Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Миссис Хон словно бы не видит меня: она стоит у окна и рассказывает свою историю так, будто ее слушает весь мир. Солнце переместилось по небу, теперь она окружена его сиянием и в своем ханбоке кажется чуть ли не ангелом. Руки у нее сложены за спиной, она слегка покачивается во время рассказа. Я вижу, что морщины у нее на лице стали глубже, словно она стареет, повествуя о своей жизни.

– Через неделю после того, как я сбежала с Севера, я смогла отвезти маленького Сан Дона к дяде в Тэджон, – говорит она. – Дядя не очень-то обрадовался тому, что теперь придется кормить на одного человека больше. За спасение племянника он дал мне горсточку риса, а потом велел уйти. – Она вздыхает. – Я оказалась на улицах Тэджона, и все, что у меня было, – это одежда на мне, гребень в кармане и ребенок в животе.

Она несколько мгновений молчит, потом отворачивается от окна.

– Несколько месяцев я работала за еду, а потом родила девочку. Было пятнадцатое сентября пятидесятого года; прошло ровно три месяца с тех пор, как Север напал на Юг и начал гражданскую войну в Корее. А еще в тот день генерал Макартур высадился в Инчхоне, чтобы отразить нашествие.

– Эта девочка была моей биологической матерью? – спрашиваю я.

Миссис Хон кивает.

– Да. Я назвала ее Су в честь моей сестры Су Хи и Бо в честь матери Бо Сун. В Корее не полагается давать детям имена в честь старших родственников, но я все равно это сделала, чтобы вернуть хоть часть утерянного. Наверное, я поступила очень эгоистично. – Она добавляет с лукавой улыбкой: – Все равно никто об этом не знал. Хочешь еще поричха?

– Да, мэм, – отвечаю я. Мне начинает нравиться этот горький напиток.

Она идет к плите и наливает нам обеим чаю. Протянув мне чашку, она садится за стол напротив меня, обхватив свою чашку обеими руками. Она держится очень прямо, но голова чуть-чуть клонится вперед. Не знаю, от старости это или миссис Хон настраивается, чтобы рассказывать дальше.

– Су Бо появилась на свет преждевременно, – говорит она. – Роды были трудные. Я рожала восемнадцать часов, и было это во время битвы за Пусанский плацдарм. Север чуть не выиграл войну. Я ужасно боялась, что коммунисты победят, а потом найдут и убьют меня. Так что я отправилась в Пусан вместе с отступающей южнокорейской армией.

Пусан стал решающей битвой той войны, – продолжает она. – Американская авиация склонила чашу весов в пользу Юга. Бомбы взрывались днем и ночью. Тысячи людей погибли. И внутри меня шла не менее ужасная борьба, но в конце концов Су Бо все-таки родилась. Она долго болела, однако один американский военный врач о ней позаботился. Его звали капитан Чарльз Киган. Он был совсем молодой, ему не исполнилось и тридцати. Он нашел для Су Бо хлопковое одеяло и приносил мне еды из американской столовой, так что я смогла кормить Су Бо грудью. Как я слышала, его убило выстрелом из миномета несколько месяцев спустя.

Я делаю глоток поричха и пытаюсь себе представить, как все это происходило.

– Наверное, война была просто ужасная, – говорю я.

Миссис Хон смотрит в чашку и качает головой.

– Она не должна была случиться. Лучше бы американцы и русские оставили нас в покое после Второй мировой. Может, тогда мы смогли бы договориться.

Я наклоняюсь вперед.

– Когда мы ездили в Пханмунджом[10]10
  Деревня, где было подписано перемирие между Северной и Южной Кореей. Сейчас там находится Объединенная зона безопасности, где до сих пор проводятся переговоры между этими двумя странами.


[Закрыть], нам сказали, что русские вооружили Север и побудили напасть на Юг. Американцы прибыли позже, и только затем, чтобы не допустить победы коммунистов.

– Все верно, – отвечает она, бросив на меня полный гнева взгляд. – Но потом ваша армия дошла до китайской границы. Бестактность генерала Макартура и его неуважение к китайцам заставили их поверить, что американцы готовы вторгнуться и в Китай. Так что они вступили в сражение на стороне Севера. В результате война на моей родине продлилась еще три кровавых года.

– По-вашему, нам следовало дать коммунистам победить?

– По-моему, американцам стоило вести себя осторожнее в чужой стране, – отвечает она. – Пойми, Чжа Ён, в той войне погибли миллионы людей. Миллионы! Это не просто цифры в учебнике истории. Это семьи, целые деревни, люди, которых я знала, мои друзья и соотечественники. А потом миллионам спасшихся негде было жить и нечего есть. После того как нас столетиями рвали на части китайцы, японцы и русские, после тридцати пяти лет жестокой японской оккупации мы просто хотели быть единой страной и жить в мире. Вместо этого Корея стала пешкой в игре мировых супердержав, игре, которая закончилась патом.

Она смотрит на меня с видом учительницы, которая пытается достучаться до упрямого ученика. Я невольно отворачиваюсь. Раньше я особо не интересовалась историей, но сейчас воспринимаю ее с точки зрения человека, для которого она стала частью жизни. Теперь я начинаю понимать, почему папа советует мне записаться в колледже на парочку курсов по истории.

– Что касается твоего вопроса, – говорит миссис Хон, – конечно, хорошо, что Ким Ир Сену не дали править всей Кореей. Он превратился в деспота, как я и ожидала. Хотя коррумпированная американская марионетка Ли Сын Ман[11]11
  Президент Республики Корея (Южной Кореи).


[Закрыть] был немногим лучше.

– А с вами что происходило во время войны? – спрашиваю я.

Она откидывается на спинку стула и снова смотрит в чашку.

– Я была одной из нищих и бездомных. Как я уже сказала, я свободно владела английским, и это помогало. Но все равно мне пришлось трудно. Мы с Су Бо всегда были на грани голода. Посреди войны нищая молодая женщина с больным младенцем никому не нужна. – Она вскидывает подбородок. – Мы выжили благодаря труду и везению, остальное тебе знать ни к чему.

Я думаю о том, как трудно ей жилось в моем возрасте, и чувствую себя виноватой за жалость к себе и за страх. Нет, ну серьезно. В сравнении с тем, что пришлось пережить ей, чего мне-то бояться?

– Вам тяжко пришлось, – говорю я. – Мне очень жаль.

– Да, но я выжила, – отвечает она. – Для меня это самое главное. – Она разглядывает меня еще несколько секунд, потом спрашивает: – А как насчет тебя, Анна? Что для тебя самое главное?

Вопрос застает меня врасплох.

– Ну, для меня… Точно не знаю, – сбивчиво отвечаю я. – Я думала, что успех: ну, понимаете, хорошо учиться в колледже и тому подобное. Но я больше в колледже не учусь, – признаюсь я. – Пришлось бросить, когда мама заболела.

– А восстанавливаться ты собираешься?

Я качаю головой.

– Даже не знаю. Я не очень понимаю зачем.

Она продолжает смотреть на меня в упор, и я вижу, что от меня ждут более подробного ответа. Поерзав, я говорю:

– Одно время я думала учиться на врача. Прошла программу подготовки к обучению в медицинской школе и набрала достаточно высокие баллы, чтобы поступить, но засомневалась, что хочу стать врачом. Потом я подумывала пойти на юрфак. Составила список плюсов и минусов и по медицине, и по юриспруденции, а потом в итоге решила, что лучше выбрать что-то третье. А теперь даже не знаю, есть ли смысл заканчивать колледж.

– Составила список плюсов и минусов? – спрашивает она. – Ты всегда так все проблемы обдумываешь?

– Ну да, во всяком случае стараюсь.

– И помогает?

– Вроде помогает.

– Ты умная и способная девушка, Анна, это очевидно. Но ты кореянка, а корейцы принимают решения по-другому. Мы используем не только разум, но и сердце. Когда мы говорим «я думаю», то указываем на сердце.

Так что скажу тебе, что думаю я, – продолжает она, указывая себе на сердце. – Я думаю, ты пытаешься понять, что говорит тебе душа, но разум все время мешает. Ты приехала в Корею, чтобы узнать больше о себе самой, узнать нечто такое, с чем никакой список плюсов и минусов не поможет разобраться. Когда я дала тебе гребень, ты пришла ко мне по той же самой причине. Ты не поддалась чиновникам, даже когда они тебе угрожали. Если бы ты продумала свои решения, а не руководствовалась сердцем, ты никогда бы так не поступила. Так скажи мне, Анна Карлсон, – произносит она, – что говорит о будущем твое сердце?

Хороший вопрос. С такой стороны я ситуацию еще не рассматривала. Я пожимаю плечами:

– Не знаю, правда.

Она улыбается.

– Когда я закончу свою историю, мы еще об этом поговорим. Ты готова услышать остальное?

– Да, мэм, – отвечаю я.

Миссис Хон выпрямляется и кладет руки себе на колени. Она рассказывает, что после гражданской войны Южная Корея была в хаосе; все злились и искали виноватых. Общество очень негативно реагировало на тех, кого подозревали в симпатии к коммунизму.

– Меня тоже задели репрессии, – говорит она. – Многие знали, что я работала на Севере, поэтому я попала в черные списки и не могла найти работу. Меня лишили пособий. Я оказалась в серьезной опасности, и на какое-то время мне пришлось исчезнуть.

Она делает вдох, будто собирается продолжить, но потом умолкает и смущенно улыбается. Я не уверена, в состоянии ли она рассказывать дальше.

Наконец миссис Хон извиняется:

– Прости. Последняя часть истории очень трудная.

– Да ничего страшного, – говорю я. – Может, передохнем?

Она отрицательно качает головой:

– Нет, я должна закончить.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Апрель 1954 года. Военная база США «Кэмп-Хамфрис», Южная Корея

Я стояла в задней комнате бара и разговаривала с его хозяином, а трехлетняя Су Бо цеплялась мне за ногу. Через платье дочки я чувствовала, как выпирают у нее кости – будто палки, лежащие в мешке. Глаза у Су Бо запали, скулы заострились. Она напоминала бедных голодных сирот в «Оливере Твисте», какими я их себе представляла. И у нее опять поднялась температура.

Мы уже три дня ничего не ели. Последние шесть месяцев я добывала еду в маленьких деревеньках Южной Кореи, где после гражданской войны население уменьшилось раз в десять. Но отчаявшихся людей вроде меня были тысячи, пищи на всех не хватало. Люди жили в убогих времянках из досок, камней и жести; еды было очень мало; многие дети, как и Су Бо, голодали.

Наконец нас с Су Бо подобрал американский сержант на джипе и отвез к этому бару в лагере возле американской военной базы – такие лагеря назывались кичжичхон. Сержант пошел в бар, а мы остались ждать. Вскоре он вышел с хозяином бара. Тот задумчиво посмотрел на меня, потом дал сержанту денег и велел мне идти за ним, а сержант уехал на своем джипе на базу.

Нас провели в заднюю комнату. Из-за стены, из бара, доносился пульсирующий ритм американского джаза. Хозяин, мужчина слегка за тридцать с зелеными глазами и большим шрамом на щеке, уселся, закинув ноги на стол. Светлые волосы его были подстрижены коротко, как у военного. Он сказал мне, что его зовут Алан Смит.

Откинувшись на спинку стула, Алан изучил меня профессиональным взглядом.

– Мы тут еду просто так не раздаем. Ее надо заработать. Это называется капитализм.

Я читала книги Чжин Мо, написанные величайшими экономистами мира, где обсуждались сравнительные достоинства капитализма и социализма. Алан, скорее всего, не прочел о капитализме ни единой строчки.

– Я понимаю, сэр, – сказала я. – И как он работает?

– Мы даем тебе займ на оплату первого и последнего месяца жилья. И аванс на еду и одежду. Это и есть капитал в слове «капитализм», понятно? Каждый месяц я вычитаю из твоего заработка десять процентов этой суммы. За жилье платишь в начале месяца, никаких исключений. Сотня баксов. Плюс двадцать за кровать и стул. Все, что будешь покупать, записывается тебе на счет. Еще будешь платить за еду и стирку.

Мне не терпелось закончить беседу, чтобы добыть еды для Су Бо, но не хотелось показывать, насколько я отчаялась.

– И что надо будет делать? – спросила я.

Алан принялся ковыряться в зубах зубочисткой, не сводя при этом с меня глаз. Он напоминал мне актера Джеймса Кэгни, которого я видела в кино в Пхеньяне. Наверное, дело было в манере речи, быстрой и отрывистой, и напористом поведении.

– Ну, некоторые девушки начинают помощницами, – сказал он. – Работа за стойкой, уборка, стирка, подай-принеси и все такое. Тебе повезло, мне как раз нужен такой человек.

– Понятно. И сколько я смогу заработать?

Он вынул зубочистку и ткнул ею в мою сторону.

– Зависит от тебя. В этом и заключается смысл капитализма, понимаешь? Чем больше работаешь, тем больше получаешь. Я плачу пятьдесят центов в час.

– Понятно, – сказала я и сильнее прижала дочь к себе.

Алан бесстрастно посмотрел на Су Бо.

– Ну и конечно, если такой работы тебе мало, можешь стать барной девушкой. Ты старше обычных барных девушек, но ты красивая, и у тебя хороший английский. Можешь прилично заработать. Вот как это устроено: если клиент хочет провести время с тобой наедине, он платит мне сумму, которую называют барным штрафом, чтобы увести тебя наверх. Кроме штрафа, он дает тебе чаевые за услуги. Половина твоих чаевых идет мне. Правила одинаковые для всех, в каждом баре в этом кичжичхоне так делается.

Я слышала, как у Су Бо урчит в животе. У меня и самой живот сводило от голода.

– Нет, этого я делать не буду, – сказала я. – На любую другую работу я согласна. Можно сразу начинать?

Алан усмехнулся, и шрам у него на лице искривился.

– Конечно. Раз ты так решила.

Он повел нас с Су Бо по деревянной лестнице в длинный, тускло освещенный коридор на втором этаже. В конце коридора он открыл дверь и жестом указал внутрь.

– Вот твоя комната.

Я шагнула внутрь, ведя за руку Су Бо. Комната была маленькая, лишь немногим больше моей каморки на станции утешения. Она пахла застоявшимся потом и спермой. От знакомой вони воспоминания о Донфене вспыхнули во мне, точно бензин, к которому поднесли спичку. Я вновь увидела лица мужчин, которые меня насиловали, и почувствовала жжение между ног.

Но не успела я подхватить Су Бо и броситься бежать, как Алан протянул мне зеленую жестяную банку и открывашку.

– А вот и обед, – сказал он. – Должно хватить и тебе, и ребенку.

Су Бо потянулась к банке.

– Мама! – пролепетала она. – Еда! Хочу есть! – Ее запавшие глаза умоляюще смотрели на меня.

Я заставила себя забыть о вони в комнате и взяла банку.

– Спасибо, – сказала я.

Алан Смит опять сунул в рот зубочистку.

– Сегодня днем мне понадобится помощь в баре. Иди купи себе одежду у одного из портных на этой улице. В таком виде работать нельзя, у нас тут стильное заведение. – Он пошел прочь по коридору, но потом обернулся и сказал: – Когда закончишь с открывашкой, принеси обратно.

Я закрыла дверь и запихнула вещмешок под высокую кровать в американском стиле. Потом я села на пол и усадила Су Бо к себе на колени, притянув поближе ее худенькое тельце. Она с нетерпением ждала, когда я открою банку. Внутри обнаружилась желеобразная серо-зеленая масса. Я взяла кусочек пальцами и попробовала. Она была соленая и склизкая, но все же это была еда. Я набрала на палец студенистой массы и сунула в рот Су Бо; она проглотила не жуя, будто голодный птенчик. Меньше чем за минуту мы опустошили всю банку.

Наконец-то наевшись, Су Бо начала клевать носом от усталости. Я уложила ее на постель и поцеловала в макушку, и скоро девочка уснула.

Мне тоже после еды хотелось спать, но я слышала, как в баре внизу собираются американские солдаты, и знала, что надо сразу начинать зарабатывать деньги. Я оставила Су Бо и, спустившись по лестнице, вышла на единственную в кичжичхоне улицу. В конце ее мостовая была заасфальтирована, там находились ворота на военную базу, а на высоком шесте развевался американский флаг. Надпись над входом гласила: «Кэмп-Хамфрис». Вдоль всей улицы выстроились обшарпанные бары, рекламирующие секс с кореянками. На одном было написано: «Самые дружелюбные девушки в лагере!» Другой обещал, что девушки из этого бара «исполнят самые буйные ваши фантазии». Как же я до такого дошла? Мне казалось, все это в прошлом, но вот где я оказалась в итоге. Оставалось только мечтать, что когда-нибудь станция утешения все-таки перестанет меня преследовать.

Я миновала несколько зданий и зашла в портновскую мастерскую, располагавшуюся в длинном узком помещении. Там работал за швейной машинкой лысеющий мужчина в очках без оправы.

– Наряд нужен? – спросил он, не поднимая головы.

– Да, сэр.

– Ты из какого бара?

– «Красотки по-американски».

Мужчина посмотрел на меня поверх очков.

– Тебе хорошо бы выглядеть помоложе, – сказал он. – Советую короткое черное платье.

– Нет, – ответила я, – этим я заниматься не собираюсь.

Он покачал головой и рассмеялся, потом указал в глубину мастерской:

– Можешь выбрать любую модель с той стойки. Цена в долларах. За подгонку беру дополнительно. – Он снова занялся шитьем.

Я пошла к стойке с одеждой. Там были развешаны на металлических вешалках самые разные соблазнительные женские наряды: длинные вечерние платья и короткие платьица в блестках, несколько японских кимоно и даже американский ковбойский наряд. В конце висела зеленая юката с красивым узором из белых и розовых цветов.

Я провела рукой по прохладному зеленому шелку юкаты и попыталась придумать другие варианты заработка. В голову ничего не приходило. Я чувствовала себя в ловушке, будто мне некуда бежать – прямо как в Донфене. Но если я тут останусь, то смогу ненадолго спрятаться и прокормить Су Бо. У меня будет крыша над головой, и если я поднажму, то, возможно, сумею отработать образовавшийся сейчас долг. Тогда я смогу переехать в Сеул, как только все успокоится и мне позволят там жить.

Я отвела взгляд от юкаты и стала искать более подходящий наряд. На стойке нашлось простое синее платье длиной до колена, примерно моего размера. Стоило оно тридцать долларов – дешевле всех. Я взяла его и предъявила лысеющему мужчине. Он поднял взгляд от швейной машинки.

– Ты точно хочешь эту дешевку? Гораздо лучше будет взять…

– Я хочу это, – перебила я.

Мужчина пожал плечами.

– Ладно, дело твое. Как тебя зовут?

Я назвалась, и он записал мое имя.

– Я запишу платье на твой счет в баре, – сказал он, возвращаясь к шитью. – Удачи.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда я вернулась к себе в комнату, Су Бо крепко спала. Я достала из сумки одеяло и постелила его на полу в уголке, потом взяла Су Бо на руки и переложила на одеяло. Она забормотала во сне и перекатилась к стене. Под платьем было видно, как у нее выпирают кости, но у меня полегчало на душе оттого, что она опять хорошо спит.

Я достала из вещмешка тряпку и протерла окно и пол. Получилось не так чисто, как хотелось бы, и я решила, что позже уберусь более тщательно. Фотографию своей семьи я поставила у постели. Потом я взяла вещмешок, чтобы засунуть его под кровать. Клапан открылся, и я увидела гребень с двухголовым драконом, завернутый в грубую коричневую ткань. Я достала сверток, раскрыла его и уставилась на гребень. Проведя пальцем по крошечным пластинкам слоновой кости, из которых был сделан дракон, я задумалась, сколько стоит такая вещь. Может, если его продать, мне хватит денег, чтобы добраться до Сеула и прожить там некоторое время, пока не найду работу. В конце концов, у меня же дар к языкам, а я слышала, что Южная Корея будет восстанавливаться с помощью Америки. Должны же мои способности кому-нибудь пригодиться.

Но я обещала Су Хи и Чжин Мо, что буду жить дальше и расскажу их историю. И обещала сохранить гребень. Так что я сунула его обратно и запихнула вещмешок под кровать. Выйдя в коридор, я пошла в ванную комнату и как следует вымылась. Расчесав волосы, я задумалась, как их уложить. В конце концов я решила, что лучше не привлекать к себе внимания, поэтому просто заплела косы. Потом я надела синее платье, таби и дзори и пошла вниз, в бар «Красотки по-американски».

Зал выглядел точно как в американских вестернах. Фанерные полы побурели от пролитого пива и сигаретного дыма. За длинной хлипкой барной стойкой висела красно-белая эмблема Восьмой армии США. По залу были расставлены грубые, криво сколоченные столы, а большое грязное окно выходило на единственную улицу кичжичхона. Музыкальный автомат играл джаз, какой-то солдат танцевал щекой к щеке с молоденькой кореянкой. Пахло скисшим пивом.

Когда я вошла, на меня обратились взгляды шестнадцати военных и шести девушек. Алан Смит разливал напитки за стойкой, зубочистка так и торчала у него из угла рта. Он дал мне знак подойти и кивнул в сторону троих военных за столом.

– Прими у них заказы на выпивку. Твоя задача – сделать так, чтобы они продолжали пить.

Я подошла к столу. Молодой лейтенант в форме, стройный, с густыми темными волосами, похотливо ухмыльнулся мне.

– Эй, детка, – сказал он, приобняв меня за талию, – по-английску понимай?

Мне следовало бы поклониться, но я посмотрела на него в упор.

– Вообще-то, лейтенант, – ответила я, тщательно выговаривая каждое слово, – я свободно владею английским.

Американец заулыбался, повернувшись к своим спутникам.

– Ух ты! Вы слышали, а? Она шпарит по-английски все равно что чертова училка!

Остальные двое с интересом посмотрели на меня.

– Ты чего, из Америки? – спросил у меня коренастый сержант. В одной руке он сжимал кружку с пивом, в другой сигарету. Между зубами у него были щели, как в заборе.

– Нет, сержант, я никогда не была в Америке. У меня просто хорошие способности к языкам. Меня зовут Чжэ Хи, и я готова принять ваши заказы на выпивку.

– Вот уж точно хорошие способности, – сказал сержант, сияя щербатой ухмылкой. – У нас тут натуральная Маргарет Митчелл, а не красотка из бара. Часом, не ты «Унесенных ветром» написала?

Другие военные засмеялись в ответ на шутку сержанта. Тут подошел мужчина в гражданском, который до сих пор сидел один за столиком у окна. У него не было левой руки. Компания перестала смеяться при его приближении, но ухмыляться американцы не перестали.

– Что тут происходит? – спросил однорукий. – Что за новая девушка?

– Ее Чжэ Хи зовут, полковник, – ответил лейтенант, все еще обнимая меня за талию. – Говорит, у нее способности к языкам. Разговаривает как профессор английского, хотя в жизни не была в Америке.

Меня удивило, что человека назвали полковником: слишком молодо он выглядел для такого высокого ранга. Он встал между мной и лейтенантом.

– Где вы учились английскому? – спросил он.

На меня выжидающе уставились четыре пары глаз. Я посмотрела на них, а потом повела себя слишком неосторожно – уж очень мне хотелось дать понять, что я не похожа на других девушек в этом баре. Я сказала:

– Я четыре года служила правительственным переводчиком. Работала над важными договорами, заявлениями и речами. Если хотите знать, в сорок восьмом году я помогала переводить на английский декларацию о создании Республики Корея, государства, в котором вы сейчас находитесь. Ну так что вы будете пить?

Военные несколько секунд изумленно переглядывались, а потом расхохотались. Сержант так смеялся, что опрокинул кружку с пивом и уронил на пол сигарету. Лейтенант чуть не свалился со стула. Остальные посетители бара замерли и уставились на нас.

– Где ты ее нашел, Эл? – выговорил лейтенант, задыхаясь от смеха. – Крутая штучка!

Полковник сделал еще шаг – теперь он полностью отгородил меня от остальных.

– Приходите ко мне за столик, – предложил он, глядя на меня в упор.

Опустив взгляд, я увидела, что на полковнике туго зашнурованные начищенные туфли. Я напряглась и сказала себе: «Надо быть осторожнее».

– Извините, сэр, но мне надо помогать в баре, – сказала я.

– Не беспокойтесь, Эл возражать не будет, – отозвался полковник. – Принесите этим ребятам любые напитки, которые они попросят, запишите заказ на мой счет и приходите посидеть со мной. – И он вернулся за свой столик.

Когда военные успокоились, я выяснила, что они будут пить, и передала заказы Алану, добавив, что полковник просил меня посидеть с ним.

– Делай, что он скажет, – ответил Алан.

Я принесла военным выпивку и пошла к столику возле окна.

Глаза у полковника, высокого и подтянутого, были зелено-голубые, как нефрит, а волосы гладкие и темные, как отполированное красное дерево. На нем были отглаженные брюки цвета хаки и белая рубашка. Пустой левый рукав он аккуратно приколол к плечу рубашки. Кожа у него была загорелая.

Он сказал мне, что его зовут полковник Фрэнк Кроуфорд. Говорил он с легким южным акцентом. Потом он спросил мое полное имя, и я назвалась.

– Аньохасейо, Хон Чжэ Хи, – сказал он и продолжил по-корейски: – Что вас привело в бар «Красотки по-американски»?

Я ответила тоже на корейском, хотя он на нем говорил не слишком хорошо:

– Я здесь устроилась на службу. Сейчас в Корее сложно найти работу.

– И чем вы собираетесь тут заниматься?

– Буду помогать мистеру Смиту в баре и по хозяйству.

– Работой по хозяйству денег не выручишь, – заметил полковник, переходя на английский. – Вам придется стать барной девушкой, как все остальные.

– Я очень работящая, – возразила я.

– Неважно, – покачал головой полковник. – В сутках не хватит часов, чтобы заработать хотя бы на пропитание. Всем, кто начинает с подсобного труда, приходится становиться барными девушками.

Я быстро посчитала в уме и поняла, что полковник прав. По ставке пятьдесят центов в час я буду получать меньше десяти долларов в день. За мной уже был долг: жилье за первый месяц, синее платье и консервы, которые мы с Су Бо недавно съели. Мне никогда не расплатиться.

– Вы и правда работали переводчиком до войны? – спросил полковник, с интересом глядя на меня. – Английский у вас определенно на уровне.

Я понимала, что с ним надо вести себя осторожно. Будучи старшим офицером, он мог узнать имена людей, с которыми я работала.

– Нет, сэр, – сказала я. – Я просто пошутила.

Ответный взгляд полковника продемонстрировал, что он мне не поверил. Потом Кроуфорд выглянул в окно и заметил:

– За последние несколько лет я повидал самые разные уголки Кореи. Красивая страна, хотя через это грязное окно ее и не разглядишь. Откуда вы родом?

– С Севера. Я сбежала на Юг после Второй мировой войны.

– У вас остались родные на Севере?

– Нет, сэр, их всех убили японцы.

Полковник глотнул из своего стакана, но не стал ставить его на стол. Судя по содержимому, пил он бурбон.

– Мне очень жаль. Если бы не чертовы коммунисты, мы бы на всем полуострове порядок навели.

– Вы хотите сказать, что нас всех эксплуатировали бы капиталисты согласно американской системе, – сказала я и сразу же пожалела о своей несдержанности. Глупо было дерзить старшему офицеру американской армии, но я не одобряла действия американцев в кичжичхонах и хотела, чтобы полковник об этом знал.

Вот я и дерзила. К счастью, в ответ на мое замечание он лишь слегка улыбнулся, а его зелено-голубые глаза заблестели.

– А вы, похоже, циник, Хон Чжэ Хи.

– При всем моем уважении, полковник, – ответила я с легким поклоном, радуясь возможности все-таки выказать ему почтение, – думаю, не все так просто, как вы говорите.

– Значит, вы философ. Как интересно. – Полковник наконец поставил стакан на стол и посмотрел на меня долгим взглядом, от которого я почувствовала себя особенной – и одновременно кем-то, кого он может купить. Потом он спросил: – Не хотите ли со мной потанцевать? Я очень хорошо танцую, пусть даже с одной рукой. Мать настояла на том, чтобы я научился. Она говорила: «Джентльмен с Юга должен уметь танцевать с дамой». А джентльмены с Юга слушаются своих матерей. – Он дружелюбно улыбнулся.

– Я не умею танцевать, – поспешно заявила я.

Полковник встал и протянул мне руку:

– Я вас научу.

– Не стоит. Это как-то неправильно. А как же ваша жена?

– Она со мной развелась, когда я добровольно пошел на третий срок службы в Корее. – Полковник взял меня за руку. – Пойдемте.

Танцплощадка представляла собой маленький квадратик открытого пространства перед музыкальным автоматом. Когда мы туда вышли, танцевавшие на площадке солдат и девушка сразу сбежали к бару. Полковник наклонился над автоматом и принялся нажимать на кнопки, а я стояла и ждала. Я чувствовала, что все на меня смотрят. Вскоре джазовая мелодия закончилась, и автомат заиграл вальс.

Полковник повернулся ко мне:

– Эл поставил в автомат несколько пластинок специально для меня. Солдаты их не любят. Все время меня поддразнивают. Но я старше по званию, – усмехнулся он. – А теперь давайте я вас научу танцевать венский вальс.

Он взял меня за талию единственной рукой и притянул к себе. Меня смущала такая близость с незнакомым мужчиной, да еще на людях. Я уже собиралась было его оттолкнуть, но тут он велел мне положить руки ему на плечи. Я оглянулась на Алана за барной стойкой: он улыбнулся и кивнул. Я решила, что придется повиноваться полковнику. Он объяснил, что вальс – трехдольный танец и это слышно в музыке.

– Раз-два-три, раз-два-три, – отсчитал он в такт мелодии. – Передвигайте ноги вслед за моими.

Он начал двигаться в такт музыке, делая шаг назад правой ногой на «раз», на «два» сводя ноги вместе, а на «три» ступая вбок левой ногой. Я опустила взгляд и попыталась повторить его движения, но пропустила такт и чуть не споткнулась о его ногу.

Полковник придержал меня.

– Все хорошо, – успокоил он. – Попробуйте еще раз.

Он снова начал двигаться, и я вместе с ним. Через несколько неловких шагов я почувствовала, как музыка течет сквозь меня, и начала двигаться в такт с ней. Если я совершала ошибку, полковник выводил меня обратно на нужный курс с самообладанием уверенного в себе человека, привыкшего к лидерству. Когда я двигалась правильно, он говорил: «Отлично, давайте так дальше».

С его поддержкой я забыла о неловкости и начала скользить по танцплощадке вместе с ним, словно мы были единым организмом.

Я подняла голову. Зал будто вращался, и голова у меня тоже закружилась. Шаги стали более естественными. Я начала отдаваться моменту, отдаваться танцу с этим офицером, который обнимал меня единственной рукой. Я чувствовала себя свободной и живой, как на ферме, когда делала вид, что могу летать, или как в объятиях Чжин Мо.

Потом полковник сказал:

– Посмотрите на меня. Посмотрите мне в глаза.

Я посмотрела в его зеленовато-голубые глаза и внезапно вспомнила полковника Мацумото. «Смотри на меня, – говорил он, насилуя меня. – Смотри мне в глаза». Я замерла и отстранилась.

– Извините, сэр, – сказала я, – я не могу.

– Что-то не так?

– Да… то есть нет. Мне пора вернуться к работе.

Полковник вежливо кивнул.

– Спасибо, что потанцевали со мной, Хон Чжэ Хи, – сказал он с легким поклоном. – Надеюсь как-нибудь еще повторить.

Я поклонилась в ответ и пошла к барной стойке и к Алану.