Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

– Дочка! – сказала мама с упреком, потом уже мягче повторила: – Покажи мне предписание.

Су Хи поклонилась. Она всегда была гораздо почтительнее меня. Достав из-за пазухи желтый конверт, она протянула его маме.

Мама прочла предписание и как-то сразу вся осела. Потом она протянула бумаги мне.

– Возьми, – сказала она, – ты же тоже читаешь по-японски. Давай проверим, что мы все правильно поняли.

Под документом стояла подпись того же чиновника, который год назад прислал предписание для отца. Я прочитала вслух:

– Мы должны завтра явиться в штаб-квартиру японского командования в Синыйчжу, и нас пошлют работать на обувную фабрику. Мы будем жить в общежитии. Плату за жилье и стоимость еды вычтут из наших заработков, а все остальное пойдет хозяину нашей земли. – Я сунула бумаги обратно маме: – Никуда я не пойду. Им меня не заставить.

Мама уставилась на конверт с предписанием, который держала в руке.

– Ты должна пойти, – сказала она, качая головой. – У нас не хватит еды на зиму. И надо всегда исполнять приказы японцев.

– Но как же мы будем весной сажать овощи? – спросила я. В одиночку маме никак не справиться с посадками.

Мама не ответила, а Су Хи шикнула на меня:

– Помолчи, Чжэ Хи. Ты всегда задаешь слишком много вопросов.

Наконец мама убрала предписание в конверт и положила на стол.

– Идите, девочки. Приготовьтесь ко сну, – сказала она ласково. – Приготовьтесь ко сну и возвращайтесь. Сегодня я расчешу вам волосы гребнем с двухголовым драконом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы с Су Хи пошли к источнику помыться. Мне не терпелось увидеть гребень с двухголовым драконом, так что я торопилась. Су Хи, стоявшая возле умывального таза, косо глянула на меня.

– Сегодня постарайся вымыться особенно тщательно, сестричка, – велела она.

Обычно на такое замечание я бы ответила, что и так уже чистая, но сейчас я знала: не время для споров. Так что снова окунула в воду свою тряпку для мытья и принялась намыливать ее, пока не появилась пена. Сначала я тщательно оттерла тряпкой лицо и голову. Потом помыла шею, плечи, руки, ноги и тело, накачала из источника чистой воды и как следует ополоснулась. Когда я наконец закончила, Су Хи одобрительно кивнула.

Мы пошли в дом, чтобы переодеться на ночь. Проходя через кухню, я увидела, что мама разжигает огонь в чугунной печи. Это меня удивило. Мы жгли дрова только в самые холодные зимние дни. Мама смыла с лица фабричную грязь и переоделась в шелковый ханбок, который до запрета на традиционную корейскую одежду надевала только по особым случаям. Верхняя часть костюма, блуза чогори, была вся черная, кроме узкого белого ворота и широких белых манжет на запястьях. Белоснежная длинная юбка чхима по подолу была расписана умиротворяющими горными пейзажами. Когда я видела маму в этом ханбоке и глядела на ее нежное круглое лицо, мне казалось, что она самая красивая женщина в мире.

И сейчас, увидев ее на коленях на кухонном полу, я тоже подумала об этом. Спина у мамы была прямая, взгляд устремлен вперед, как до ухода отца из дома. Когда родители еще были вместе, мать была как земля, а отец как небо. Вдвоем они составляли для меня целый мир. Я смотрела на отца, как смотришь на ястреба в небесах, гадая, каково это – летать. Одним кивком или добрым словом он заставлял меня поверить, что и я способна взлететь. Я выходила на передний двор, раскидывала руки и воображала, будто парю как ястреб, а отец смотрел на меня, прислонившись к двери, и смеялся.

А к земле меня, словно корни дуба, привязывала мама. Она учила меня, что для полета нужны трудолюбие и дисциплина, а их-то, по ее словам, мне пока не хватало. Но с тех пор, как японцы забрали отца, исчезло мое небо и нечему было уравновешивать мамины земные замечания и упреки по поводу моих недостатков. Иногда она пыталась говорить со мной как папа, старалась так же меня поддерживать – и я понимала, что она знает, как я по нему скучаю. Но мать была землей, а не небом, и даже ее поддержка напоминала назидательный упрек.

Я задумалась, почему вдруг этим вечером мама захотела расчесать нам волосы тем особенным гребнем. Наверное, она будет нам объяснять, как себя вести на обувной фабрике. Я пошла в спальню и переоделась ко сну. Когда я вернулась в кухню, огонь уже разгорелся вовсю.

Возле мамы на столе лежал гребень с двухголовым драконом. До того дня я всего несколько раз его видела. В раннем детстве мама расчесывала нам волосы этим гребнем в корейский Новый год, перед тем как мы отправлялись в гости к дедушкам и бабушкам. Папы обычно в этот момент не было дома: он уходил к какому-нибудь другу или помогал мужчинам в деревне забить свинью к праздничному столу.

Мне всегда было любопытно, где мама взяла такой великолепный гребень с золотой кромкой и причудливой инкрустацией в виде двухголового дракона. Я как-то спросила ее об этом, пока она расчесывала нам волосы заветным гребнем. Су Хи тут же отругала меня за излишнее любопытство, но я видела, что ей тоже интересно. Однако мама ответила, что мы слишком малы, чтобы это понять.

Потом, когда мне было восемь, приехали на грузовике японские солдаты и заставили папу подписать документы о передаче нашей фермы тощему японцу с большими ушами. Нам велели праздновать Новый год по-японски, иначе нас накажут. В тот год мама не расчесывала нам волосы особым гребнем, и больше я его не видела. Я думала, его продали вместе с мебелью, чтобы купить рис. А теперь он лежал передо мной на столе.

Мама велела нам подойти и сесть перед ней, чтобы она могла расчесать нам волосы. Су Хи, как старшая, пошла первой. Она встала на колени спиной к маме, лицом к огню, а я устроилась рядом. На бревнах в открытой печи плясал огонь, а мама засучила рукава ханбока и принялась тщательно расчесывать волосы Су Хи чудесным гребнем. Его золотая кромка блестела у мамы в руке, а дракон сиял, как свежий снег. Мама медленно и осторожно разбирала спутанные пряди Су Хи.

– Омма, ты нам так и не рассказала, откуда взялся гребень, – напомнила я, глядя, как его зубцы двигаются по волосам сестры. – Ты сказала тогда, что мы еще маленькие. Расскажи сейчас, пожалуйста.

Мама не ответила. Я думала, что Су Хи меня сейчас снова отругает за неуместные вопросы, но она тоже промолчала. Мама расчесывала волосы Су Хи, пока они не стали гладкими и блестящими, а потом наступила моя очередь. Я села на колени спиной к маме и почувствовала, как зубцы гребня касаются кожи у меня на голове. Наши фигуры, освещенные огнем, отбрасывали черные тени на стены кухни. В доме было тепло и пахло тополиными дровами.

Потом мама заговорила, тихо и отстраненно:

– Гребень подарила мне моя бабушка после рождения Су Хи. Тогда поля нашей семьи начинались за домом и тянулись до самой рощи. Мы разводили свиней и коров, выращивали картошку и салатную капусту, морковь, редис и лук. Когда я была маленькая, отцу приходилось нанимать двадцать мужчин, чтобы собрать урожай.

Я сидела абсолютно неподвижно, пока мама расчесывала мне волосы и рассказывала свою историю. Сестра устроилась на полу сбоку от меня, лицом к маме. Дрова в печи потрескивали, волосы Су Хи блестели в свете пламени.

– У моих деда и бабушки было два сына, – продолжала мама. – Их младший сын, мой дядя, отправился в Маньчжурию с войсками, которые пытались отразить вторжение японцев в нашу страну. Японцы его убили, так что мой отец остался единственным ребенком, а я его единственная дочь. Бабушка сказала, что именно поэтому передает гребень мне, ведь других женщин среди ее потомков не было.

– А где она его взяла, омма? – спросила я. – Кто его дал твоей бабушке?

– Помолчи, Чжэ Хи, – оборвала меня Су Хи. – Дай маме рассказать.

Мама продолжила:

– Бабушке его дала ее мать, а заказала гребень твоя прапрабабушка. Она была важной особой и жила в Сеуле. Когда японское влияние стало набирать силу, твоя прапрабабушка отправила детей сюда. Она дала им эту землю и послала людей, которые за ними присматривали. Когда могла, она приезжала сюда из Сеула и однажды привезла дочери этот гребень. Ее дочь – твоя прабабушка, а моя бабушка – и передала гребень мне.

– Наша прапрабабушка сама заказала гребень? – переспросила я. – Она, наверное, была очень богатая и знатная. А почему она подарила его дочери?

– Она говорила, что в драконе есть магия, которая ей помогла, – объяснила мама. – Бабушка наказала мне передавать гребень дочерям, чтобы он помог и им. – Мама закончила расчесывать мне волосы и повернула меня к себе. Огонь в печи бросал оранжевые отблески на ее ханбок, будто тоже охваченный пламенем. Мама посмотрела на меня, потом на Су Хи. – Он должен был мне помочь, – тихо добавила она.

– Как он должен был тебе помочь, мама? – спросила я.

Она не ответила. Наконец Су Хи сказала:

– Расскажешь нам, когда мы вернемся с обувной фабрики. Сейчас нам пора спать, завтра нас ждет долгая дорога. – И сестра потянула меня за рукав. У меня оставалось еще много вопросов, но мама просто смотрела в огонь, не отрываясь. Мы с Су Хи поклонились ей и пошли спать.

* * *

Я лежала на своей спальной циновке рядом с Су Хи и пыталась вообразить себе нашу прапрабабушку, важную даму, аристократку, которая могла себе позволить заказать для дочери такой прекрасный гребень. Вот она прогуливается среди деревьев на сеульском бульваре, одетая в текучее шелковое одеяние. У нее длинные черные волосы, изящно уложенные на макушке и сколотые резной шпилькой бинё. Пока она идет по широкому бульвару, все почтительно кланяются ей, даже самые важные мужчины.

Жаль, что прапрабабушка уже умерла, думала я, иначе она не позволила бы японцам забрать нас с Су Хи на обувную фабрику. И мне было очень любопытно, как гребень должен был помочь маме. Хорошо бы он и мне когда-нибудь помог.

Я долго лежала без сна, дожидаясь, когда придет ложиться мама. Пол был горячий от системы ондоль, установленной в доме. Я высунула ногу из-под одеяла и обнаружила, что воздух тоже горячий. Глянув в отверстие в решетчатой двери, я заметила: в кухне что-то светится оранжевым светом.

Я поднялась с циновки и пошла туда. Огонь в печи пылал вовсю, в кухне было жарко. Мама сидела у огня, по-прежнему одетая в ханбок. Рядом с ней были сложены дрова. Я спросила ее, зачем она сжигает все дрова. Но мама смотрела в огонь, не отвечая мне.

Я подергала ее за рукав ханбока.

– Мама, мама, что случилось? Иди спать, тебе же завтра на работу.

Она повернулась ко мне и погладила по волосам.

– Хватит, – сказала она грустно, – больше я им ничего не отдам.

Меня напугало, что мама такая печальная, и я поспешно вернулась на свою циновку. Когда я залезла под одеяло, то заметила, что и Су Хи не спит.

– Су Хи, – прошептала я, – мама зачем-то сжигает все дрова.

Су Хи положила руку мне на плечо:

– Знаю. Спи, сестричка.

Я закрыла глаза и постепенно погрузилась в неспокойный сон.

* * *

На следующее утро я проснулась оттого, что Су Хи тянула меня за руку.

– Просыпайся, Чжэ Хи, – сказала сестра. – Надо сделать кимчхи перед уходом.

В доме было холодно, и вставать мне не хотелось. Я зарылась поглубже в одеяло, но Су Хи стащила его с меня и велела вставать.

– У нас мало времени, – бросила она.

Я села и потерла глаза, чтобы быстрее проснуться. Снаружи было еще темно, в доме повсюду лежали тени. Я заглянула в кухню. Огонь выгорел, дров не осталось. Мама, все еще в ханбоке, сидела посреди выстывшей кухни и смотрела в никуда. Глаза у нее были как у старого господина Ли, когда мы с Су Хи нашли его умершим от голода на заднем дворе его дома.

Солнце уже вставало, окрашивая тополя в пламенно-оранжевый цвет. Я помогла Су Хи слить рассол, в котором вымачивались салатная капуста и дайкон. Су Хи велела мне как следует вымыть овощи, но у нас хватало времени сполоснуть их только два раза, а не три, как мы обычно делали. Мы сделали красный соус из чеснока, имбиря и острого перца. От специй мне жгло руки. Овощи мы положили в соус и разложили получившуюся смесь в два больших горшка онгги. Оттащив их на задний двор, мы поглубже закопали горшки. Когда мы закончили, солнце уже было высоко над тополями, небо окрасилось в глубокий синий цвет. Су Хи сказала, что нам пора идти.

Я пошла к колодцу и смыла с рук соус от кимчхи, потом вернулась в спальню и заплела волосы в косу. Уложив в холщовый мешок смену одежды, я оставила его в кухне рядом с мешком Су Хи. Мама так и сидела, уставившись в холодную печь. Су Хи упаковала немного риса и кимчхи и заварила ячменный чай поричха.

Я робко подошла к сестре.

– Что с матушкой? – спросила я. На нее это было совсем непохоже – сидеть вот так тихо и неподвижно.

– Она очень устала, – сказала Су Хи, разливая поричха по чашкам. – Выпей-ка чаю и съешь немного риса.

Поричха Су Хи заварила крепкий и горький, как мама обычно делала для папы. Мне крепкий не нравился; если такой заваривали, я обычно отказывалась его пить. Но в тот день я без возражений выпила чай и поела риса, хоть и не была голодна. Гребень лежал на столе, там, где мама оставила его прошлой ночью. Ничего красивее я в жизни не видела. Я уставилась на двухголового дракона, а он, в свою очередь, уставился на меня. Я наклонилась к нему поближе и почему-то приблизила к нему ухо. На мгновение мне показалось, что дракон со мной говорит.

– Пойдем, сестричка, – сказала Су Хи. – Надо попрощаться с матушкой.

Дракон словно загипнотизировал меня, и я не ответила Су Хи.

– Чжэ Хи! У нас мало времени!

– Хорошо, онни, уже иду, – отозвалась я. Заставив себя оторваться от гребня, я вместе с сестрой подошла к маме.

Су Хи низко поклонилась.

– Мы уходим работать на обувную фабрику, матушка. Мы сделали кимчхи и закопали его на заднем дворе, где японцы его не найдут. И рис мы тоже закопали. – Она снова поклонилась. Мама продолжала смотреть в потухшую печь.

Я встала перед мамой, чтобы тоже поклониться, но вместо этого вдруг взяла ее за плечи и встряхнула.

– Мама, просыпайся! – настойчиво потребовала я. – Тебе надо идти на работу! – Она не пошевелилась, и я отошла, боясь, что чары, сковавшие мать, уже не разрушить.

Су Хи взяла меня за руку и потянула в сторону прикрытого брезентом выхода. Мы взяли свои мешки и вышли из дома, а мама осталась внутри одна.

* * *

Когда мы миновали хурму и вышли на земляную дорогу, солнце уже встало над холмами на востоке и начало прогревать утренний воздух. Мы зашагали вниз по дороге, к Синыйчжу, и я взяла Су Хи за руку. Мы прошли совсем немного, как вдруг услышали шум за спиной. Обернувшись, мы увидели, что к нам бежит мама. Она была босиком, черно-белый ханбок развевался на ветру. Добежав до нас, она внезапно остановилась. Я порадовалась, что мама пришла в себя и стала такой, как обычно, но потом увидела, что не стала: глаза у нее были совсем безумные.

– Вот, возьми, – проговорила она, тяжело дыша. В руке у нее был гребень с двухголовым драконом, который она протягивала Су Хи.

– Простите, матушка, но я не могу его взять, – сказала Су Хи. – Японцы его украдут.

– Мне он больше ни к чему. – В мамином голосе слышался гнев.

Су Хи все равно не взяла гребень, но мама схватила ее за руку и вложила его сестре в ладонь.

– Береги его, – сказала она настойчиво. – Мне он не помог, но, может статься, поможет тебе. А потом тебе нужно будет передать его своей дочери. – После этого мама повернулась ко мне и взяла за плечи: – Слушайся старшую сестру, Чжэ Хи. Делай, что она говорит. Это очень важно. – Потом мама отпустила меня и выпрямилась. Она посмотрела на Су Хи и снова на меня. Рот у нее приоткрылся, лоб сморщился, и я испугалась, что впервые в моей жизни мама расплачется прямо у меня на глазах.

– Детки мои, – сказала она, приподняла подол ханбока и не оглядываясь пошла к дому.

Су Хи держала гребень так, будто это птенец, которого она не знала, куда пристроить. Потом она сунула гребень себе в мешок и снова взяла меня за руку.

– Пойдем, сестричка, – сказала она. – Нам еще далеко.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Мы пришли на работу на обувную фабрику, – сказала я по-японски военному за письменным столом. На руке у него была белая повязка с японскими иероглифами, обозначавшими, что он состоит в кэмпэйтай, японской военной полиции. Су Хи протянула ему наше предписание.

Комната, в которой мы стояли, была большая, с высокими потолками и полом из широких досок. Повсюду стояли письменные столы, за которыми сидели военные, а десятки корейцев выстроились в очереди, чтобы обратиться к этим военным. На стене висел японский флаг, и большой красный круг на нем выглядел будто глаз, который никогда не закрывается и наблюдает за нами. За окном уже начинались сумерки, и все вокруг казалось серым.

Военный полицейский, невысокий лысый человечек, оторвался от работы и поднял голову:

– Обращайтесь ко мне «господин». Я представитель кэмпэйтай, вы должны выказывать мне уважение.

– Да, господин, – сказала Су Хи по-японски.

– Покажите мне ваше предписание, – потребовал военный полицейский, протянув руку. Он взял наши бумаги, просмотрел их и кивнул. – Да, вы пришли куда следует. Скоро приедет грузовик, который отвезет девушек на обувную фабрику. Подождите там вместе с остальными. – Он указал в угол, где на полу сидели еще пять девушек. Мы с Су Хи подошли и сели с ними рядом.

Чтобы добраться до Синыйчжу, мы целый день шагали по земляной дороге и пришли в город уже к закату. Папа говорил, что когда-нибудь отвезет меня в Синыйчжу, но не успел исполнить обещания до своего ухода. Я думала, что в городе повсюду стоят высокие сверкающие здания, блестящие автомобили мчатся по мощеным улицам, а по тротуарам ходят элегантные дамы с розовыми зонтиками, как в книгах, которые мы с родителями читали. Но когда мы оказались в Синыйчжу, я увидела только низенькие обветшавшие здания и шумные военные грузовики, проложившие глубокие колеи на земляных дорогах. А по улицам бродили сотни корейских рабочих, похожих на шелудивых псов, которых только что побили, и вот они плетутся домой.

Мы остановились возле меблированных комнат на краю города и спросили сидевшего на ступенях старика, куда нам идти с предписанием. Не поднимая головы, он показал куда-то вдаль по дороге.

– Военное командование, – сказал он. – Двухэтажный дом с японским флагом.

В конце концов мы отыскали внушительное оштукатуренное здание, над которым развевался японский флаг. Я его ненавидела. Он напоминал мне, что все мы японские подданные. Мы с сестрой зашли внутрь с предписанием, и какой-то солдат указал нам на стол военного полицейского.

Теперь мы сидели на жестком полу, ожидая грузовик, который отвезет нас на обувную фабрику, и я разглядывала других девушек. Они все были хорошенькие и молодые, и все нервно оглядывались. Я была младше остальных, и это заставляло меня нервничать. На всякий случай я подвинулась поближе к сестре.

Су Хи наклонилась к остальным девушкам и прошептала по-корейски:

– Вы тоже на обувную фабрику?

– Да, – кивнула в ответ светлокожая девушка постарше. – Так сказано в наших предписаниях.

– Я думала, фабрика тут, в Синыйчжу, – заметила Су Хи вполголоса, – а полицейский сказал, что нас повезут на грузовике.

– Тихо там! – крикнул военный, не вставая из-за стола. – Никаких разговоров!

Мы склонили головы и стали молча ждать, пока приедет грузовик.

* * *

Через час лысый военный полицейский подошел к нам вместе с каким-то японским солдатом. У солдата были темные глаза и тяжелый подбородок.

– Этот человек отвезет вас на обувную фабрику, – сказал военный полицейский. – Идите за мной.

Я рада была встать наконец с твердого пола. Мне хотелось есть, а еще больше – поскорее увидеть обувную фабрику и место, где мы будем жить. Мы пошли за солдатами на улицу. Солнце село, и улицы Синыйчжу окрасились в чернильно-черный цвет. Мы увидели большой зеленый грузовик с брезентовой крышей. Солдат с тяжелым подбородком помог нам залезть в кузов. Внутри были сложены ящики припасов и мешки с рисом и оставалось немножко свободного места, где и предстояло сидеть нам. Солдат протянул одной из девушек кувшин с водой и поднял задний борт кузова, а лысый военный полицейский ушел обратно в здание.

Мы сбились в кучку, уставившись друг на друга испуганными глазами. Со всех сторон над нами нависали ящики и мешки. Двигатель взревел, и грузовик покатился вперед. Кто-то из девушек взвизгнул. Мы ухватились друг за друга, чтобы не упасть. Грузовик ехал по улице, и через задний борт видно было, что мы выезжаем из города. Вскоре мы уже были в сельской местности и катили мимо ферм и рисовых полей. Огни Синыйчжу погасли вдали.

– Су Хи, – спросила я, – куда мы едем?

– Не знаю, – ответила сестра, – но вряд ли на обувную фабрику в Синыйчжу.

Светлокожая девушка постарше встряхнула головой.

– Я так и знала, что мы не туда поедем, – заявила она. – Моя мама сказала, что девушек нашего возраста посылают в Сеул работать на текстильной фабрике. Я сначала не хотела ехать, но мама сказала, что придется. И еще сказала, что там легкая работа и рису дают сколько хочешь.

Я наклонилась к ней – мне не терпелось узнать побольше. Поехать в Сеул было бы просто замечательно. Мне с самого детства хотелось увидеть этот большой город на реке Ханган, про который я читала в книгах. В Сеуле даже папа никогда не был. К тому же эта девушка сказала, что работа будет легкая.

Су Хи, похоже, слова соседки не особенно заинтересовали, и она притянула меня поближе к себе, а девушка спросила, как меня зовут.

– Я Чжэ Хи, – ответила я, – а это моя старшая сестра Су Хи.

– А меня зовут Чжин Сук, – произнесла она. – Моя мама сказала, что нам просто нужно выполнять приказы японцев, вот и все. – Чжин Сук обратилась к остальным девушкам: – Лучше слушайте меня и делайте, как я скажу. – Чжин Сук выглядела старше остальных, так что все, кроме Су Хи, кивнули. Мы молча поехали дальше, а над головами у нас покачивались ящики с продуктами и мешки с рисом.

Грузовик катился по дороге, а мы сидели, прижавшись друг к другу. Снаружи было темно, в небе поблескивали звезды. От паров бензина и тряски грузовика меня потянуло в сон. Я проголодалась, замерзла и устала. Я прислонилась к Су Хи, и она обняла меня. Кто-то пустил по кругу кувшин с водой. Когда он дошел до Су Хи, она не стала пить, а сразу сунула кувшин мне.

– Выпей и мою долю, сестричка, – шепнула она. – Я обойдусь.

Я сделала два глотка и передала кувшин дальше.

В конце концов я уснула.

* * *

Мне снился странный сон, в котором за мной гнался дракон с маминого гребня, а потом я вдруг резко проснулась. Грузовик остановился, снаружи стояла полная тишина. Все было темно, тихо и неподвижно. Я потерла глаза, стараясь проснуться.

– Где мы? – спросила я по-корейски. – Что происходит?

– Тс-с, тихо, а то нас из-за тебя пристрелят, – шепотом отозвалась Чжин Сук.

Из-за боковой стороны грузовика появился луч фонаря и уткнулся в нас. В его свете мы увидели тяжелый подбородок и густые брови водителя. Его широко распахнутые глаза казались безумными. Он выглядел как сказочный злодей из китайского кукольного представления. С грохотом откинув задний борт, он произнес:

– Ты, пошли со мной.

Я испугалась, что он обращается ко мне, но он схватил за руку высокую девушку, которую кто-то из наших спутниц называл Сон Хи.

– Остальным сидеть на месте, – рявкнул водитель, – а то я вам уши отрежу.

– Куда вы меня ведете? – воскликнула Сон Хи.

– Заткнись! – скомандовал солдат, мы услышали удар и сдавленный вскрик. Луч света исчез в темноте. Я прижалась к Су Хи и дрожала. Я чувствовала, что сестра тоже дрожит.

Где-то неподалеку от грузовика Сон Хи снова вскрикнула:

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Послышался еще один удар и звук рвущейся ткани.

– А ну заткнись! – заорал водитель. – Лучше привыкай, корейская шлюха.

Я старалась не слушать криков Сон Хи, но они врезались в уши, словно вой койота посреди ночи, когда кругом тишина и не на что переключиться. Через несколько минут Сон Хи перестала плакать, а водитель громко охнул. Потом он тяжело задышал и снова то ли охнул, то ли застонал. И наконец все стихло.

Через некоторое время в нас снова уткнулся луч фонаря. Мне было ужасно страшно. Я высматривала поверх откинутого борта грузовика, куда бежать, если водитель придет и за мной, но видела только сплошную тьму. Я плотно-плотно прижалась к Су Хи, глотая слезы. Все девушки сидели неподвижно. Водитель впихнул Сон Хи в грузовик, она упала рядом со мной и свернулась клубком, будто кошка, которая пытается защититься от холода. Платье у нее было порвано, волосы свисали спутанными прядями на лицо. По подбородку стекала струйка крови.

Водитель захлопнул задний борт и пошел вперед. Заработал двигатель, и грузовик рывком двинулся с места.

Он ехал дальше, мы сидели в темноте, и одна девушка заплакала.

– Ты же говорила, что все будет в порядке, – сказала она Чжин Сук.

Чжин Сук выглядела такой же напуганной, как мы все. Она ничего не ответила. Еще две девушки заплакали. Я тоже собиралась, но не успела: Су Хи притянула меня к себе и прошептала:

– Не плачь, Чжэ Хи. Мы должны быть сильными. Мы должны быть сильными, а не то нам конец.

Вот тогда-то я и поняла, что моя жизнь изменилась навсегда. Мне впервые потребовалось быть сильной. До тех пор обо мне всегда заботились родители и Су Хи, а я ни о чем не беспокоилась. А теперь я оказалась в таком месте, которое вчера и представить себе не могла. Придется делать, как сказала Су Хи. Так что я подавила слезы и почувствовала, что становлюсь немного жестче внутри. Я подтянула к груди колени и сжалась в комочек, как Сон Хи. Я подумала о гребне с двухголовым драконом и понадеялась, что, если буду сильной, дракон меня защитит и избавит от судьбы Сон Хи.

Но грузовик ехал дальше к своей цели, и я подумала: а может, от гребня нет никакого толку. Мама же сказала, что ее он не защитил. Может, это просто безделушка, которую она купила в Синыйчжу, а историю про мою прапрабабушку выдумала, чтобы нам с Су Хи было не так страшно покидать дом.

Может, гребень с двухголовым драконом, спрятанный в заплечном мешке Су Хи, совсем ничего не значил.