Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Меня пугало, насколько быстро слабеет Су Бо по мере развития беременности. Эмбрион словно высасывал из нее жизнь, и я уже сомневалась, правильно ли поступила, отговорив дочь от аборта. Врачи тоже очень забеспокоились и принялись настаивать, чтобы Су Бо прервала беременность. Дочка отказалась. Она много спала и заставляла себя есть, даже когда не хотелось. В нашей квартире в доме 315 каждое утро и каждый вечер она делала дыхательные упражнения, которым ее научили медсестры. Она читала книги о том, как родить здорового ребенка. Я ею очень гордилась. Но и беспокоилась за нее тоже.

Как-то вечером мы поужинали рисом и овощами, и у Су Бо начались схватки. Пока она держалась за живот и пыталась правильно дышать, как во время упражнений, я побежала в вестибюль к платному телефону и вызвала такси. Оно приехало меньше чем через пять минут.

Чуть раньше в тот день прошел проливной дождь, и пока я помогала Су Бо сесть в такси, в черных лужах мерцали отражения огней города. Дождь принес с собой прохладу, и повсюду пахло чистотой. Я надеялась, что это хороший знак для Су Бо. Пока такси ехало в больницу по полным машин улицам, Су Бо морщилась от болезненных схваток. Я взяла ее за руку.

– Доктор тебе даст что-нибудь от боли, – сказала я.

– Да ничего, мама, – отозвалась Су Бо, – это хорошая боль.

Когда такси подъехало к дверям приемного покоя, у Су Бо отошли воды. В них было много крови. Медсестра помогла дочери сесть в кресло-каталку. Увидев, насколько слаба Су Бо, медсестра немедленно вызвала врача, потом отвела меня в сторону и спросила, давно ли у Су Бо схватки.

Тревога на лице девушки в белом халате наполнила меня страхом.

– Меньше часа, – сказала я. – Мы поехали в больницу, как только они начались.

– Ей не должно быть настолько больно, – заметила медсестра. – И столько крови тоже не должно быть.

Су Бо вкатили в родильную палату, отделанную голубой плиткой и освещенную целой панелью ламп. Медсестра переодела Су Бо в больничную рубашку и уложила в специальную кровать с упорами для ног. Ей сделали обезболивающий укол и укрыли голубой простыней. Я стояла у постели дочери и держала ее за руку.

У Су Бо начались очередные схватки, и тут появился врач. Он спросил о ее состоянии.

– Ей очень больно, – сказала медсестра, – хотя первые схватки начались меньше часа назад. Давление и пульс очень высокие.

Врач взял Су Бо за руку и стал проверять пульс.

– Что у нее со здоровьем? – спросил он.

– У нее слабое сердце, – ответила я.

Врач отпустил руку Су Бо.

– Это точно, – сказал он серьезно. Он велел медсестре позвать на помощь и попросить, чтобы доставили кардиомонитор. – Быстро! – скомандовал он.

Девушка выбежала, а врач поднял голубую простыню и заглянул между худыми ногами Су Бо.

– У младенца тазовое предлежание, – сказал он, – а мать потеряла слишком много крови, чтобы делать кесарево.

Су Бо выгнулась в схватке, все ее тело затряслось. Видя искаженное мукой лицо дочери, я возненавидела себя за то, что убедила ее рожать этого ребенка.

– Дышите! – скомандовал доктор из-под простыни. – Скажите ей, пусть дышит, – добавил он, обращаясь ко мне.

Я наклонилась над дочерью.

– Су Бо, тебе надо дышать. Делай глубокие вдохи, как в книжке.

Су Бо закрыла глаза и попыталась следовать указаниям, но дыхание у нее было судорожным и затрудненным. Она вцепилась в кровать обеими руками. На лбу у нее выступил пот.

– Сестра! – крикнул врач в сторону двери. – Давайте скорее кардиомонитор!

Я сжала руку Су Бо.

– Дыши, Су Бо! – взмолилась я. – Ну пожалуйста, дыши.

Через несколько минут схватка утихла, и Су Бо опустилась на кровать. Лицо у нее было белое, волосы взмокли от пота и спутались. Врач послушал ее сердце стетоскопом.

– Надо перевернуть ребенка, – сказал он, но у матери сердечная аритмия. Придется что-то придумать, прежде чем начнется новая схватка. Я сейчас вернусь.

Врач выбежал из палаты, что-то сердито крича персоналу в коридоре. Су Бо с трудом открыла глаза и посмотрела на меня.

– Я все правильно делаю, мама? – спросила она.

Я погладила ее мокрую от пота голову.

– Да, дочка, ты все делаешь совершенно правильно.

– Хорошо, – сказала она. – Как мне назвать ребенка?

– Назови ее Чжа Ён.

– А почему Чжа Ён, мама?

Я наклонилась поближе и вытерла пот у нее со лба.

– Потому что это королевское имя. У девочки должно быть королевское имя.

Су Бо улыбнулась и кивнула.

– Чжа Ён. Да, хорошее имя. Я назову ее Чжа Ён. – Потом она добавила: – А гребень у тебя? Лучше мне его подержать, чтобы дракон меня защитил.

И тут сердце у меня замерло от ужаса. Я так волновалась, когда мы собирались в больницу, что забыла достать гребень из тайника под подоконником. Я не могла дать его Су Бо.

Дверь в родильную палату распахнулась, влетели врач и медсестра. У Су Бо начались очередные схватки. Она закрыла глаза и сжала зубы. Спина у нее выгнулась.

– Мы опоздали, – сказал врач, склонившись между ног Су Бо. – У нас нет времени ни на какие другие варианты. Какой пульс?

Сестра, державшая Су Бо за запястье, с тревогой ответила:

– Нитевидный.

Я в ужасе смотрела, как тело дочери бьется в конвульсиях, словно ее трясет невидимый дух. Она скребла пальцами кровать, глаза у нее закатились, рот раскрылся. Су Бо не дышала, и я тоже не могла дышать. Глядя, как в голубой родильной палате корчится от боли моя дочь, я молилась духам предков, заклиная спасти ее. Я молилась Мёнсон, великой императрице Кореи. Я молилась, чтобы двухголовому дракону хватило силы защитить Су Бо, пусть даже гребень не у нее в руках.

– Сердце остановилось! – воскликнула медсестра.

Я уставилась на мою драгоценную дочку.

– Су Бо, – прошептала я.

В комнату вбежали еще один врач и две медсестры с кардиомонитором и кислородом. Врач подключил к Су Бо монитор, одна из сестер надела на нее кислородную маску. Вторая сестра взяла меня за руку.

– Вам следует выйти из палаты, мадам, – сказала она твердо. – Быстрее.

Пока сестра вела меня к двери, я последний раз оглянулась на дочку.

– Детка моя, – простонала я. – Моя Су Бо.

* * *

Я в оцепенении смотрела на дверь родильной палаты. Не знаю, сколько я просидела в коридоре. За дверью врачи и сестры занимались Су Бо. Медики вбегали в палату и выбегали оттуда. Время будто остановилось, и я очень боялась, что совершила ужасную ошибку, убедив дочку родить ребенка. Я обещала, что дракон ее защитит, но теперь не знала, так ли это. В подобные моменты мне сложно было поверить, что мы с Су Бо прямые потомки императрицы Мёнсон и что нам суждено нести дальше наследие двухголового дракона. Я, конечно, верила в существование духов предков. Я чувствовала их присутствие в себе, видела в людях и земле моей страны. Но если мы с Су Бо представляем собой часть их великого плана, почему они нам не помогают? Почему мы должны страдать и умирать за Корею?

Наконец врач вышел из палаты и медленно пошел ко мне. Его халат был залит кровью, глаза ввалились. Он поклонился мне.

– Мы сделали все, что смогли, – сказал он, – но ее сердце просто не выдержало. Мы не смогли спасти вашу дочь.

Я не в силах была пошевелиться, не в силах вздохнуть, не могла воспринимать ничего, кроме его слов. Су Бо, моя милая Су Бо. Дочка, которую я носила в себе, кормила грудью, учила ходить и читать, которую любила так, что становилось больно от этой любви. Моя дочка умерла, и это я ее убила ради проклятого гребня и ради долга перед Кореей. Мне хотелось вернуться в прошлое и не забирать у Су Хи гребень на станции утешения. Но в тот момент я его взяла, и в итоге он все у меня отнял.

– А как ребенок? – произнесла я почти машинально.

– С ней все в порядке, – ответил врач. – Здоровая красивая девочка. Хотите ее подержать?

Он отошел в сторону, и я увидела на руках у медсестры сверток в желтом одеяле. Я медленно поднялась на ноги. Медсестра подошла и дала мне малышку. Я прижала ее к груди и почувствовала сквозь одеяло, как она часто дышит. Я легонько провела рукой по гладкой теплой головке, погладила кончиком пальца высокие скулы и изящный носик. Я вложила палец в ладонь малышке, и она сжала его своими крошечными пальчиками. Я чувствовала, как силен в ней дух Кореи.

– Она настоящая императрица, – прошептала я. – Ее зовут Чжа Ён. – Я посмотрела на медсестру: – Проследите, чтобы ее записали под этим именем.

Медсестра кивнула.

Я снова посмотрела на малышку и отыскала в глубинах души последнюю каплю силы.

– А императрице нужна семья, в которой она сможет вырасти сильной, чтобы исполнить свое предназначение. – Я проглотила последний всхлип и протянула ребенка медсестре. – Я бы хотела… – Мне трудно было это произнести. – …Хотела бы отдать внучку на удочерение.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Гребень с двухголовым драконом лежит на столе между мной и миссис Хон. Он великолепен: золотая кромка, дракон из слоновой кости. Он весь сверкает в лучах вечернего солнца. Рядом с ним цветок мугунхва и фотографии семьи моей бабушки и ее дочери – моей биологической матери, Су Бо.

– Теперь ты понимаешь, почему я оставила тебя в роддоме? – говорит миссис Хон. – Я больше ничего не могла тебе дать. Я умерла в тот день, когда умерла Су Бо, как умерла моя мать, когда мы с Су Хи покинули дом. Поэтому я отдала тебя на удочерение. Я не знала, увижу ли тебя еще когда-нибудь. Но я верила: если дракон действительно мне помогал, если все, что я пережила, – это часть плана, который позволит сделать Корею великой, то духи моих предков когда-нибудь приведут тебя ко мне. И вот ты здесь, внучка, теперь ты здесь. Я верю в двухголового дракона и верю, что тебе суждено стать следующей хозяйкой гребня.

Я качаю головой.

– Даже не знаю.

Миссис Хон вздыхает и смотрит на меня.

– Почему ты приехала в Корею? – спрашивает она.

– Увидеть, где я родилась. Познакомиться со своей биологической матерью. Узнать, что такое быть кореянкой.

– И что ты узнала?

Я думаю о рассказе миссис Хон и обо всем, что видела в нашей поездке. Единый ответ пока не складывается.

– Пока не понимаю.

– Тебе нужно услышать про императрицу Мёнсон, – говорит миссис Хон, сложив руки на коленях. – Ее звали Мин Чжа Ён. Она родилась в 1851 году в бедном клане из Сеула. Она была очень красива и довольно умна. Когда ей исполнилось пятнадцать, семья устроила ее брак с Ли Мёнбоком, мальчиком-императором из дома Ли. Император был ленив и несведущ, и Чжа Ён самостоятельно изучала историю, естественные науки, политику и религию. У нее был дар к языкам, так что она научилась говорить по-японски, по-китайски, по-английски и по-русски. Постепенно она обрела большую власть. Она поддерживала образование, модернизацию, свободу прессы, искусство, а также равенство для женщин. Говорят, она взяла себе за образец английскую королеву Викторию. – Миссис Хон обхватывает руками чашу с мугунхва и любуется пурпурным цветком. – Императрица пришла к власти в эпоху, когда Корею пытались поделить между собой китайцы и японцы. Она была умелым дипломатом, и ей удавалось сдерживать обе державы. Но японцы обладали большим могуществом и угрожали захватить Корею. Тогда Мёнсон и создала тайное общество двухголового дракона. Она наняла мастеров сделать предметы с драконом для членов общества и для своей семьи, а шаманы наполнили эти предметы магией. – Миссис Хон отрывает ладони от чаши с цветком и берет гребень. – Разве не любопытно, что себе императрица заказала гребень, а не меч или другое оружие? Посмотри на него. Гребень женский, это понятно по длинным зубцам. Императрица знала: если существование общества раскроется, японцы убьют ее и будут преследовать ее сына. Поэтому она отдала гребень дочери.

– В музее нам сказали, что у нее был только сын, – говорю я.

– Ты права. Ты внимательно слушала. Это хорошо. Да, в исторических трудах сказано, что у нее был только один сын. Но это неправда. Понимаешь, тогда в королевской семье часто объявляли, что первый ребенок умер, если рождалась девочка. Потом такую девочку обычно держали взаперти во дворце. Все вышло очень удачно. Когда императрица узнала, что японцы планируют ее убить, она поселила дочь на нашей семейной ферме и дала ей гребень с двухголовым драконом.

Миссис Хон кладет гребень на стол и щурится.

– Восьмого октября 1895 года бесчестные японцы убили мою прапрабабку, твою прапрапрапрабабку. Убийцы ворвались во дворец Кёнбок, пока императрица спала. Они вытащили ее из постели и зарубили. Это убийство стало началом владычества японцев в Корее и самым мрачным моментом нашей истории.

– Почему вы просто не передали гребень государству, когда поняли его значение? – спрашиваю я.

– Потому что, как сказал господин Хан, увольняя меня из «Гонсона», важнее всего следовать своему и. Я осознаю свой долг перед Кореей, перед моими предками и потомками. – Она указывает на гребень: – Посмотри на дракона. Его головы глядят не просто на восток и на запад, а еще и назад и вперед. Эту символику в музее не объясняют. Понимаешь, в Корее, когда мы оглядываемся назад, мы видим всех наших предков вплоть до трех государств[15]15
  Раннефеодальные государства Когурё, Пэкче и Сила.


[Закрыть] и до Тангуна, отца Кореи, который правил четыре тысячи пятьсот лет назад. И мы должны выполнить свой долг перед каждым из них. А когда мы смотрим вперед, то видим многие поколения наших потомков. Мы любим их, как любят внуков деды и бабки, но ожидаем, что они тоже исполнят свой долг перед нами, как мы исполнили его перед своими предками. Это единая непрерывная цепь. Если бы я отдала гребень властям, то разорвала бы эту цепь и не исполнила бы свой долг перед Кореей.

– И вы думаете, что у меня тоже долг перед Кореей? Но я же американка, не кореянка.

Миссис Хон неодобрительно постукивает пальцем по столу.

– Ты думаешь, раз ты выросла в Америке, то уже не кореянка? Тогда почему ты сюда приехала? И зачем пришла ко мне, зачем согласилась выслушать мою историю? Ты, как и я, родилась в год Дракона. В тебе силен дух предков. У тебя есть долг перед ними и перед Кореей. Ты должна рассказать мою историю ради Су Хи, ради Чжин Мо и ради Кореи. И ради меня. Пока ты будешь служить Корее, дракон тебя защитит.

Я задумчиво чешу в затылке и смотрю на гребень. А дракон смотрит на меня. Не знаю, по-моему, история уж слишком причудливая, если вы понимаете, о чем я. Но, глядя на морщины миссис Хон и на боль в ее глазах, я вижу, что она говорит правду.

– Чжа Ён, – обращается она ко мне, – теперь ты услышала мою историю и должна решить, что делать дальше. Тебе нужно принять решение прежде, чем ты вернешься обратно в Америку.

Обратно в Америку. Я смотрю на часы. Половина пятого.

– Ох нет! – восклицаю я, вскакивая на ноги. – Простите, мэм, но автобус уже уехал в аэропорт. Мистер Кван грозился арестовать меня, если я пропущу свой рейс. – Я хватаю сумку.

Миссис Хон умоляюще смотрит на меня.

– Я всем пожертвовала ради Кореи, – говорит она. – Возьми гребень. Расскажи нашу историю.

Я качаю головой.

– Ну я просто не знаю…

Она прижимает ладонь к груди.

– Чжа Ён… Анна, что говорит тебе сердце?

Я пытаюсь заглянуть в свое сердце, но по-прежнему вижу только смятение, неуверенность и страх, которые поселились там со смерти мамы. Я смотрю на гребень. Корейский артефакт, сделанный для самой знаменитой императрицы Кореи. Но я американка и с самого детства ею была. Я не знаю другой жизни. И все-таки в зеркале я вижу кореянку, а в глазах у нее тоска по чему-то такому, чего я не могу объяснить.

Я беру гребень и держу его в руке. Кажется, он притягивает девушку в зеркале. Кажется, она хочет, чтобы я его взяла. Я задумчиво киваю.

– Ладно. Я его возьму. Может, вам лучше отправить его мне по почте?

– Боюсь, теперь не получится. Раз государство знает, кто я, за мной будут наблюдать. Найди другой способ.

– За мной они тоже наблюдают, – возражаю я. – Но у меня есть идея. – Мне даже не верится, что я решусь на такое. Я нервничаю, но одновременно ощущаю приятное волнение. Впервые за долгое время я собираюсь действовать, и мне это нравится.

Миссис Хон берет у меня гребень и бросает на него последний взгляд. Потом заворачивает его в коричневую ткань и говорит:

– Я тебе сказала, что попрошу сделать для меня две вещи. Первая – выслушать мою историю. Осталась вторая.

– Да, вы же так и не сказали, какая именно.

– Помоги мне увидеться с сестрой, прежде чем я умру.

Ну разумеется. Миссис Хон не видела Су Хи после Донфена, и теперь, когда она отдала мне гребень, у нее в жизни осталась только одна цель: встретиться с сестрой.

– Не знаю, получится ли у меня, – говорю я.

– Думаю, получится, – отвечает она.

Вообще-то, прямо сейчас мне тоже кажется, будто все у меня получится.

Я стою перед ней, держа в руке гребень. Мы последний раз встречаемся взглядами, и я низко ей кланяюсь.

* * *

Я выбегаю на улицу. Слава богу, таксист меня ждет. Он жалуется, что торчал тут полтора часа. Я сую ему сотню долларов и прошу отвезти меня в универмаг «Косни» возле нашей гостиницы.

– Быстрее, – прошу я.

Мы мчимся по улицам Сеула, а когда подъезжаем к «Косии», я велю водителю меня подождать. Универмаг огромный и очень похож на «Мейсиз», только все надписи на корейском и цены в вонах. Я бегу по проходу, и тут одна из сотрудниц что-то говорит мне по-корейски.

– Что? – переспрашиваю я.

– Простите, – поясняет она по-английски, – но мы скоро закрываемся, мадам.

Я спрашиваю, где селадоновые горшки. Она говорит, что на втором этаже, и показывает на эскалатор. Я взбегаю по эскалатору, перепрыгивая через ступеньки, и нахожу стойки с сине-зелеными горшками. Когда я подбегаю к прилавку, продавщица приветствует меня по-корейски. Я ей говорю, что хочу купить два горшка.

– Два? – говорит она по-английски.

– Да. Большой и маленький.

Она принимает у меня заказ и записывает мои данные. Я плачу за горшки наличными, которые дал мне папа. Потом хватаю коробку с большим горшком и мчусь обратно к такси и велю отвезти меня к гостинице «Седжон». Когда мы подъезжаем, я вижу, что папа стоит у входа с чемоданами и ждет меня. Вид у него напуганный.

– Анна, ну слава богу, – говорит он. – Где ты была? Автобус уехал больше часа назад. Мы опоздаем на рейс!

– Садись, – я жестом приглашаю его в такси, – может, еще успеем.

Папа запихивает наши чемоданы в багажник такси, и мы устраиваемся на заднем сиденье. Коробку с селадоновым горшком я ставлю между нами.

– В аэропорт Инчхон, – говорит папа. – Как можно скорее.

Водитель трогается с места, и мы быстро выезжаем на улицу. Сейчас час пик, но машины все же не стоят на месте. Водитель то и дело меняет полосу – старается, чтобы мы доехали поскорее. Папа негромко спрашивает меня:

– Ты ведь отдала гребень?

– Нет, – отвечаю я.

Он хмурится.

– В гостиницу приходили какие-то официальные лица, спрашивали про него. Обыскали наш номер и задали кучу вопросов. Может, они и в аэропорту нас ждут. Анна, у тебя будут большие неприятности, если гребень все еще при тебе.

– Не беспокойся, – говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно.

Через двадцать минут мы подъезжаем к зоне высадки перед огромной полусферой из стекла и стали – зданием аэропорта Инчхон. Наш самолет вылетает через тридцать минут, мы должны были зарегистрироваться больше часа назад. Папа выхватывает чемоданы из багажника и сует таксисту сотню. Я беру свою коробку с горшком, и мы бежим к билетной стойке. Когда мы до нее добираемся, я замираю на месте. Нас уже ждут мистер Кван, Брюс Уиллис и несколько охранников из службы безопасности аэропорта.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Тут бы мне отвернуться, отойти, но я не успеваю: мистер Кван сразу меня замечает. Он деловито подходит к нам.

– Мы вас ждали, – говорит он, дипломатично улыбаясь. – Если бы вы еще хоть чуть-чуть задержались, мы бы отпустили самолет и арестовали вас. Я попрошу авиакомпанию задержать рейс, и если гребня у вас нет, я отпущу вас в Америку. Только сначала зарегистрируйтесь, – добавляет он, указывая на билетную стойку.

Окружающие нас путешественники изумленно пялятся на то, как два агента безопасности берут наш багаж и коробку с горшком. Мы с папой направляемся к стойке и даем агенту наши паспорта и билеты. Мистер Кван подходит и что-то говорит человеку, который, судя по всему, тут главный. Тот кланяется мистеру Квану, потом бросает сердитый взгляд в нашу сторону и скрывается за стеклянной панелью, которая находится за билетной стойкой.

После того, как агент по регистрации протягивает нам посадочные талоны, мистер Кван велит нам идти за ним. Мы проходим через современный терминал, мимо магазина дьюти-фри и бутика «Луи Вюиттон». И Макдоналдс нам тоже попадается, куда же без Макдоналдса. Мы подходим к двери возле самого выхода в зал ожидания. Охранник из службы безопасности аэропорта открывает дверь ключом, висящим у него на поясе, а мистер Кван приказывает нам пройти внутрь.

Свет в комнате очень яркий, у меня болят от него глаза. Тут стоят длинный металлический стол, аэропортовский сканер для багажа и рамка металлодетектора перед самым выходом. Я стараюсь не слишком напряженно смотреть на охранника, который открывает коробку с селадоновым горшком. Другой охранник ставит наши чемоданы на стол и открывает их. Двое охранников перерывают содержимое чемоданов, залезают в карманы и в обувь, в папин бритвенный прибор, в наши туалетные принадлежности – всюду, где можно спрятать гребень. Все эти вещи по очереди пропускают через сканер для багажа, а третий охранник глядит в монитор. Брюс Уиллис прислонился спиной к двери и наблюдает за процессом.

Пока охранники копаются в наших вещах, мистер Кван говорит, что они должны нас обыскать и проверить металлоискателем. Рядом с ним стоит охранник с ручным детектором. Мистер Кван объясняет, что цель «досмотра», как он его называет, – убедиться, что мы не вывозим гребень из страны.

– Уверяю вас, – добавляет он, – если гребень у вас, мы его найдем.

– Это против всяких правил, – протестует папа.

– Разумеется, если гребень у одного из вас, – продолжает мистер Кван, – можете сразу отдать его мне и избежать проблем.

Папа бросает взгляд на меня. Я молчу. Через несколько секунд мистер Кван велит папе разуться и поднять руки. Охранник проводит ручным детектором вдоль папиного тела и ног. Потом мистер Кван велит папе пройти через рамку. Папа проходит, огонек на верхушке рамки загорается зеленым. Мистер Кван указывает на дверь.

– Подождите вашу дочь в зале ожидания.

У папы встревоженный вид.

– Да ничего, – говорю я, – через минуту все закончится.

Папа хмурится, но выходит.

Мистер Кван велит мне разуться. Я даю туфли охраннику, и тот пропускает их через сканер. Охранник с ручным детектором проводит прибором вдоль моего тела, точно так же, как до этого они делали с папой, а еще раньше – в квартире миссис Хон. Но теперь я до странности спокойна, будто все это происходит с кем-то другим. Я не стесняюсь и ничего не боюсь. Меня словно ведет неведомая мне сила.

Я смотрю на мистера Квана.

– Так это правда? – спрашиваю я. – Двухголовый дракон – важный для Кореи символ, да?

– Это просто ценный художественный объект, – отвечает он, пока охранник водит детектором вдоль моих ног.

– Нет, не просто, – говорю я, к собственному удивлению. – Пятипалый дракон с двумя головами – это знак императрицы Мёнсон.

Охранник заканчивает обыск и отдает мне туфли.

– Это вам бабушка сообщила? – спрашивает мистер Кван.

– Да, – отвечаю я, натягивая туфли. – Она сказала, что гребень хранился в нашей семье много поколений. И сказала, что я потомок императрицы Мёнсон.

Мистер Кван качает головой.

– Я читал документы о вашем удочерении, мисс Карлсон. Вам дали имя императрицы, но это не значит, что у вас есть родственные связи с королевской династией. Многие корейцы утверждают, будто они потомки императорского дома.

– Ну да, – говорю я, – но у нее был гребень с пятипалым драконом, который вам так нужен.

Мистер Кван еле заметно кивает.

– Верно.

Я стою перед рамкой, все еще не отводя глаз от мистера Квана. Он выпрямляется.

– Вижу, вы купили селадоновый горшок, – замечает он.

Я невольно улыбаюсь.

– Специально ездила в «Косни». Я слышала, качество там гораздо выше, чем у уличных торговцев.

Впервые с момента нашей встречи он искренне улыбается мне в ответ, а потом говорит:

– Берегите себя, Чжа Ён.

Я спокойно прохожу через рамку, и загорается зеленый огонек.

* * *

Мы с папой бежим к выходу на посадку, таща чемоданы и мой горшок. У трапа нас ждет грузчик. Он берет у нас вещи, и мы поднимаемся в салон. Пока мы ищем свои места, остальные пассажиры смотрят на нас с раздражением: из-за нас вылет задержали.

Когда мы наконец усаживаемся, папа шепчет:

– Что случилось? Где ты была весь день? И что случилось с… со свертком?

– Он в безопасности, – отвечаю я. – Я тебе дома все расскажу.

Папа бросает на меня типичный обеспокоенный родительский взгляд, но ничего не говорит.

У нас места рядом, возле крыла. Папа у прохода, а я у иллюминатора. Самолет отъезжает от аэропорта и с рокотом мчится по взлетно-посадочной полосе. Скоро мы уже летим над Корейским полуостровом по направлению к Японскому морю. Экран, укрепленный на перегородке, желтым пунктиром отмечает наш маршрут на карте северной части Тихого океана. Я рада, что мы летим домой.

Через час после вылета мы двигаемся над японским островом Хоккайдо. На экране написано, что мы находимся на высоте 11,5 километра и направляемся к Алеутским островам. Двигатели тихо гудят, в салоне над креслами горит лишь несколько ламп. Папа спит. Сейчас он наконец выглядит умиротворенным.

Я ужасно устала. У меня пока нет сил осознать все, что случилось за эту поездку. Я знаю, что после возвращения у меня будет много времени все обдумать, так что пока даже и не пытаюсь. Я смотрю в иллюминатор на миллионы звезд.

Глаза у меня слипаются. Я выключаю свет, натягиваю одеяло повыше и сворачиваюсь в кресле. Вскоре я засыпаю. Мы летим домой, а сны мои полны людей и мест из рассказов моей корейской бабушки.