzler Verlag, 1899), s.v. cataphracta.
[Закрыть]. Ко времени Юстиниана одетый в броню всадник, владеющий копьем и луком, стал становым хребтом римских армий[639]639
Подробно см. Robert Grosse, Romische Militargeschichte von Gallienus bis zum Beginn der byzantinischen Themenverfassimg (Berlin: Weidmannsche Buchhandlung, 1920), pp.314-37 and passim.
[Закрыть].
Даже после того, как катафракты стали главной военной силой восточных римлян, имперское правительство никогда не смогло решить проблему их числа. Политически было опасно создавать военную аристократию по персидскому образцу и позволять командирам эскадронов набирать и содержать личные отряды катафрактов за счет дохода от успешных военных кампаний. Даже удачливые полководцы испытывали трудности с поддержанием потока добычи в достаточном количестве[640]640
Велизарий, наиболее известный из этих военачальников, содержал 7000 приближенных, согласно Прокопию, «Война с готами», III, 1, 20. Его общие силы для нападения на Северную Африку в 533 г. составляли 15 000 человек, но действительно эффективны были только 5000 кавалеристов.
[Закрыть], и необходимость получения такой добычи подвергала их искушению перенести военные действия от бесплодных и непривлекательных границ империи в жизненно важные центры, куда манил императорский трон и где богатые города и возделанные поля представляли собой соблазнительную добычу для солдат. Такая система явно грозила сохранением «генеральской болезни», от которой погибла Западная империя, но когда император Маврикий (582-602 гг.) попытался преодолеть эту опасность путем выплаты армиям содержания из имперской казны[641]641
Steven Runciman, Byzantine Civilization (London: Edward Arnold & Co., 1933), p. 139.
[Закрыть], острая нехватка имперских финансов и политические сложности сделали невозможным сохранить нужное число катафрактов на страже вдоль границ.
Дилемма, стоящая перед римским правительством, была, простой и болезненной. Катафракты располагались там, где они действительно могли препятствовать рейдам захватчиков, но где эффективный имперский контроль над ними был слаб. Существовали три доступные организационные альтернативы – военизированные помещики (персидская модель), частные отряды профессиональных грабителей на контракте с правительством (модель Юстиниана), пограничные силы на жаловании, по крайней мере теоретически, имперского правительства, но на практике подвластные отдельному военачальнику, чьи амбиции могли оказаться близки к желанию надеть императорский пурпур (модель Августа), – все были одинаково опасны для центральной власти. Византийские императоры сочли необходимым бросить свои сухопутные границы на произвол постоянных малых набегов и проникновения варваров – факт, который объясняет странно неприметное, но массивное этническое выравнивание на Балканах, когда маленькие славянские племена мигрировали на юг, постепенно вытесняя коренное население[642]642
Центральное правительство, конечно, осознавало болезненное состояние защиты границ и предпринимало попытки решить проблему, принуждая людей, живущих вдоль границ, строить крепости и располагать в них гарнизоны, основываясь на теории, что такие укрепленные пункты могли бы задержать захватчиков до подхода главных мобильных сил войска -катафрактов, – которые и изгонят врага прочь. Но только действительно массированные атаки были способны привлечь гвардейскую императорскую кавалерию; мелкие набеги могли безопасно обходить такие преграды.
[Закрыть].
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ТЯЖЕЛОЙ КОННИЦЫ
Ряд войн с персами (572-630 гг.) драматически показал слабость византийского государства в приемах ведения войны на суше. Вопреки препятствиям, которые должны были возникать из-за необходимости действовать далеко от своего государства на предположительно враждебной территории, персидские армии дважды достигали самого Константинополя (610 г., 626 г.) и завоевали Палестину и Египет. Несмотря на это, Византийская империя надолго пережила империю Сасанидов, ставшую жертвой мусульманского потока. Византийская долговечность опиралась на мощь флота, который неоднократно спасал столицу и давал имперским сухопутным силам ограниченную, но предельно эффективную стратегическую мобильность, с которой не могли сравниться чисто сухопутные, подобно персидским, силы. Следовательно, хотя византийцам никогда не удавалось гарантировать свои сухопутные границы, пока их флот оставался достаточно сильным, чтобы поддерживать армию, эти две имперские силы всегда были способны защитить жизненно важные центры государства[643]643
Превосходство морских сил было широко продемонстрировано во время кампании Юстиниана в Западном Средиземноморье и наиболее драматично – во время войн Ираклия с персами (610-630 гг.), когда император покинул свою осажденную столицу, проплыл вдоль берега Черного моря, чтобы напасть на осаждающих персов с тыла и в конце концов заставить их отступить. См. Archibald R.Lewis, Naval Power and Trade in the Mediterranean, 500-1100 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1951), pp.3-53.
[Закрыть].
В качестве замены военной охраны границ византийскими правителями использовалась дипломатия и различные подношения. Эта политика часто была более дешевой, чем содержание армии, способной справиться с внешней угрозой, и должна была казаться более безопасной императорам, знавшим, как много их предшественников нашли смерть от рук восставших солдат. Более того, дань, которую платили варварам, позволяла мирному населению и торговцам из византийских городов поддерживать свое социальное превосходство в век, когда городские классы в Месопотамии и Иране уступили свои позиции аристократам-помещикам[644]644
Арабское завоевание Сирии и Египта лишило Византию ее богатых городов; и в царствование Льва 111 Исавра (717-741 гг.) сельские районы Анатолии начали, по крайней мере в ограниченном смысле, возвышаться над оставшимися городскими центрами на побережье Эгейского и Черного морей. Эти изменения сделали Византию еще более похожей на империю Сасанидов. Достаточно интересно отметить, что более-менее эффективная охрана границ в Анатолии стала возможной только после реформ, проведенных Львом III, в результате которых появился класс военных землевладельцев, подобных мелкой персидской знати, составлявшей наиболее многочисленный элемент в полевой армии Сасанидов.
[Закрыть].
Персидское влияние на Византийское государство не ограничивалось военным делом. Со времен Диоклетиана (284-305 гг.) правители Римской империи нарочито копировали особенности персидского придворного ритуала и монаршего великолепия. Среди таких заимствований были знаки правителя – скипетр и диадема, – так же как и требование ко всем приближающимся к трону простираться ниц[645]645
Стили одежды, которые, как и искусство, служат чувствительным индикатором культурных тенденций и заимствований, также ориентализовались в IV в., когда длиннополые одежды заменили римские тоги. См. Kondakov, «Les Costumes orientaux a la cour byzantine», Byzantion, I (1924), 7-49.
[Закрыть]. Диоклетиан, крестьянин по рождению, кажется, воспринимал эти эмблемы не столько как дань его личным амбициям, сколько надеясь, что атрибуты величия будут склонять окружающих к благоговению, покорности и, возможно, воспрепятствуют предательскому убийству; но его преемники в IV-V вв. все более серьезно воспринимали придворную помпезность и ритуал.
После обращения в христианство Константина все римские императоры, исключая Юлиана [Отступника] (361-363 гг.), были христианами и потому оказывали поддержку религии, лидеры которой спешили прославить цезаря как воплощение Христа на земле[646]646
См. Eusebius, Life of Constantiney 111,10: «[Константин] сам прошествовал через середину собрания, подобно посланцу Бога, в одеянии, блистающем, как если бы оно было из лучей света».
[Закрыть], если только не считали его архиеретиком и врагом истины. Эти изменения в имперском стиле также ставят Рим в один ряд с Персией[647]647
Ни Константин, ни его преемники сознательно не моделировали римских религиозных институтов по персидским образцам. Религиозность возрастала повсюду; и Константин, подобно грубому солдату, каким он и был, вероятно, решил, что христианский Бог принес ему победу у Мильвиева моста (312 г.) и поэтому заслуживал внимания и почестей.
[Закрыть], где церковь и государство столь же двойственно переплелись друг с другом в начале правления Сасанидов.
В дни Константина и долгое время после него христианство преобладало как религия горожан, без какой-либо связи с аристократией или сельской местностью, что было характерно для зороастризма в Персии. Таким образом, христианизация империи усиливала позиции горожан в римском обществе. Потеря всех провинций, где города были слишком немногочисленны и слабы, чтобы выдержать тяжесть римской бюрократической администрации, еще более закрепила это положение. Полную противоположность представляло собой государство персов, фундаментально зависевшее от военной поддержки сельской аристократии, и становление религий в обеих империях отражало и подтверждало это основное различие.
Подведем итоги: сдерживание военного давления из степи персами было радикальнее и успешнее, чем у римской Византии. Это произошло не только потому, что более сильное и продолжительное давление варваров на границы персов потребовало более радикального регулирования, да и сама эта потребность возникла намного раньше, но также и потому, что невоенное городское население играло в римском обществе большую роль. По берегам Средиземного, Эгейского и Черного морей мореплавание поддерживало торговлю в большем масштабе, чем это было возможным на внутренних территориях, где транспорт был, естественно, дороже. Все то время, пока Византия удерживала восточное Средиземноморское побережье, город сохранял социальное лидерство, а горожане могли, или хотели, лишь отчасти и слегка приспосабливать свои политические и военные учреждения к образцам, которые впервые так эффективно применили персы.
КУЛЬТУРНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ПЕРСИИ И РИМЕ. Время так жестоко обошлось с монументами и письменными памятниками империи Сасанидов, что установить культурные достижения их общества представляется едва ли возможным. Светская литература, если таковая существовала, полностью исчезла, и произведения искусства, которые сохранились, почти все пострадали от разрушительного действия времени. Даже религиозная мысль, которая определяла другие аспекты высокой культуры Сасанидов, раздробилась на рассеянные и противоречивые фрагменты. Ясно, что двор Сасанидов стремился к идеалу Древней Персии и подражал Ахеменидам в религии и искусстве, а возможно, и в других сферах. Иран и Месопотамия не могли замыкаться в своих географических границах, поскольку они находились на пересечении дорог ойкумены, где купцы и паломники из дальних мест толпились на базарах, обменивались небылицами и хвастались мудростью и мастерством. Сознательный архаизм придворного круга был всего лишь островком в море культурного синкретизма, который, по крайней мере иногда, также был сознательным. Как и в случае других городских цивилизаций, которым недоставало корней в сельской местности, результаты были величественными и искусственными как в теологии, так и в архитектуре: мусульманские завоеватели прервали внутреннюю традицию в VII в., так же как ранее победы Александра разрушили высокую культуру Ахеменидов.
Характерное непосредственное соседство архаизма с синкретизмом хорошо отражено в искусстве, хотя его образцы дошли до нас в фрагментарном состоянии. При возведении дворцов, этих главных памятников искусства Сасанидов, использовали древнюю месопотамскую технику кирпичного зодчества и в некоторых случаях возрожденные декоративные мотивы Ахеменидов; но основной план составляли куполообразные и сводчатые интерьеры, предвосхитившие некоторые характерные черты византийской архитектуры, с эллинистическими фасадами из колонн или арок, не имевшими отношения ни к внутреннему плану, ни к конструкционным особенностям здания. Прохладные, наполненные мерцающим светом, предлагающие убежище от месопотамского солнца и чарующие глаз стенными росписями или мозаикой (ныне невосполнимо утраченными), залы все-таки могли показать положительную сторону этого в общем эклектичного и неуклюжего стиля[648]648
См. Oscar Reuther, «Sassanian Architecture», in Arthur Usham Pope, A Survey of Persian Art (London and New York: Oxford University Press, 1938), I, 493ff. Индо-буддийские элементы также можно найти в некоторых остатках сасанидской архитектуры.
[Закрыть].
Сасанидские монархи также подражали своим предшественникам Ахеменидам высекая гигантские каменные скульптуры в скалах неподалеку от Персеполиса, но стиль этих работ демонстрирует сильное сходство со скульптурой поздней Римской империи[649]649
Не удивительно, что многие сасанидские памятники были построены греками, захваченными в плен или по иным причинам вынужденными поставить свое искусство на службу персам. См. Steven Runciman, Byzantine Civilization, p.259. Для всестороннего изучения научных аргументов поборников иранского и римского первенства в византийском стиле см. O.M.Dalton, East Christian Art (Oxford: Clarendon Press, 1925), pp.68-89.
[Закрыть] и с индо-буддийским искусством Восточного Ирана и Центральной Азии.
Индия дала сасанидским вельможам два таких знаменитых развлечения в часы досуга, как шахматы и басни о животных из «Панча Тантры», которые распространились в Персии в VI в. В 529 г., когда Юстиниан доказал свое христианское благочестие закрытием афинской Академии, которую Платон основал более тысячи лет назад, Хосров I (531-579 гг.) пригласил ищущих убежища философов к своему двору. Но разрозненные обрывки информации, подобные этой, не позволяют реконструировать светскую сторону сасанидской культуры, которая в одно и то же время как-то примиряла как грубых и гордых сельских иранских баронов, так и отвечающую самому взыскательному вкусу культуру больших городов, подобных столице Ктесифон на Тигре.
В Персии Сасанидов, как и везде в ойкумене того времени, культурные и социальные движения приобретали религиозные формы. Противостояние архаизма, ищущего возможность возродить зороастризм времен Ахеменидов, и синкретизма, вдохновенно пытающегося объединить истины каждой веры в одну великую и конечную, определяли религиозные устремления городского населения, при этом и религиозный консерватизм иранских баронов, возможно, также играл важную роль в религиозно-политическом равновесии периода Сасанидов, хотя это трудно документировать.
Поскольку Месопотамия и Иран стояли на перекрестке дорог ойкумены, здесь стремились утвердиться приверженцы всех ведущих религий. Буддисты прочно обосновались в Восточном Иране, где ведущие монастыри и постоянно действующие образовательные центры процветали так же, как и во времена Кушанского царства. Главный путь буддийских миссий в Китай, если только они не зарождались внутри самой империи, пролегал через восточные области империи Сасанидов.
Евреи Месопотамии, выжившие после того, как Навуходоносор переселил в эти земли их предков, проявляли необычайную религиозную активность в IV-V вв. Вавилонские раввины оказали влияние на средневековое еврейство, составив версию Талмуда, ставшую более авторитетной и общепризнанной, чем более ранняя палестинская версия[650]650
Salo Wittmayer Baron, A Social and Religious History of the Jews, II, 204-9, 294-98.
[Закрыть].
Еврейские общины в Месопотамии подготавливали почву для христианства, быстро нашедшего точку опоры в городах государства Сасанидов, как это было и в Восточной Римской империи. Как и в римской Сирии, в Месопотамии арамейский язык соперничал с греческим как средство пропаганды христианства. К V в. диспуты о доктрине взаимосвязи Божественного и человеческого в природе Христа в огромной степени обострили этот языково-культурный раскол. У христиан также были трудности с определением своего отношения к государству Сасанидов, которое то терпело их, то преследовало или просто не доверяло им как потенциальным агентам христианской (после 324 г.) Римской империи. Именно в сасанидский период произошло окончательное разделение константинопольской и персидской христианских церквей, когда в результате внутренних раздоров и постепенной эрозии греческого элемента в месопотамской церкви несторианская доктрина[651]651
Изначально провозглашенное в 428 г. Несторием Сириянином, только что избранным патриархом Константинопольским, несторианство утверждало, что Мария была матерью Иисуса только в его человеческой части, и не может восприниматься как «Феотокос», «Богоматерь». Эфесский собор в 431 г. официально предал анафеме эту точку зрения на природу Богоматери, широко распространенную и поддерживаемую главным образом в Сирии среди арамейскоязычных христиан.
[Закрыть] стала доминировать среди христиан Персии.
Буддизм, иудаизм, христианство – все эти религии пришли в сасанидское государство из-за его пределов и поэтому рассматривались как незваные гости. Еще во время эллинистического периода древние служители культа Бела Мардука прибегали к астрологии; и древняя вера зороастрийцев стала смесью различных устных традиций, сохранившихся на мертвом языке храмовых жрецов, среди которых аристократическое происхождение значило больше, чем интеллектуальная культура. Ардашир, основатель династии Сасанидов, вышел из такого жреческого рода и старался возродить славу времен Ахеменидов возвышением веры Заратуштры. При этом, однако, возникла проблема: как соединить глубоко разнящиеся традиции, которые возникли в различных зороастрийских храмах. Усилия (предпринятые при поддержке Ардашира) по сверке этих традиций, чтобы решить, какие из них войдут в канон и станут основой единообразной доктрины и ритуала, натолкнулись на проблему подтверждения подлинности. К тому же поборникам нового официального культа пришлось искать доводы против других, более утонченных вероучений, а положения деревенского, аристократического, покрытого пылью времен зороастризма, заявляющего о своем превосходстве, не давали достаточно материала для убедительного отпора.
Эта проблема была интересно решена при Шапуре I (241-271 гг.), сыне Ардашира и его преемнике. С одной стороны, Шапур поддерживал зороастрийских жрецов в их стремлении исправить все очевидные несоответствия в интеллектуальном наследии путем включения в Авесту частей из греческой и индийской философии, предлагавших ценные дополнения к старинным зороастрийским истинам. Вероятно, ожидалось, что искусный перевод и компиляции создадут священный канон, далеко превосходящий христианские и буддийские священные писания с их логическими и историческими несоответствиями[652]652
Практически все энциклопедические материалы, которые использовались как привой к зороастрийскому священному писанию, были впоследствии утеряны, и новые тексты, не использовавшиеся в литургии, скоро исчезли из памяти.
R.C. Zaehner предположил, что греческая философия влилась в зороастрийские интеллектуальные круги во времена Шапура. Такой интересный феномен, как превращение этического принципа Аристотеля о предназначении в действующее лицо космической драмы творения, получился в результате процесса культурного синкретизма. См. R.C. Zaehner, Zurvan: A Zoroastriatt Dilemma (Oxford: Clarendon Press, 1955), pp.250-51 and passim. Мои заметки о культуре и обществе Сасанидов большей частью основываются на материалах этой книги, а также на более всестороннем исследовании этого же автора. R.C. Zaehner, The Dawn and Twilight of Zoroastrianism (New York: G.R. Putnam's Sons, 1961), pp. 175-321; A. Christensen, L'Iran sous les Sassanides.
[Закрыть]. Но у Шапура была и другая тетива для лука. Он также оказывал милость и поддержку новому пророку Мани (216 – ок. 275), который с интеллектуальной виртуозностью, поразительно похожей на таковую его предшественников гностиков, проповедовал доктрину, в которой смело слил зороастрийские, буддийские и христианские мотивы[653]653
Подобно многим христианам-гностикам, Мани рассматривал Иисуса в целом как сверхъестественную личность; его доктрина традиционно классифицировалась христианами как форма ереси, родственной монофиситству. F.C. Burkitt, The Religion of the Manichees (Cambridge: Cambridge University Press, 1925), p.71; Hans H. Schraeder, «Der Manichaismus nach neuen Funden und Untersuchungen», Morgenland, XXVIII (1936), 99; H.C. Puech, Le Manicheisme, son fondateur, sa doctrine (Paris: Musio Guimet Bibliotheque de Diffusion, 1949), pp.82-83 and passim.
Переоценка Христа Мани поразительно напоминала историю преображения реального Гаутамы, которая была введена в буддизм учителями махаяны. Но индийская традиция религиозной терпимости приняла махаяну как форму буддизма, в то время как учение Мани сразу было воспринято христианами как полная ересь.
[Закрыть].
Суть откровения Мани была созвучна персам: пророк утверждал, что мир – это поле битвы между силами Тьмы и Света и призывал своих слушателей восстать на стороне Света. Он развил эту идею в тщательно разработанную космологию, объяснявшую все этапы и уловки, с помощью которых Тьма создала мир, смешав фрагменты Света и заключив их в темницу материи, и показавшую с большой точностью шаги, сделав которые, два антагониста мироздания снова отделятся друг от друга, вызвав таким образом конец света. В своей космогонии Мани нашел достаточно места для Заратуштры, Иисуса, Будды и других божественных помощников человечества, каждый из которых, провозгласил новый пророк, старался явить одни и те же религиозные истины, но был неправильно понят последователями, и человеческая ошибка создала различные символы веры[654]654
Будучи пророком, обладавшим высоким самосознанием, Мани стремился предотвратить любые подобные извращения своей доктрины, для предупреждения которых создал собственное священное писание, а также строгие предписания против неавторизированного копирования. A. Christensen, L'Iran sous les Sassanides, pp. 198-99.
[Закрыть]. Таким образом, Мани представлял себя как человека, возвращающего мир к первоначальной истине, утерянной ранее. Он полностью отвергал мнение о том, что его доктрина чем-то нова.
Мани был не просто пророком и метафизиком; он также был занят практической задачей основания церкви. Он установил точную иерархию религиозных деятелей и разделил своих последователей на «избранных», которым была предписана суровая и аскетическая дисциплина, и «слушателей», которые поддерживали «избранных» дарами и извлекали пользу из того, что святость, секретные знания и религиозная доблесть последних служили искуплению грехов «слушателей». Проницательный пророк также предписал соответствующие ритуалы, включающие совместное пение гимнов, покаяние и обряды отпущения грехов. Детальные этические инструкции и правила поведения для «слушателей» и «избранных» составляли эту в большой степени систематизированную религию, которую Мани, как говорил он сам, принес для просвещения всего человечества.
САСАНИДСКАЯ ПЕРСИЯ
Широкий отклик, который получило учение Мани при его жизни, не удивителен – он пользовался царской поддержкой и утверждал веру, включавшую в себя истины противников, чтобы очистить их от человеческих ошибок и непоследовательностей традиции. Но древних иранских жрецов было нелегко победить, и когда Шапур I умер, Мани утратил царскую защиту. Непримиримые ортодоксы зороастризма восстановили свое влияние при дворе (возможно, вместе с реакционной иранской аристократией)[655]655
Жрецы зороастризма направляли свой гнев не только против Мани, обвинившего их в искажении истинного смысла пророчеств, но также и против христиан, евреев, буддистов и брахманов. См. R.C. Zaehner, Dawn and Twilight of Zoroastrianismy pp. 186-90.
Особенную остроту событиям придавала сектантская ссора внутри самого зороастризма между более смелым синкретическим крылом – зурванизмом – и более жестким консервативным и антиинтеллектуальным, ортодоксальным маздакизмом. Яростный сектантский раскол был естественным последствием спущенного с привязи духа теологического теоретизирования в зороастризме. Христианская теология в том же веке показала такую же плодовитость. См. работу: R.C. Zaehner, Zurvanism для изобретательной реконструкции различных зурванистских доктрин.
[Закрыть]. В результате Мани умер в тюрьме. Его последователи ушли в подполье, но долго сохраняли значительное влияние в городах Месопотамии.
Процесс навязывания ортодоксального зороастризма населению сасанидского государства длился недолго, поскольку попытка таким образом прекратить религиозные волнения оказалась безуспешной. Драматические колебания в царской религиозной политике отразили двойственное положение правителей, сильно зависевших от зороастрииских жрецов и иранских баронов, с которыми идентифицировалось доктринально консервативное жречество. Соблюдение интересов этой социальной группы, чье неповиновение грозило гражданской войной, восстаниями в провинциях и подрывало военную мощь государства, влекло отчуждение городского населения, проявлявшего мало заинтересованности в ортодоксальном зороастризме.
Более энергичные сасанидские монархи регулярно пытались уравновесить власть высокомерного зороастрийского жречества, поддерживая его противников – городские религии и даже христианство, несмотря на его римскую окрашенность. Царь Кавад (правил в 485-498 гг. и 500-531 гг.) произвел наиболее значительный из таких экспериментов. В начале своего правления Кавад атаковал закрепившуюся власть иранской знати, поддержав радикальную секту, известную как маздакиты, чье настойчивое стремление к равноправию бросало прямой вызов аристократическому порядку сасанидского общества[656]656
Противники маздакизма обвиняли его в том, что он предполагал коммунное владение собственностью и женщинами. Недавние исследования позволяют предположить, что это было всего лишь стремление изменить сасанидские классовые и семейные обычаи путем провозглашения новых брачных и наследственных законов, которые могли бы разрушить первенство аристократии в обществе. См. R.P. de Menasse, «L'Eglise mazdeene dans l'empire sassanide», Cahiers d'histoire mondialey II (1955), 561-62. Также см. более старую точку зрения: A. Christensen, L'Iran sous les Sassanides, pp.337-40, и марксистскую точку зрения в работе: Ottokar Klima, Geschichte einer sozialen Bewegung im sassanadischen Persien (Prague: National Czechoslovak Academy, 1957).
[Закрыть]. Но царская поддержка социальной революции была очень непродолжительной. Кавад быстро порвал со своими прежними протеже, которые спровоцировали гражданскую войну, прибегая к силе для защиты своих принципов. Его сын и наследник Хосров I грубо подавил революционное движение, казнил Маздака, лидера секты, и восстановил консервативный ортодоксальный зороастризм. По-видимому, королевская власть вышла из этих потрясений еще сильнее, чем была прежде. Во всяком случае, сасанидские армии добились своих величайших успехов под руководством Хосрова, и возможно, престиж этих побед позволил Хосрову в последние годы своего правления ослабить цепенящее влияние ортодоксального зороастризма, разрешив христианство и покровительствуя языческим греческим философам, которые прибыли из афинской Академии.
