Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Два года спустя

Я в очередной раз задержалась вечером на работе, в здании штаб-квартиры временного правительства. Я сидела за столом и переводила на корейский английские документы для встречи, которая проходила двумя этажами выше. Встречались делегации Юга Кореи, находившегося под контролем американцев, и Севера, который контролировали русские. Две стороны пытались урегулировать разногласия и объединить Корею под властью одного правительства. Встреча длилась уже третий день, и, если верить Чжин Мо, одному из делегатов Севера, дела шли так себе. Мой стол стоял в центре отдела переводов. На этаже уже было темно, освещалась только часть помещения вокруг меня. Господин Чхи ходил взад-вперед у меня за спиной, читая вслух наши переводы.

Я уже успела узнать, что господин Чхи получил высшее образование в Англии и до войны жил в Лондоне. Когда началась Вторая мировая, он не смог вернуться в Корею и на время бомбежек застрял в Лондоне. Когда война закончилась, он приехал обратно к семье в Пхеньян. Как образованному человеку, хорошо говорившему по-английски, временное правительство поручило ему руководить отделом переводов.

Когда я только начала работать в его отделе, господин Чхи очень сердился, что друзья Чжин Мо подсунули ему такую юную сотрудницу. Первые полгода он давал мне лишь маловажные документы на японском. Я научилась очень хорошо их переводить, и вскоре господин Чхи понял, что я не так уж бесполезна. Он дал мне несколько книг на английском и посоветовал заниматься по ним.

И я взялась за учебу. Я твердо решила оставить позор Донфена в прошлом и отчаянно стремилась доказать, что способна не только лежать на спине и позволять себя насиловать. И разочаровать Чжин Мо мне тоже не хотелось. Так что я старательно учила английский.

Я занималась каждый день, засиживалась допоздна, даже когда глаза совсем слипались. Ежедневно я запоминала десятки новых слов, изучала их значение и точное произношение, вникала во все детали английской грамматики. Я читала на английском все, что только могла найти. Даже за едой я обычно клала перед собой книжку. Два-три раза в неделю я бегала в кино – смотрела фильмы на английском с корейскими субтитрами. «Унесенных ветром» я видела четыре раза, и три раза прочла одноименную книгу на английском, делая заметки на полях почти на каждой странице. Я практически наизусть выучила учебник по английской грамматике, который мне дал Чжин Мо. Двуязычными словарями и словарем синонимов я пользовалась так часто, что они рассыпались на отдельные страницы. Я внимательно слушала господина Чхи и переводчиков, когда они говорили по-английски.

Кроме того, у меня действительно был талант. Такие вещи трудно объяснить, но стоило мне один раз услышать слово, и я запоминала его значение, верное произношение и все, что касалось употребления. Некоторые говорили, что я гений, – может, так оно и было, но они не видели, сколько труда я вложила в изучение языка.

Вскоре я выучила английский лучше всех в отделе переводов. Я так хорошо справлялась с работой, что господин Чхи сделал меня ведущим переводчиком.

И все равно мне регулярно снились кошмары про станцию утешения. Ночью я часто просыпалась в холодном поту. Я снова ясно видела, как пулемет в тот последний ужасный день расстреливает моих корейских сестер. Снова чувствовала, как жжет бедра там, где бил меня лейтенант Танака, как болит между ногами после изнасилований, которым меня подвергали полковник Мацумото и сотни солдат. И я каждый день скучала по своей сестре Су Хи. Про Донфен я забывала, только когда смотрела кино или учила английский. Наверное, именно поэтому я так старалась.

И вот я сидела за столом, а господин Чхи шагал взад-вперед у меня за спиной. Он читал документ, который мы перевели для делегатов наверху.

– А это что значит? – спросил он, надевая на нос очки для чтения. – «Диктатура пролетариата, через которую может быть осуществлено обобществление средств производства».

– Одна из основ коммунистического правления, – пояснила я. – Это значит, что рабочие создадут правительство, которое будет контролировать экономическое производство ради всеобщего блага.

– А почему это называется диктатурой? – поинтересовался он.

– Идею высказал Маркс, – ответила я. – Он считал, что рабочие должны полностью забрать контроль у капиталистов, чтобы добиться более справедливой экономики.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился господин Чхи, покачав головой. – Впрочем, неважно, – махнул он рукой. – Давай лучше скорее закончим с переводом, его уже ждут.

Мы продолжили работу, обсуждая варианты отдельных фраз и слов. Когда сложился окончательный вид перевода, я записала его и протянула господину Чхи. Он начал читать текст, попутно заметив:

– Тебе придется остаться: может, они опять всю ночь будут заседать.

Я поклонилась и сказала, что обязательно останусь. Он устало улыбнулся в ответ и поспешил наверх – отнести документы делегации, которая их уже ждала.

Я опустила голову на руки, закрыла глаза, и в голове тут же беспорядочно замелькали корейские и английские слова. Вскоре меня сморил беспокойный сон.

* * *

– Чжэ Хи! – услышала я сквозь снившуюся мне невозможно длинную очередь японских солдат. – Просыпайся! Пора идти! – Я заставила себя открыть глаза и подняла голову. Вместо японских солдат на станции утешения я увидела склонившегося ко мне Чжин Мо.

– Ты опять уснула, – сказал он. – Вставай, нам пора. Ки будет беспокоиться.

Я пошла рядом с Чжин Мо по пустым улицам – от штаб-квартиры временного правительства до его дома было шесть кварталов. С тех пор, как я получила работу, мы с Чжин Мо почти каждый вечер возвращались вот так вместе домой.

Сначала мне неловко было находиться наедине с мужчиной, который не был мне мужем. Но постепенно я поняла, что Чжин Мо мягкий и добрый человек. Беседы с ним часто напоминали мне давние разговоры с отцом. А его пламенная любовь к Корее и стремление найти новую форму правления были очень заразительны. Рядом с ним я оживала, испытывая неведомые раньше чувства.

Мы шли по прохладным весенним улицам, и я спросила:

– Как прошла сегодняшняя встреча?

Чжин Мо вздохнул. Глаза у него в последнее время сильно запали, он начал горбиться, и меня это тревожило.

– Не очень хорошо, – произнес он негромко. – Обе стороны считают, что имеют законное право управлять всем полуостровом, и никто не хочет уступать.

– И что будет дальше?

– Если американцы и русские оставят нас в покое, может, нам и удастся о чем-то договориться, – сказал он. – И те и другие согласились уйти в этом году, если мы сможем образовать единое правительство. Но русские хотят коммунистическое правительство, а американцы такого не потерпят. Они намерены любыми силами не допустить коммунизма в Корее. Получается тупик.

Какое-то время мы шли молча. По правую руку от нас лежал парк, машин на улице почти не было. Дул легкий ночной ветерок.

– А какая сторона, по-твоему, права? – спросила я и сразу об этом пожалела. Опять я задавала слишком много вопросов, и особенно неуместно такое поведение было в Пхеньяне: здесь не одобрялось подобное любопытство. Но Чжин Мо это, похоже, не беспокоило.

– Раньше я думал, что прав Север, – ответил он. – Именно на севере родилась Корея. У нас здесь больше промышленности, чем на юге. И, как ты знаешь, я верю, что нам лучше подходит социалистический строй. Но важнее всего объединение под властью единого правительства. Мы были разделены надвое на протяжении всей нашей истории: Север был союзником Китая, Юг поддерживал Японию. Теперь у корейцев есть шанс стать единым народом, если наше разделение не продолжат русские и американцы.

– И что же делать?

– Я вносил предложения на этот счет, но мои товарищи не желают слушать. Они несгибаемы. Они не идут на компромисс и, по-моему, ошибаются. – Чжин Мо приподнял бровь. – Это все, конечно, должно остаться между нами.

Я кивнула, радуясь тому, что он мне доверяет, и подтвердила:

– Разумеется.

Когда мы приблизились к дому, перед входом стояла черная машина с водителем внутри. Чжин Мо нервно оглянулся на автомобиль, потом быстро открыл дверь. Я поспешила за ним.

Мы с Чжин Мо разулись и вошли в гостиную. Ки Су сидела на тахте, поджав под себя ноги. Глаза у нее были красные. Рядом с Ки Су на тахте лежало ее зимнее пальто, на полу стоял чемодан. Их с Чжин Мо двухлетний сын Сук Чжу лежал, прислонившись к матери, и спал. На нем было дорожное пальто.

Чжин Мо увидел чемодан и замер.

– Что это значит? – спросил он.

– Я не могу больше так рисковать, Чжин, – сказала Ки Су. – Я уезжаю и забираю Сук Чжу.

– О чем ты? В чем тут риск? – удивился Чжин Мо.

Малыш Сук Чжу уткнулся лицом в бок матери и что-то промычал.

Ки Су сказала:

– Я не хочу сейчас говорить об этом. Ты разбудишь Сук Чжу.

– Если ты уезжаешь, то когда же мы поговорим? – возразил Чжин Мо, стараясь не повышать голос.

Сук Чжу открыл глаза и потянулся ручонками к матери:

– Мама?

Я шагнула вперед:

– Давайте я возьму его, чтобы вы могли поговорить.

Ки Су бросила на меня сердитый взгляд, но позволила взять ребенка.

Сук Чжу обхватил меня руками за шею, и я понесла его к себе. Зайдя в комнату, я закрыла за собой дверь. Комнатка у меня была маленькая, но все равно вдвое больше моей каморки на станции утешения. Окна не было, но зимой тут сохранялось тепло, а в жаркие летние месяцы – прохлада. В комнате стояли низкая кровать, деревянный стул и маленький столик с лампой и зеркалом. Стены были бежевые, оштукатуренные, а на деревянном полу лежал простой коврик. Я проводила здесь много времени: читала, изучала английский и спала, когда уже не оставалось сил на книги. Я хорошо знала эту комнату – всю, кроме потолка. Не представляла себе, беленый он, деревянный или вообще из чистого золота. Я отказывалась на него смотреть, потому что при взгляде снизу вверх на потолок мне сразу вспоминалось все, что со мной творили в моей комнате на станции утешения.

Я села на кровать и прижала к себе теплое тельце Сук Чжу. За последние полтора года я полюбила этого малыша как родного. Меня радовало все: как он цеплялся за мой палец, когда ему было всего несколько дней, как делал первые шаги, говорил первые слова; радовали лукавая детская улыбка и глаза мальчика, добрые и умные, как у его отца. Сердце ныло от мысли, что Ки Су его заберет и я больше не увижу Сук Чжу. Я прижала мальчика к себе еще крепче.

Он снова уснул, а из гостиной донеслись голоса Чжин Мо и Ки Су. Сначала они спорили тихо, и я старалась не прислушиваться, но чем дальше, тем громче говорили супруги. Чжин Мо и Ки Су часто ругались, иногда их споры были очень бурными. Я в таких случаях всегда уходила к себе, закрывала дверь и старалась отвлечься. Но сейчас Ки Су грозилась уйти, и я чувствовала, что скандал выйдет серьезный.

– Я говорила, что этим людям бесполезно объяснять, Чжин! – воскликнула Ки Су. – Все закончится кровавой диктатурой, как в России при Сталине!

– Я стараюсь действовать осторожно, Ки. Нельзя же не попытаться.

– Ты слишком часто шел на компромиссы.

– Слушай, русские обещали уйти через несколько месяцев. Тогда все будет по-другому.

– По-другому? Чжин Мо, твой вождь убивает людей! Когда русские уйдут, станет только хуже.

– На Юге тоже убивают диссидентов, Ки.

– И что, раз и на Юге убивают, тогда в здешнем терроре нет ничего страшного? А если убийцы придут к нам? Что будет, если они и тебя сочтут диссидентом?

– Я на них работаю. Нам они ничего не сделают.

– Зря ты так уверен. У тебя есть враги. Ты выбрал не ту сторону.

– Не я один. И я не перестану пытаться добиться компромисса. Только так удастся объединить народ. Нельзя сдаваться. Все еще может получиться.

На какое-то время воцарилась тишина, и я уже решила, что спор закончился. Но вдруг раздался звон бьющегося фарфора. Сук Чжу у меня в руках дернулся, но не проснулся.

– Опять ты со своими идеалами! – крикнула Ки Су.

– Давай потише, Ки.

– Не буду! Ты еще год назад обещал от нее избавиться!

– Ей некуда идти. И потом, она любит Сук Чжу, а он ее. Я не могу ее просто выгнать.

– Я говорила тебе, что не позволю ей жить у нас!

– Ки Су, между нами ничего не было.

– Да мне наплевать. Давай, живи себе со своей красоткой чхинильпха, со своей шлюхой для утешения.

Вот они и прозвучали, эти слова: «шлюха для утешения» и чхинильпха. Все тело заныло, и меня переполнили воспоминания о станции утешения: столб во дворе, моя крошечная вонючая каморка, пулемет в тот последний ужасный день. Я чувствовала себя грязной. Я никому не рассказывала, чем занималась в Донфене. Как всплыл секрет, который я хранила почти два года? Откуда они узнали?

Я крепко прижала Сук Чжу к себе, словно это могло мне помочь удержаться в настоящем моменте, в Пхеньяне, а не на станции утешения. Мальчик захныкал, и я ослабила объятия. В гостиной опять что-то разбилось. Сук Чжу дернул головкой и начал просыпаться.

– Замолчи, Ки! – воскликнул Чжин Мо в гостиной. – Мы должны друг другу помогать!

– Можно подумать, ты именно поэтому ее не прогоняешь.

– Ты о чем?

– Ты знаешь, о чем я.

– Ладно, уезжаешь – уезжай.

– Пойду заберу Сук Чжу.

Я услышала шаги в направлении моей комнаты и прижала ребенка к себе. Дверь распахнулась, Сук Чжу проснулся. Ки Су выхватила сына у меня из рук и вышла обратно в гостиную. Подхватив пальто и чемодан, она шумно покинула квартиру вместе с сыном.

* * *

Я долго сидела на постели, подтянув колени к подбородку. Я чувствовала себя очень грязной; хотелось пойти в ванную помыться. Фраза Ки Су «шлюха для утешения» звенела у меня в ушах. Я больше двух лет ее не слышала. Прикрыв уши ладонями, я попыталась прогнать эти слова, но они остались со мной, как и оскорбления, которыми меня осыпали каждый день на станции утешения.

Наконец я встала, приоткрыла дверь и выглянула в гостиную. Чжин Мо сидел на стуле в тени, глядя в никуда. За окном легонько покачивались на ночном ветру ивы.

Я пошла в кухню, взяла метлу и совок и начала подметать осколки разбитого селадонового горшка.

– Оставь, – сказал Чжин Мо из темноты, – я сам.

Я положила метлу и ушла обратно к себе. Закрыв дверь, я села на постель, и меня снова окружили кошмары Донфена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Неси его наверх, а мы начнем второе, – велел господин Чхи. – Быстрее!

Я схватила официальное заявление, только что переведенное нашим отделом, и побежала по лестнице на четвертый этаж правительственного здания. Был полдень, и в штаб-квартире кипела жизнь. В отделе переводов кто-то работал с документами, кто-то разговаривал по телефону. Люди сновали от стола к столу с папками документов. Но все сотрудники остановились и уставились на меня, когда я побежала с бумагами наверх.

Поднимаясь по лестнице, я думала о том, что совещание на четвертом этаже, похоже, обречено – а с ним и шанс объединить Корею. Официальное заявление делегации Юга, которое я держала в руке, гласило, что национальные выборы будут проведены согласно указаниям ООН, даже если Север это не устраивает. А еще там говорилось, что, с точки зрения Юга, выборы определят, кто имеет право управлять всей Кореей – и Севером, и Югом.

Отдел переводов лихорадочно работал над переводом ответного заявления от делегации Севера. Там говорилось, что Север не признает результаты выборов на Юге: делегаты считали, что американцы подтасуют результаты, чтобы поставить у власти свою марионетку Ли Сын Мана. Еще там сообщалось, что Север проведет выборы отдельно, под контролем Советского Союза. И, как и Юг, Север считал, что именно его выборы определят, кому управлять всем полуостровом. Сложилась патовая ситуация, как и боялся Чжин Мо.

Добравшись до четвертого этажа, я побежала к огромному двухъярусному аванзалу Большого зала заседаний, обшитому панелями из красного дерева. В Зал заседаний вели гигантские деревянные двери, за которыми проходил спор на повышенных тонах. В аванзале за письменными столами сидели чиновники, копаясь в бумагах и негромко переговариваясь. Когда я вошла, все они подняли головы. Я пошла к столу у самого входа в Зал заседаний, поклонилась сидевшему там человеку и протянула перевод. Суровый чиновник взял заявление, прочел его и спросил:

– А где от Севера?

– Простите, – сказала я, снова кланяясь, – еще не перевели. Скоро будет.

Вдруг огромные двойные двери распахнулись, и из зала вышла группа мужчин с портфелями. Они шагали как на параде, решительно глядя только вперед, и я поскорее отскочила в сторону, пропуская их. Половина чиновников в аванзале вскочила на ноги, быстро собрала бумаги в портфели и побежала за делегацией Юга.

В Большом зале у двери стояли Чжин Мо и другие представители Севера, глядя вслед ушедшим. Чжин Мо в растерянности взъерошил себе волосы. Какой-то чиновник поинтересовался:

– Ну и что нам теперь делать?

Чжин Мо и остальные повернулись к главному делегату. Тот сказал:

– Выпускаем наше заявление.

Чжин Мо пошел к своему столу и сложил бумаги в портфель, а потом направился к выходу из аванзала. Проходя мимо меня, он бросил:

– Идем домой.

* * *

– Все кончено, – сказал Чжин Мо, когда мы сидели на скамейке в парке перед нашим домом. На лице у него появились новые морщины, круги под глазами стали темнее прежнего, и меня беспокоило его здоровье. – Никакого примирения не будет. Теперь Корея официально разделена надвое.

Был прекрасный весенний день. Знаменитые огромные пхеньянские ивы покрылись листьями. Они напоминали огромных зеленых демонов, тянущих тонкие лапы к земле. Солнце стояло высоко, было тепло, но из-за печали на лице Чжин Мо мне казалось, что сейчас середина зимы.

– Ты сделал все, что мог, – сказала я, повернувшись к нему.

Он поморщился.

– И этого оказалось недостаточно. Теперь объединить Корею можно лишь через гражданскую войну. И поскольку в деле замешаны американцы и Советский Союз, столкновение может привести к очередной мировой войне. А у них обоих еще и ядерное оружие есть. Дураки! Почему они меня не послушали? – Он закрыл глаза и покачал головой.

Мне было нечего ответить. Я читала о мировом конфликте, который называли холодной войной, и знала, что Корея представляет собой важное поле боя в этом противостоянии. И про атомные бомбы, способные уничтожать целые города, я тоже читала. Но неужели Корея станет поводом для новой мировой войны? Наверняка Чжин Мо преувеличивает.

Чжин Мо уставился на собственные руки. Он был очень красив, с гладкой кожей и блестящими черными волосами. Меня расстраивало, что он больше не улыбается. Я задумалась, чем вызвана его грусть: поражением в борьбе за единую Корею или потерей жены и сына.

– Ты что-нибудь слышал о Ки Су? – спросила я. Может, и не стоило – я опять задавала слишком много вопросов, – но мне хотелось знать.

Чжин Мо покачал головой:

– Ничего не слышал. Но она не передумает.

– Мне очень жаль, Чжин Мо.

Он повернулся ко мне:

– Я все никак не мог решиться тебя спросить, Чжэ Хи. Многое ты слышала из нашей ссоры в ту ночь, когда ушла Ки Су?

Я посмотрела на ивы в парке и ответила:

– Всё.

– То есть ты знаешь, как она тебя назвала.

Вот тут я поняла, что две недели назад правильно расслышала слова Ки Су. Она назвала меня шлюхой для утешения и чхинильпха. Похоже, супруги давно знали секрет, который я так отчаянно пыталась скрыть.

Я сгорбилась и уставилась себе под ноги. Очень хотелось куда-нибудь спрятаться.

– Откуда ты узнал? – спросила я.

– Я понял с самой первой нашей встречи, – ответил он. – Ты сказала, что работала на обувной фабрике в Синыйчжу. Но там не было обувной фабрики, Чжэ Хи. Вот так жестоко шутили японцы: когда они объявляли, что посылают девушку на обувную фабрику, это значило отправку на станцию утешения. Когда ты сказала, что работала на фабрике, я понял, что ты была женщиной для утешения.

Я почувствовала себя глупой, что не знала об этом. Обувная фабрика. Очень символично. Японцы словно снова меня топтали. Я выдохнула со всхлипом:

– Прости, что соврала. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал.

Чжин Мо повернулся ко мне.

– Я рассказал Ки только потому, что она требовала тебя выгнать. Заявила, что не потерпит старорежимного брака[9]9
  В старой Корее мужчинам разрешалось заводить официальных наложниц.


[Закрыть]. Я думал, она тебя пожалеет, когда узнает о твоих страданиях, но она только еще больше рассердилась.

– Нас заманили туда обманом, – торопливо пояснила я. – Японцы прислали указание, что мы с сестрой должны явиться на работу на обувную фабрику. Мы не знали, что нас пошлют на станцию утешения. Мы не чхинильпха. Мы не хотели этим заниматься. Нас заставили. Иначе нас расстреляли бы.

– Я знаю, – сказал Чжин Мо. – Знаю. Десятки тысяч девушек силой пригнали на японские станции утешения. Тебе нечего стыдиться.

Нечего стыдиться? Теперь, когда я поняла, что Чжин Мо все это время знал мой секрет, стыд просто поглотил меня. Все, что я делала за прошедшие два года, показалось бессмысленным. Я не ценный сотрудник временного правительства, не честная гражданка Кореи. Я чхинильпха, шлюха для утешения, позволявшая японцам пользоваться собой, как туалетом.

И Чжин Мо знал, чем я занималась! Я была не в силах на него смотреть.

– Мне лучше уйти, – сказала я. – Найду другое жилье. Так будет правильно. – Я встала со скамьи. Мне хотелось со всех ног убежать куда-нибудь, где никто не знает о моем прошлом.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – возразил Чжин Мо. Он легонько коснулся рукой моего плеча. От его прикосновения в памяти у меня всплыли образы мужчин, которые два года подряд били и насиловали меня, и я дернулась.

Он поспешно убрал руку и произнес:

– Извини. Чжэ Хи, обещаю, что никогда не сделаю тебе больно.

Я знала, что не сделает. Моя реакция была инстинктивной, и я почти сразу о ней пожалела. Слова Чжин Мо: «Я не хочу, чтобы ты уходила» – дали мне точку опоры, и я уже не стремилась сбежать. Я мечтала продолжить работу. Мечтала быть честной гражданкой. А еще я мечтала о Чжин Мо.

Я снова села на скамью.

– Мне очень жаль, что из-за меня ушла Ки Су, – сказала я.

– Она ушла не из-за тебя, а из-за меня, – ответил Чжин Мо. – Мы друг другу не подходили. Я идеалист, она циник. Я стремился объединить Корею, и для меня это было важнее всего, включая семью. Я не изменюсь, Чжэ Хи, и она тоже.

Чжин Мо посмотрел себе под ноги. Я все еще чувствовала то место на руке, где он дотронулся до меня. Я надеялась, что он опять ко мне прикоснется, и тогда уже я не отшатнусь. Через несколько секунд я спросила:

– Так что, мне остаться?

– Да, – сказал он. – Пожалуйста.

Мы пошли среди огромных пхеньянских ив по направлению к дому и больше ничего друг другу не сказали.

* * *

Я уже давно мечтала о том, как выйду замуж за Чжин Мо. Представляла себе, как мы гуляем вдвоем по большому бульвару Пхеньяна или вместе ходим в кино, как другие пары. Я воображала, что у нас будет ребенок или даже два, фантазировала о том, как мы будем счастливы в квартире у парка – как мои родители были счастливы на нашей ферме. Да, я часто об этом думала, но даже не надеялась, что такая жизнь может стать реальностью.

Но тем вечером, когда я собралась ложиться спать, мне показалось, что атмосфера в квартире изменилась. Странно, но я была даже рада, что Чжин Мо знает мою ужасную тайну. По его словам, мне нечего было стыдиться, хотя мне не верилось, что такой человек, как Чжин Мо, действительно так думает. И все-таки он попросил меня остаться…

Я постелила чистое постельное белье и встала перед зеркалом, расчесывая волосы гребнем с двухголовым драконом. Дверь в гостиную я оставила открытой. Чжин Мо разжег огонь в камине, и квартиру наполнило приятное тепло.

И тут в зеркале я увидела у себя за спиной Чжин Мо. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня. В животе у меня екнуло. В памяти опять всплыли кошмары со станции утешения, но я их отогнала. Я положила гребень на столик и повернулась к Чжин Мо. Наши взгляды встретились, и сердце у меня отчаянно заколотилось. Он подошел, встал лицом к лицу со мной и погладил меня по волосам. Прикосновение было очень нежным, и я не только не отшатнулась, но и прижалась щекой к его руке и закрыла глаза. Он провел ладонью мне по плечу, потом по руке. И остановился. Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на мой гребень.

– Какой красивый, – сказал он и взял гребень в руки. Когда Чжин Мо его рассмотрел, рот у него приоткрылся в изумлении. – У дракона две головы и по пять пальцев на лапах, – прошептал он.

– Да, – сказала я. – Эта вещь давно хранится у нас в семье.

– Насколько давно? – спросил он.

– Несколько поколений.

Он снова посмотрел на гребень, потом со слабой улыбкой протянул его мне и вернулся в гостиную.

Я не понимала, почему Чжин Мо не остался у меня. Я мечтала, чтобы он снова меня коснулся, чтобы занялся со мной любовью. Я пошла за ним с гребнем в руке.

– Что случилось? – спросила я. – Почему тебя так заинтересовал мой гребень?

Чжин Мо сел на стул, а я устроилась на тахте напротив него. В камине трещал огонь. Когда Чжин Мо спросил меня, что я знаю о гребне, я пересказала ему историю, которую мама когда-то поведала нам с Су Хи, как женщины нашей семьи поколениями передавали гребень своим дочерям. А потом я рассказала, как мать дала гребень Су Хи, а сестра на станции утешения передала его мне.

– И он все это время был у тебя? – спросил Чжин Мо.

– Да. А в чем дело? Пожалуйста, объясни.

Ответил он не сразу, и я подумала, что он сердится, поскольку я не сказала ему про гребень.

Наконец он произнес:

– Как ты знаешь, дракон – очень могущественный символ. Но дракон с двумя головами в Корее имеет особое значение. Видишь, его головы смотрят в разные стороны, на восток и на запад. Голова, которая глядит на восток, охраняет Корею от Японии, а та, что смотрит на запад, – от Китая. А еще дракон защищает своих владельцев, чтобы они могли служить Корее.

Я пододвинулась ближе к Чжин Мо. У меня сразу возникло много вопросов, но я молчала, позволяя ему продолжать.

– Когда японцы аннексировали страну, они запретили любые изображения дракона, – объяснил он. – Они заявили, что теперь мы японцы и нам не нужна защита от Японии. Находя предметы с таким изображением, оккупанты уничтожали их и арестовывали владельцев. Считалось, что ни одна такая вещь не сохранилась.

– Я не знала. Наверное, гребень очень ценный.

– Ценный? – повторил он. – Он вообще не имеет цены. – Чжин Мо зачарованно уставился на гребень.

Я тоже посмотрела на дракона.

– А ты в это веришь? – спросила я. – В то, что дракон может кого-то защитить?

Чжин Мо покачал головой, потом пожал плечами:

– Я образованный человек и верю в науку, в историю, в наблюдения и тщательный анализ. Я не склонен к предрассудкам. При обычных обстоятельствах я бы только посмеялся. Но теперь, честно говоря, уже не знаю, во что верить. – Он глянул на меня и приоткрыл рот, будто собираясь что-то добавить, но вместо этого только улыбнулся и произнес: – Лучше пойду лягу. Я очень устал.

Внутри у меня все оборвалось. Я мечтала, как он придет ко мне в комнату, но теперь поняла, что этому не бывать. Во всяком случае, сегодня. Или даже никогда. Глупо было надеяться.

– Да, – сказала я, – я тоже устала.

Я сжала гребень в руке, поклонилась и пожелала Чжин Мо спокойной ночи, после чего пошла к себе и закрыла дверь. Гребень я спрятала в подкладке старого чемодана, который дал мне Чжин Мо. Я свернулась в постели клубочком, натянула одеяло до подбородка, и меня вновь охватило знакомое чувство вины, как в тот первый день, когда полковник Мацумото меня изнасиловал.

Дракон защищает своего владельца, чтобы он мог служить Корее, сказал Чжин Мо. Я закрыла глаза. Он не защитил ни маму, ни меня. Я была женщиной для утешения. И уж конечно, человек вроде Чжин Мо никак не мог полюбить такую, как я.