Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Десять лет спустя, ноябрь 1964 года. Сеул, Южная Корея

Сидя у невысокого столика в своей новой квартире на шестом этаже дома номер 315, я с гордостью смотрела на дочку. Су Бо взяла сумку с книгами, натянула пальто и пошла к двери. Ей вот-вот должно было исполниться пятнадцать, она все еще была слишком худенькая, но постепенно фигура у нее начинала становиться женственной. Су Бо не суждено было стать сильной, как я, или талантливой, как Чжин Мо, но она много занималась в школе и хорошо училась.

Устроить ее в школу оказалось не так-то легко. Поскольку у Су Бо не было отца, ее не внесли в семейный реестр. Мне пришлось пойти в местную начальную школу и дать взятку, чтобы ее приняли. Когда настало время поступать в среднюю школу, я заставляла Су Бо часами готовиться к экзаменам, и она хорошо их сдала. Директор средней школы ее принял, решив, что девочка наверняка числится в реестре. Скоро уже надо было сдавать экзамены в старшую школу: я надеялась, что Су Бо сможет их выдержать, но задания там будут труднее, и уж теперь-то точно проверят семейный реестр. Без записи в нем Су Бо не примут, и на этом ее образование закончится.

– Су Бо, нужно сказать маме «до свидания», – напомнила я, когда дочка открыла дверь.

– Ой, извини, – спохватилась Су Бо и поклонилась: – До свидания, мама, я ухожу в школу. – Она выбежала на лестницу.

Я улыбнулась, глядя ей вслед. Я никого так не любила, как дочку. Вот уже четырнадцать лет мы жили вдвоем. Мы выдержали ужасные испытания. Иногда я думала, что не сумею ее спасти. Но я старалась изо всех сил, и мы сумели пробиться. Я очень гордилась дочкой, и собой тоже. Я была ей хорошей матерью и знала это.

Я задумалась о том, насколько жизнь дочери отличается от моей. В возрасте Су Бо единственное образование, которое у меня было, я получила от матери: она научила меня читать и писать по-корейски, по-китайски и по-японски. Если бы не мой талант к языкам, я так и жила бы в нищете, хотя Южная Корея и расцвела после того, как генерал Пак Чон Хи сместил коррумпированное правительство Ли Сын Мана. А сегодня страна усердно создавала новую нацию, пока наши дети учились. Через несколько лет Су Бо станет взрослой в государстве с огромным потенциалом – но только если сдаст экзамены и если я сумею ее устроить в старшую школу.

Я засунула в сумку переводы, над которыми работала прошлым вечером. Мне очень нравилась должность в строительной компании «Гонсон», и я много работала над тем, чтобы быть хорошим переводчиком. Каждую неделю я ходила в библиотеку и брала там книги на японском, китайском и английском. Каждый вечер после работы я читала, как когда-то на первой своей переводческой работе в Пхеньяне. Когда получалось, я смотрела иностранные фильмы. Благодаря хорошему знанию иностранных языков я стала ценным сотрудником «Гонсона» и больше не воспринимала себя женщиной для утешения. Да, я два года позволяла японцам использовать меня и издеваться надо мной, но я переросла прошлую жизнь. Теперь я стала одной из миллионов гордых южнокорейцев, помогающих создавать великую нацию.

Сегодня я хотела прийти на службу пораньше. «Гонсон» рос вместе с остальной Южной Кореей, и у меня было много работы. Перед уходом я взяла черно-белую фотографию своей семьи, стоявшую на столе в новой рамке.

– Мама, папа, Су Хи, – сказала я лицам на фотографии, как делала каждое утро перед работой, – спасибо, что ваши духи мне помогают. Я всегда буду стараться чтить вас. – Поставив фотографию на стол, я вышла из дома и отправилась на службу.

* * *

Два года назад «Гонсон» переехал в четырехэтажное здание из стекла и стали в Итхэвоне. В Сеуле вовсю шло строительство, и «Гонсон» тоже развивался. Теперь тут работало несколько сотен людей, и новых сотрудников нанимали каждую неделю. Компания кипела энергией, и мне очень нравилось быть ее частью.

В вестибюле я поздоровалась с госпожой Мин.

– Доброе утро, госпожа Мин. Прекрасный денек, не правда ли? – Как и каждый день за прошедшие десять лет, она сделала вид, будто не замечает меня.

Когда я подошла к своему столу, господин Хан, старший юрисконсульт «Гонсона», уже стоял у двери своего кабинета, дожидаясь меня. Он уже полностью поседел, но все так же носил стильные синие костюмы. Сегодня господин Хан выглядел озабоченным. Он протянул мне стопку документов и сказал, что их надо перевести сегодня же.

– Это самая крупная сделка, которая когда-либо предстояла нашей фирме, – пояснил он. – Если мы получим хорошую ставку по этому займу, то сможем начать работать и в других отраслях и станем конгломератом, настоящим чеболем[12]12
  Южнокорейская схема финансово-промышленных групп, по которой построены Samsung, Hyundai, Daewoo и др.


[Закрыть]!

– Хорошо, я все сделаю, – сказала я с почтительным поклоном и отнесла документы себе на стол. – Когда закончим с японской версией, нужно переводить на английский?

– Нет, на английском документы не нужны. По этой сделке мы имеем дело только с японцами, американцев вмешивать не будем. Так или иначе, – добавил он с усмешкой, – банк «Диаси» очень хочет вести с нами дела. Надеюсь, они дадут нам хороший процент.

– Сегодня же все будет готово, – пообещала я.

– Отлично, – сказал господин Хан, деловито кивнув. – Да, кстати, представители банка приедут завтра утром. Нам понадобится ваша помощь в переводе. Вы хорошо понимаете японских мужчин.

Господин Хан ушел к себе и закрыл дверь, а я осталась сидеть за своим столом, кипя от гнева. Да уж, в японцах я разбиралась. Они были жестокими, безжалостными, самодовольными и предвзятыми. Даже атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки и семилетняя американская оккупация не излечили их от самовлюбленности. Но когда генерал Пак сверг корейское правительство, он отдалился от американцев и улучшил отношения с Японией. Теперь корейские предприятия обращались к японцам за помощью в развитии производства. Меня это возмущало. Почему мы ведем дела с бывшими оккупантами? Неужели никто не помнит, что они творили с нами? Со мной?

Я прикрыла глаза, и перед глазами у меня всплыло воспоминание о том, как во дворе станции утешения корейских девушек расстреливали из пулемета. Меня затошнило. Я хотела швырнуть договор на пол и выбежать отсюда, хлопнув дверью. Хотела явиться в Министерство иностранных дел Южной Кореи и рассказать, что со мной сделали японцы. Хотела достучаться до тысяч других женщин, которых, как я слышала, японцы тоже насиловали и мучили на станциях утешения.

Потом я вспомнила про Су Бо, про то, сколько она занималась, чтобы сдать экзамены. Вспомнила, как обещала предкам чтить их. Я подумала о своей новой квартире и о том, что теперь мне не приходится биться изо всех сил ради выживания. Так что я принялась за перевод договора. Я никуда не торопилась, заглядывала в словари и перепроверяла детали, чтобы добиться максимальной точности. Там, где в договоре приводились неоднозначные формулировки и господину Хану следовало соблюдать осторожность, я сделала пометки на полях.

После обеда я закончила перевод и отнесла документы господину Хану.

– Вы хорошо поработали, Чжэ Хи, – сказал он. – Не забудьте, завтра вы нам понадобитесь, чтобы переводить переговоры. Оденьтесь так, чтобы понравиться японцам. Вы же знаете их вкусы.

– Да, господин, – кивнула я, стараясь не выдать своего отвращения.

Когда начальник вернулся к себе в кабинет, у меня на столе зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Чжэ Хи, – сказал голос на том конце телефонного провода, – мне нужно тебя повидать после работы. Сможешь со мной встретиться?

Это звонил Чхве Чхоль Сон, один из старших менеджеров «Гонсона», который дружил с сыном основателя компании. Судя по всему, Чхоль Сон был в меня влюблен. Мы встречались уже почти два года: ходили обедать, а по выходным – в кино. Он всегда был со мной невероятно вежлив, но в последнее время стал намекать, что неплохо бы вывести наши отношения на следующую стадию.

– Сегодня не могу, Чхоль Сон. У меня завтра важная встреча.

– Я знаю про встречу с представителями банка «Диаси», но это тоже важно.

– И еще мне надо домой к Су Бо, – добавила я.

– Я заплачу за такси. Ты будешь дома в то же время, что и обычно.

– Ну хорошо, – сказала я, – только если ненадолго. Где встретимся?

Он попросил ждать его возле конторы на углу через двадцать минут. Я пообещала прийти и повесила трубку. За двадцать минут я перевела письмо американскому субподрядчику и положила его в исходящие. Потом надела пальто и направилась в вестибюль.

По пути вниз мне надо было пройти мимо машинописного бюро. Мун Ком, полная женщина средних лет, как раз в этот момент оторвалась от своей машинки.

– Ну что, Чжэ Хи, сегодня опять встречаешься с Чхве Чхоль Соном? – лукаво поинтересовалась она. – Когда ты уже выйдешь за него замуж и сделаешь из парня настоящего мужчину?

Остальные женщины тоже оторвались от печатных машинок и заулыбались.

– Он не красавчик, – продолжила Мун Ком, – но зарабатывает хорошо. Когда-нибудь он будет вице-президентом. Чего тебе еще надо?

Другие машинистки захихикали, прикрывая рты.

– Да зачем он мне? – отозвалась я, встряхнув волосами. – У меня есть все, что нужно. Мужчины всего лишь обуза для женщин. И потом, – добавила я громким шепотом, – от них плохо пахнет.

Женщины рассмеялись, не забывая прикрывать рот. Я улыбнулась им и пошла по лестнице вниз.

Когда я вышла из конторы, Чхоль Сон меня уже ждал. Он работал старшим менеджером финансового отдела, так что одевался хорошо, но это ему не помогало. Дорогой костюм и белая рубашка с красным галстуком плохо сидели на его костлявой фигуре. Кожа у него была рябая, а редкие волосы уже начали седеть.

Увидев, что я иду к нему, он покраснел и сказал:

– Чжэ Хи, рад тебя видеть. – Он жестом предложил мне пройтись по улице.

Вокруг нас люди спешили с работы. Воздух был сухой, но не слишком холодный для ноября. Чхоль Сон взял меня под руку.

– Может, пойдем в парк Намсан? – сказал он. – Я оплачу тебе такси домой. Ты не замерзла?

– Нет, все в порядке.

Мы прошли шесть кварталов до парка Намсан. Вокруг шло активное строительство. Тут и там появлялись новые офисные и жилые здания, торговые центры и рестораны. Линия горизонта Сеула была исчерчена десятками строительных кранов. Рабочие прокладывали новые улицы и тянули электросети. По свежеуложенному асфальту ездили сотни автомобилей, грузовиков и автобусов. Поговаривали о строительстве метро. Сеул непрерывно рос.

На ходу мы с Чхоль Соном беседовали о мелочах. Я чувствовала, что он нервничает, и постаралась помочь ему расслабиться. С самого первого свидания у нас так и повелось. Тогда он отвез меня на такси в дорогой новый ресторан возле реки Ханган и сначала нервничал и ужасно краснел, но я использовала свое умение разговаривать с мужчинами, чтобы его успокоить. С тех пор мы встречались почти каждые выходные, и Чхоль Сон стал меньше смущаться. Он рассказал, что происходит из состоятельной торговой семьи Сеула и после Второй мировой войны поступил учиться на бухгалтера. Во время Корейской войны он занимался поставками для южнокорейской армии, а последние девять лет работал на строительную компанию «Гонсон». Он мог гордиться своей должностью старшего менеджера и пользовался уважением, а впереди его ждало большое будущее.

Я рассказала ему про семейную ферму возле Синыйчжу, про то, как японцы забрали отца и сестру, как умерла мать. Я рассказала про отца Су Бо, свой побег на Юг и начало работы в «Гонсоне». Но я не рассказывала ему про два года в Донфене, службу на коммунистов и год работы в кичжичхоне. Я надеялась, что Чхоль Сон никогда об этом не узнает.

Мы зашли в парк Намсан с западной стороны. На востоке в лучах невысокого ноябрьского солнца виднелись изящные очертания горы Намсан. Молодые парочки гуляли по усыпанным гравием дорожкам. На открытом пространстве старик в белом медленно и плавно выполнял движения тхэккён[13]13
  Традиционное корейское боевое искусство.


[Закрыть].

На садовой скамье сидел сгорбившись мужчина в поношенном пальто. Когда мы проходили мимо него, он протянул руку, прося денег. Чхоль Сон пнул гравий на дорожке в его сторону и нахмурился.

– Зачем таких людей пускают в парк? – проворчал он.

– Ему некуда идти, – ответила я.

– Это портит образ Кореи, – заметил Чхоль Сон. – Лучше бы избавиться от всяких оборванцев.

Мне хотелось рассказать Чхоль Сону, как тяжело быть бедняком, но в Корее женщинам не полагалось спорить с мужчиной на публике. Кроме того, я боялась случайно проговориться о своем прошлом, поэтому промолчала.

Мы пошли дальше. Наконец Чхоль Сон отпустил мою руку.

– Чжэ Хи, – сказал он, сутулясь, – как… как сегодня дела на работе?

– Было очень много документов на перевод. Я занималась договорами для «Диаси».

– Это хорошо. Хорошо, – отозвался Чхоль Сон. – Завтра будет важная встреча.

Мы двинулись дальше. Еще какое-то время мы шли молча, но я видела, что Чхоль Сон очень нервничает. Наконец я сказала:

– В чем дело, Чхоль Сон? Ты же не просто погулять меня пригласил?

Он кивнул:

– Да, не просто так. Я хотел задать тебе важный вопрос.

– Понятно, – ответила я. – И о чем же?

Чхоль Сон провел рукой по лысеющей голове и покраснел. Потом он уставился на дорожку перед собой, будто вопрос, который он хотел мне задать, был зарыт где-то в гравии.

Я взяла его за руку и развернула к себе.

– Спрашивай, Чхоль Сон.

Он покачал головой.

– Мне хочется все сделать правильно, как положено настоящему корейцу, но у тебя нет отца, и я не могу спросить сначала его, приходится спрашивать сразу тебя, а так не полагается, и теперь я уже не помню, что собирался сказать.

Я легко коснулась его плеча:

– Просто спроси.

Он сделал глубокий вдох и выпалил:

– Чжэ Хи, для меня будет честью, если ты выйдешь за меня замуж. Я буду тебе хорошим мужем. – Он уставился на меня с таким волнением в глазах, будто от моего ответа зависело, жить ему или умереть.

Я посмотрела на Чхоль Сона и улыбнулась. Я его не любила, как любила Чжин Мо. Но он был хорошим человеком и очень хотел на мне жениться. Если я соглашусь, то стану уважаемой гражданкой новой преуспевающей Кореи. У Су Бо будет запись в семейном реестре, и она сможет пойти в старшую школу, а если повезет, то потом и в университет. С моим прошлым выйти замуж за успешного человека вроде Чхоль Сона – невероятная удача.

Я опустила взгляд.

– Да, Чхоль Сон, – сказала я, поклонившись. – Для меня будет честью стать твоей женой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

На следующее утро я надела платье, которое выгоднее всего подчеркивало мои стройные ноги, накрасилась ярче обычного и тщательно причесалась, поворачивая щетку, чтобы слегка подкрутить кончики волос. Я посмотрела на себя в зеркало. Даже в мои тридцать четыре года мужчины все еще смотрели мне вслед. Но мне противно было наряжаться для японцев. Меня от них тошнило.

Я вышла из дома номер 315 вместе с Су Бо. Мы попрощались на улице, и я проследила за тем, как дочь уходит в школу. Потом я плотнее закуталась в пальто – уже началась ноябрьская прохлада – и пошла на автобус. На ходу я постаралась прогнать чувство гнева в отношении японцев. В конце концов, впервые с Донфена я должна была стать почтенной женщиной, ведь прошлым вечером я согласилась выйти замуж за Чхоль Сона.

В квартале от моей автобусной остановки был магазин одежды. Я остановилась у окна и заглянула внутрь. В глубине магазина виднелись яркие свадебные ханбоки с длинными юбками чхима и блузами чогори. Один из нарядов был красный. Красный цвет мне шел. Сбоку были выставлены сложные церемониальные головные уборы и свадебные кушаки с яркими вышитыми цветами. Я прижалась плотнее к стеклу, чтобы лучше разглядеть модели. Сердце у меня заколотилось быстрее, когда я представила, как стою в красном ханбоке и держу за руку гордого Чхоль Сона, а вокруг собралась его семья и наши друзья из «Гонсона». Я с улыбкой вообразила взволнованную Су Бо в синем ханбоке и взгляды украдкой, которые будут бросать на нее юноши на свадебной церемонии.

Тут я услышала, как в четверти квартала от меня остановился автобус до Итхэвона. Я бросилась бежать и успела в последний момент: автобус уже собрался отъезжать. Я поблагодарила водителя, что подождал меня, а потом села в конце салона и тихонько посмеялась сама над собой: надо же, чуть не опоздала на автобус, засмотревшись на свадебные наряды.

Пока автобус пробирался через шумный район Ёндунпо, а потом выезжал в Итхэвон по новому мосту над рекой Ханган, я мысленно готовилась к предстоящей встрече. Работать на совещаниях с японцами было трудно. Они использовали прямой обман и неоднозначные высказывания, чтобы добиться преимущества. Хотя господин Хан и руководство «Гонсона» говорили по-японски, они рассчитывали на мою помощь, чтобы считывать язык тела собеседников и улавливать нюансы их высказываний. У меня это хорошо получалось, и сегодня я твердо решила не позволить японцам нас провести.

* * *

Строительная компания «Гонсон» спроектировала свой конференц-зал на четвертом этаже так, чтобы он производил впечатление на посетителей. Стены его были обшиты панелями из красного дерева, на полу лежал огромный китайский ковер, а за столом в западном стиле могли свободно разместиться двенадцать человек. Окна во всю стену выходили на бульвар, так что помещение заливал солнечный свет, делая убранство еще более ярким. Я стояла в углу, пока руководство компании занимало места за столом. Господин Хан адресовал мне очень серьезный взгляд, чтобы напомнить, насколько важна эта встреча. Я чуть склонила голову, показывая, что все понимаю.

В зал вошли три японца, представляющих банк «Диаси». Пока все здоровались и обменивались визитными карточками, чтобы продемонстрировать уважение друг к другу, я, скромно опустив взгляд, изучала обувь японских банкиров. У одного шнурки грозили вот-вот развязаться, и я поняла, что он будет вести переговоры небрежно. У второго были нечищеные туфли в пятнах грязи, и я решила, что его слова не будут иметь особого значения. На третьем были идеально начищенные и туго зашнурованные туфли. Вот его следовало опасаться.

Участвующее в переговорах руководство расселось за столом: японцы устроились спиной к окну, корейцы – напротив них. Все начали листать бумаги, делать пометки на полях, рассматривать партнеров через стол. Я стояла за корейцами, не поднимая взгляда от китайского ковра. Потом президент «Гонсона» встал и откашлялся, и все затихли. Президент произнес короткую речь на японском о том, что для компании большая честь получить возможность сотрудничать с такой уважаемой фирмой, как банк «Диаси». Меня резанули его слова о том, что Корее повезло найти в японцах столь добрых друзей.

Потом японский менеджер в грязной обуви встал, чтобы представить руководителя их стороны на переговорах. Такая игра на публику вызвала у меня улыбку. Президент «Гонсона» просто произнес приветственную речь, а вот японцам непременно надо было расхвалить своего руководителя. Надо признать, они умели добиваться преимущества.

Я шагнула вперед, готовясь переводить.

– Господа, – торжественно произнес менеджер, – вам очень повезло: сегодня с вами встретится один из старших руководителей банка «Диаси». Обычно он не занимается такими мелкими сделками. Однако, поскольку вы для нас новый клиент, он любезно согласился приехать. Он обладает большим авторитетом и недюжинным умом. Рад представить вам старшего вице-президента «Диаси» господина Танаку.

Я вся превратилась в сплошное внимание. Неужели я правильно расслышала? Он действительно назвал фамилию Танака? Я медленно подняла взгляд и посмотрела на старшего вице-президента, который как раз вставал, чтобы произнести речь. Когда я его увидела, сердце у меня замерло. На нем был дорогой черный костюм и галстук того же красного оттенка, что и круг на японском флаге. За прошедшие двадцать лет он немного располнел, а волосы поседели и начали редеть. Но острый нос, холодные внимательные глаза и общий властный вид никуда не делись. Это был он, лейтенант Танака из военной полиции. Я прямо-таки видела, как он похлопывает синаем о свои черные сапоги.

Я стояла в конференц-зале «Гонсона» опустив взгляд и дрожа. Дышать стало трудно, стены словно давили на меня. Ноги снова заболели там, где он избил меня в ту последнюю неделю в Донфене. Я крепко зажмурилась и заставила себя сделать глубокий вдох.

А на почетном месте во главе стола лейтенант Танака произносил свою речь, шагая взад-вперед, точно как перед корейскими девушками в Донфене. Я слышала только отдельные фразы: «Вам повезло… дисциплина… слушаться». Его слова возвращали меня обратно на станцию утешения. Я отчетливо вспомнила ужас в глазах Чжин Сук, когда он привязал ее к столбу в тот первый день. Я слышала, как всхлипывали по ночам девушки в крохотных комнатушках. Я видела бледное лицо Су Хи, умирающей на полу больничной палаты. Посреди роскошного конференц-зала «Гонсона» я снова ощутила себя женщиной для утешения.

Я еще раз глянула, как лейтенант вышагивает перед собравшимися, демонстрируя собственную важность, и вдруг меня охватил новый страх. Кроме Чжин Мо, я никому не рассказывала про те два года на станции утешения. Лейтенант Танака мог раскрыть мой ужасный секрет или использовать его как преимущество в переговорах. Но в Донфене я была девочкой, а теперь стала взрослой женщиной. Может, он меня не узнает. Я старалась держать себя в руках и не поднимать головы.

Лейтенант Танака закончил речь и сел на место. Начались переговоры, и я отошла в сторону, чтобы ему не было меня видно. Японцы вдумчиво отвечали на замечания по кредитному договору и сами задавали вопросы по существу, выясняя, как «Гонсон» собирается использовать и возвращать деньги. Несколько раз господин Хан просил меня уточнить, что конкретно японцы хотели сказать определенной фразой или заявлением. Каждый раз, делая шаг вперед и отвечая, я косилась на лейтенанта, но он меня не видел.

А вот я его видела и пыталась представить, насколько его жизнь после Донфена отличалась от моей жизни. Он вошел в руководство крупного японского банка. Ему не пришлось, подобно мне, узнать, каково это, когда нечем накормить голодного ребенка. Ему не надо было беспокоиться о ночлеге, о том, чтобы не замерзнуть зимой. Он не знал отчаяния, настолько удушающего, что все силы уходили на сопротивление ему.

И, в отличие от меня, его уважали, несмотря на его прошлое. Неважно, что он избивал девушек и организовывал регулярные изнасилования. Неважно, что он приказал убить юных кореянок. И неважно, что я была ни в чем виновата, а он виноват. Его уважали, а меня нет. Мне хотелось кричать от такой несправедливости, хотелось рассказать всем и каждому в этом зале, чем занимался этот человек. Но я не смела так поступить, чтобы не раскрыть собственный ужасный секрет. Так что я стояла всего в нескольких метрах от бывшего начальника станции утешения и покорно выполняла свою работу.

Встреча продолжалась, каждая сторона пыталась добиться преимущества, но ни у одной это не получалось. Через два часа стороны договорились о формулировках окончательного договора. Они решили встретиться позже, вечером, чтобы отметить заключение договора ужином в самом дорогом ресторане Сеула. Когда собравшиеся поднялись и поклонились друг другу, господин Хан, стоявший рядом с лейтенантом Танакой, жестом подозвал меня. Я подошла, опустив голову. Лейтенант Танака разговаривал с президентом «Гонсона», высоко задрав подбородок и выпятив грудь; точно так же он разговаривал с девушками в Донфене.

– Чем я могу помочь? – спросила я негромко.

– Чжэ Хи, я хочу убедиться, что с датами погашения все ясно. Проверьте их на обоих языках. Потом можете быть свободны.

Я застыла. Господин Хан произнес мое имя вслух. Я глянула на лейтенанта Танаку, и на секунду наши взгляды встретились. В его глазах мелькнуло изумление. Я быстро шагнула назад, за группу представителей руководства «Гонсона». Вскоре все мужчины ушли, и я осталась одна в конференц-зале, обшитом панелями из красного дерева.

Я села за стол, пытаясь собраться с мыслями. Наверняка лейтенант Танака меня узнал. Это было видно по глазам. На секунду холодное высокомерие в его взгляде сменилось растерянностью. И… чем-то еще. Неужели страхом? Неужели он, как и я, не хотел, чтобы все узнали, чем он занимался в Донфене двадцать лет назад?

Я быстро собрала бумаги и уже направилась к выходу, как вдруг дверь конференц-зала открылась и вошел лейтенант Танака. Он закрыл за собой дверь. Я опустила глаза, а он сел за стол и вытянул ноги перед собой. Сквозь окна конференц-зала на Танаку светило солнце, и в ярких лучах он казался призраком – или богом.

– Намико Ивата, – произнес он, четко выговаривая каждый слог имени. – Или, наверное, лучше звать тебя Чжэ Хи? Ты не представляешь, как меня удивила встреча с тобой. – Он кивнул в сторону двери: – Я сказал господину Хану, что хочу обсудить с тобой контракт наедине. Они, наверное, считают, что я уговариваю тебя на секс. Какая ирония.

Я не поднимала головы и старалась не демонстрировать никаких эмоций, но колени под подолом платья у меня дрожали.

– Не беспокойся, – сказал лейтенант, – в наших общих интересах, чтобы никто не узнал, что случилось в Донфене.

– Да, господин начальник, – услышала я свой голос будто со стороны.

– Хорошо. Если ты выполнишь свою часть нашей договоренности, я прослежу, чтобы твоя компания получила хороший процент. Я даже скажу им, что на меня произвела хорошее впечатление твоя работа.

– Спасибо, господин начальник.

Он принялся водить кончиком пальца по поверхности стола, рисуя круги.

– Я теперь женат, у меня есть дочка. Ее зовут Мива.

– Сколько ей лет, господин начальник?

– Четырнадцать.

– Столько было и мне, когда… когда мы впервые встретились.

Он перестал выписывать пальцем круги и посмотрел на меня словно бы сверху вниз, как делал тысячу раз до того.

– Была война, Чжэ Хи, – заметил он. – У каждого из нас был свой долг. У меня свой, у тебя свой.

Я подняла глаза.

– Мой долг, господин начальник?

– Да, конечно! Женщины для утешения выполняли свой долг перед солдатами и перед Японией. – Он дернул подбородком в мою сторону, будто ожидал, что я сразу соглашусь.

Я ответила ему таким же взглядом в упор.

– Тогда почему вы их убили, господин начальник?

Внезапно его лицо лишилось всякого выражения. Он дважды моргнул и заявил:

– Не помню, чтобы я это делал.

Через несколько мгновений его самоуверенность вернулась. Лейтенант встал, собираясь уходить.

– А тот гребень с двухголовым драконом все еще у тебя? – спросил он. – Полковник Мацумото сказал, что вернул его тебе.

Я подумала о гребне, спрятанном под подоконником моей квартиры.

– Нет, господин начальник. Мне пришлось его продать, чтобы прокормить дочь.

– Жаль. Помню, у дракона было по пять пальцев на лапах. Я тогда не знал, что это значит. Ладно, теперь уже неважно. Надеюсь, тебе дали за него достойную цену.

– Достойную, господин начальник.

– Вот и хорошо. Ладно, мне пора, а то они начнут гадать, чем мы тут занимаемся. – Он шагнул к двери, потом обернулся: – Да, и передавай привет сестре. Она мне всегда нравилась. Надеюсь, у нее все в порядке.

Я резко подняла голову.

– Но Су Хи же умерла в Донфене, разве нет? – Колени у меня перестали дрожать.

Лейтенант Танака криво усмехнулся и покачал головой:

– Так ты не знаешь?

– Чего не знаю, господин начальник? Пожалуйста, расскажите!

Лейтенант снова усмехнулся и положил обе ладони на спинку одного из стульев.

– В общем, – произнес он, – когда японцы ушли из Донфена, доктор Ватанабе настоял на том, чтобы в Пушунь забрали всех его пациентов, включая твою сестру Окими Ивата. Никто не ожидал, что она выживет, но в Пушуне ей сделали операцию, и в конце концов твоя сестра выздоровела. Через несколько месяцев я уехал домой, а она как раз пыталась вернуться в Корею. Ты правда все эти годы ничего не знала?

– Не знала, господин начальник.

– Наверное, она где-то на Севере. Вот видишь, твой старый начальник дал тебе ценную информацию в награду за хорошо сделанную работу.

– Спасибо, господин начальник.

Лейтенант задумчиво посмотрел на меня.

– Не забывай, о чем мы договорились, – предупредил он. – Про Донфен лучше никому не знать.

– Да, господин начальник, – сказала я.

Лейтенант Танака дважды похлопал по спинке стула и вышел.

Я снова села и уставилась на дверь. Неужели Су Хи выжила? Или это жестокая шутка самого жестокого человека, которого я только встречала?

В конце концов я собрала бумаги и вышла из конференц-зала. Может, Су Хи и правда жива. Я не видела ее с тех пор, как убежала от рядового Исиды. А когда я вернулась в медпункт, ее там уже не было. Может, лейтенант Танака говорил правду. Мне надо было это выяснить. Но как? Север с Югом смертельно враждовали, границу закрыли наглухо. Правда, ходили слухи о тайных каналах, по которым семьи могли отправлять друг другу письма.

Возвращаясь на свое рабочее место, я твердо решила найти сестру, которую не видела двадцать лет.