Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Две недели спустя Чжин Мо, Ки Су и я отправились в Пхеньян на крошечном потрепанном «фиате», который Чжин Мо одолжил у знакомого государственного служащего в Синыйчжу. У какого-то русского солдата Чжин Мо также выменял достаточно бензина для 240-километровой поездки. Не знаю, что ему пришлось отдать тому солдату, – наверное, что-то дорогое, поскольку достать бензин было трудно.

Мы уложили вещи в машину, тепло попрощались с Сын Ё и отправились в путь. Чжин Мо был за рулем, Ки Су сидела рядом с ним, держа руку на животе. Я втиснулась на заднее сиденье рядом с несколькими старыми чемоданами, двумя скатками постельных принадлежностей, горшками, кастрюлями и вещмешком Чжин Мо, набитым книгами. У меня на коленях покоился ободранный чемодан, который мне отдал Чжин Мо. Туда я уложила немного старой одежды Ки Су, экземпляр «Манифеста», который дал мне Чжин Мо, фотографию моей семьи, а в подкладке спрятала гребень с двухголовым драконом, чтобы его никто не заметил.

Это была моя первая поездка на машине. Нет, на грузовиках я, конечно, ездила – нельзя вырасти на ферме и не ездить время от времени на грузовиках, – но в пассажирском автомобиле ни разу не каталась. В салоне «фиата» пахло выхлопными газами, машину сильно трясло на разбитой дороге. Двигатель постоянно хрипел и постанывал, и я боялась, что до Пхеньяна мы не доедем.

Сначала я опасалась снова отправляться в такую даль с почти чужими людьми. Но чем южнее мы продвигались, тем лучше мне становилось. С каждым километром я была все дальше от Донфена и станции утешения.

А потом, отъехав на огромное расстояние от Синыйчжу, я впервые увидела Желтое море. Я слышала о море из книг родителей и рассказов отца и пыталась себе представить воду, которая уходит так далеко, что на горизонте словно переливается через край земли. А теперь море было здесь, передо мной, за окном машины. Я прижалась к стеклу, чтобы лучше его рассмотреть.

Вид был просто чудесный. Сине-зеленая вода блестела в лучах утреннего солнца, морской воздух полнился свежестью и чистотой. Вдали на горизонте шло большое грузовое судно, выпуская из труб густой черный дым. Ближе к нам покачивались на волнах десятки рыбацких лодок, волоча за собой сети. Еще ближе огромные волны клыками белой пены врезались в берег, а потом с гулким ревом разбивались о скалы и снова отступали в море, собирая силы, чтобы еще раз рвануться в атаку. Я не могла оторвать взгляд от величественного зрелища.

Через какое-то время дорога свернула к югу. Маленький «фиат» наконец смирился с возложенной на него задачей и перестал так громко жаловаться. Мы ехали по широкой равнине, и по сторонам от дороги до самых вершин холмов тянулись рисовые поля. Десятки крестьян в конических соломенных шляпах, закатав черные штаны выше колена, умело орудовали длинными тростниковыми шестами, сбивая в корзины зерна риса. Другие ставили полные корзины на плечи и несли их к телегам, ждавшим на краю полей.

Потом дорога пошла в гору, и заливные рисовые поля сменились овощеводческими вроде тех, что лежали у нас за домом. В воздухе запахло луком и чесноком. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Крестьяне собирали в мешки морковь и свеклу, и мне вспомнилась урожайная страда у нас на ферме в моем детстве. Казалось, словно все это было очень давно.

Потом нам попалось поле, на котором скот лениво пощипывал осенние травы. Меня охватил прилив гордости за эту землю, за мою родину. Я поняла, что полковник Мацумото был прав: Корея и правда великая страна. Теперь мне стало ясно, почему японцы хотели ею завладеть, почему их пришлось выставлять силой. А теперь, раз оккупанты ушли, Корея может снова обрести прежнее величие.

– Много ты прочитала Маркса? – спросил Чжин Мо, развернувшись в мою сторону и перекинув локоть через переднее сиденье.

Я очнулась от задумчивости. Читать «Манифест» было трудно: текст оказался очень насыщенный, полный незнакомых понятий. Чжин Мо и даже Ки Су помогали мне, когда я встречала новые слова. Однако я достаточно много читала в детстве, поэтому смогла осилить «Манифест» и почти все поняла. Но я боялась слишком раскрыться перед этими людьми и не стала признаваться, что дочитала до конца.

– Книга очень трудная, – ответила я.

– Ничего страшного, – сказал Чжин Мо, – мне тоже первый раз трудно было читать. Но я справился, и ты тоже справишься.

Ки Су фыркнула.

– Зачем ей это? Она еще слишком молода.

Чжин Мо убрал локоть с кресла и сжал руль обеими руками.

– Я впервые прочел «Манифест» в ее возрасте, а ты всего на год старше. И потом, мы будем строить партию на плечах молодых. Они будущее Кореи.

Ки Су отвернулась к окну и не ответила.

Последние две недели в Синыйчжу Чжин Мо, Ки Су и Сын Ё страстно спорили дома по вечерам о формах правления, о рабочих и будущем страны. Друг друга они называли сокращенными именами – Ки, Сын, Чжин, – и мне это казалось странным и невежливым. Воспитанные корейцы так друг с другом не разговаривают. Они обсуждали, что будет с Кореей теперь, после ухода японцев. Чжин Мо пытался вовлечь в эти дискуссии и меня, и я участвовала как могла. Их идеи были для меня в новинку, но в них был смысл. Разговоры напоминали мне наши семейные беседы о книгах вечерами после тяжелой работы на ферме.

Я узнала, что Чжин Мо, Ки Су и Сын Ё были партизанами и вместе с другими корейцами сражались с японцами в горах Северного Китая. Они вели опасную жизнь, полную трудностей: Сын Ё потерял левую ногу, а многие их товарищи погибли. Командовал отрядом человек по имени Ким Ир Сен; товарищи говорили, что он храбро сражался и убедил русских вступить в войну с японцами. Слушая радиоприемник, они узнали, что Ким Ир Сен при поддержке русских возглавил временное правительство в Пхеньяне. Чжин Мо был близок к товарищу Киму и ехал в Пхеньян, чтобы получить важную должность в новом правительстве. Он уверял, что и для меня там найдется работа.

Чжин Мо повернулся ко мне:

– Сейчас очень важное для Кореи время, Чжэ Хи. Новое начало. Скоро партия придет к власти, и Корея станет современной страной. Вот увидишь.

Ки Су сложила руки на выпирающем животе, продолжая глядеть в пассажирское окно.

– Это еще вопрос, – пробормотала она себе под нос.

Чжин Мо напрягся:

– Зачем ты так, Ки? Почему ты всегда такая циничная?

– Потому что я им не доверяю, – ответила она, внезапно развернувшись лицом к мужу. – Я не готова слепо верить всему, что говорят коммунисты.

Я вжалась в сиденье. Раньше мне не приходилось слышать, чтобы женщина так спорила с мужчиной, как Ки Су с Чжин Мо. У мамы с папой такого не было. А вот Чжин Мо и Ки Су спорили часто, и обычно это заканчивалось тем, что Ки Су уходила в комнату, хлопнув дверью, а Чжин Мо сидел и смотрел на нас с Сын Ё невидящим взглядом.

– Слушай, Ки, я понимаю, что будет непросто, – сказал Чжин Мо. – Всему народу нужно действовать заодно, а то другие страны опять попытаются нас контролировать. Коммунизм – вот наш шанс. Никаких больше японцев и китайцев. А русские с американцами обещали уйти, как только мы создадим правительство.

– Не уверена, что у нас получится, – сказала Ки Су.

– А есть ли альтернатива? – Чжин Мо покачал головой. – Капитализм? Деньги и власть в руках нескольких жадных богачей? Капитализм поверг мир в десятилетнюю экономическую депрессию, которой воспользовались японцы и немцы. Капитализм привел к войне. Нам нужен способ получше. Остается коммунизм.

– Бесклассовое общество, основанное на совместном владении средствами производства, – продекламировала Ки Су, будто зачитывала цитату из Маркса.

– Именно, – отозвался Чжин Мо. – Благодаря этому Россия превратилась в сильную державу. Коммунистические движения существуют и в десятке других стран. Следующим станет Китай, а за ним и страны Азии и Европы. Даже в Америке есть коммунисты. А сейчас мы можем добиться избрания нового правительства без гражданской войны.

– Чжин, такие перемены не бывают бескровными. И кто возглавит это новое правительство? Твой друг Ким Ир Сен? Не доверяю я товарищу Киму, – сказала Ки Су, иронически подчеркивая слово «товарищ».

– Он сражался с японцами, Ки, когда все остальные сбежали в Америку или в Европу.

Ки Су снова отвернулась к окну и больше ничего не сказала. Машина поднималась на холмы, покрытые террасами рисовых полей.

Наконец Ки Су кивнула в мою сторону и спросила:

– А с ней что ты собираешься делать в Пхеньяне?

– Она поможет тебе с ребенком.

– Мне не нужна помощь с ребенком.

– Тогда она поможет работе нового правительства. У девочки талант к языкам. Она говорит по-японски лучше меня. И по-китайски тоже. Никогда не видел ничего подобного.

– А жить она будет с нами? – спросила Ки Су. Глаза у нее сверкнули.

– Ки, она же потеряла родных.

– Половина населения Кореи потеряла родных во время японской оккупации. Ты их всех к нам в дом приведешь?

Чжин Мо крепко сжал руль обеими руками. Машину трясло на дороге, мы взбирались на очередной холм. Я сползла пониже на сиденье. Впереди виднелся Пхеньян, и я надеялась, что мы туда скоро приедем: мне хотелось выйти из машины и сбежать подальше от Ки Су.

Наконец Ки Су сказала:

– Мне опять надо пописать. Езда на автомобиле плохо сказывается на ребенке.

Чжин Мо молча свернул к обочине и, не выключая двигателя, стал ждать, пока Ки Су вылезет наружу и присядет в канаве.

* * *

Пхеньян. Я много слышала об этом большом городе с высокими зданиями на реке Тэдонган. Папа как-то ездил туда и потом подробно описал нам все, что видел. Но я так разочаровалась, когда впервые попала в Синыйчжу, что теперь уже не ждала многого. Пхеньян, однако, оказался особенным: великолепный город, полный людей, спешащих по набережным и улицам на велосипедах, пешком, в машинах, на рикшах. Мне стало любопытно, куда они все направляются и почему так торопятся туда добраться. Вдоль улиц между высокими столбами тянулись сотни проводов. У нас на ферме электричества не было. Я никогда не испытывала в нем потребности и не понимала, зачем тут его столько. Повсюду теснились здания; некоторые были настолько большие, что смахивали на дворцы. Звуки, виды, запахи; энергия, которая меня окружала, – ничего подобного я даже представить себе не могла.

Чжин Мо достал из бардачка карту и дал ее Ки Су. Она стала по мере сил помогать мужу лавировать между машинами и велосипедами на полных народу улицах. «Фиат» преодолел все преграды, и наконец мы остановились перед четырехэтажным каменным зданием. Вход с обеих сторон окружали высокие колонны, а к двери вела лестница. Я никогда еще не видела такого огромного здания и решила, что оно самое большое в стране.

– Приехали! – взволнованно воскликнул Чжин Мо. – Вы тут посидите, а я выясню что и как.

Он сменил рубашку, как следует расчесал волосы и надел кожаные туфли. Потом он скрылся в здании, а мы с его женой остались в машине. Ки Су сидела спиной ко мне, глядя из окна на людей на улице. Наконец она произнесла, будто обращаясь к окну:

– Я не позволю Чжин Мо уничтожить меня и моего ребенка.

Мне было непонятно, как это Чжин Мо может ее уничтожить, но Ки Су говорила серьезнее, чем обычно. Я вжалась в сиденье между чемоданами и скатками, отчаянно надеясь, что Чжин Мо скоро вернется.

Через час он выбежал из здания и прыгнул в машину. В руках у него были какие-то бумаги.

– Я все устроил, – заявил он. – Нам выделили квартиру с мебелью тут неподалеку. Послезавтра я выхожу на работу. Думаю, я и тебе смогу найти занятие, Чжэ Хи. – Запустив двигатель, он поглядел на Ки Су, а потом на меня с такой счастливой улыбкой, что сердце у меня застучало быстрее. – Добро пожаловать в новую Корею! – воскликнул Чжин Мо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Чжин Мо выполнил обещание и нашел мне работу во временном правительстве в том же большом здании, где трудился и сам. Он объяснил, что мне предстоит переводить важные документы времен японской оккупации на корейский. Я хорошо читала и писала на обоих языках, но переводами никогда не занималась. Я не верила, что гожусь для такой работы, и не хотела на нее соглашаться. Но Чжин Мо так лучился энтузиазмом и радовался за меня, что пришлось пойти, хоть я и сильно нервничала.

Чжин Мо, судя по всему, был важной персоной, потому что государство выделило ему меблированную квартиру в западном стиле через дорогу от парка с огромными ивами. В квартире было пять комнат: большая гостиная с европейской мягкой мебелью и камином, спальня, где ночевали Чжин Мо и Ки Су, кухня с чугунной плитой; ванная комната с фарфоровой раковиной и ванной и крошечная комнатка в задней части квартиры, где на маленькой низкой постели спала я. Квартира размещалась на первом этаже, окна гостиной выходили в парк. Вместо системы ондоль в доме установили батареи, нагревающие помещение с помощью горячей воды из котельной где-то в здании. Также тут были электрический свет и даже электрические часы на каминной полке. С момента нашего приезда электричество уже несколько раз отключали, и когда его включали снова, Чжин Мо первым делом ставил на часах правильное время.

Наступил мой первый рабочий день. Ночью я спала плохо, тревожась, как справлюсь с работой. Наконец я встала и пошла в ванную. У Чжин Мо рабочий день был невообразимо долгий, и он уже ушел на службу. Мне надо было попасть в ванную до Ки Су. Если туда заходила она, приходилось слишком долго ждать, пока она закончит. Даже если я занимала ванную первой, Ки Су требовала ее туда пускать. Хорошо, что у нее был уже большой срок беременности и спала она допоздна.

В ванной я вымылась так же тщательно, как для полковника Мацумото. Тут была горячая вода, но я старалась экономить ее, чтобы хватило Ки Су. Я подумала было уколоть палец иголкой и втереть кровь в губы и щеки вместо помады и румян, но не знала, пользуются ли женщины в Пхеньяне макияжем, и не хотела выглядеть как проститутка. Я надела платье, которое отдала мне Ки Су. Его пришлось ушить в груди и укоротить, и все равно оно на мне болталось, но другой приличной одежды у меня не было.

Что делать с волосами, я не очень понимала. Не хотелось выглядеть глупо, сделав слишком затейливую прическу, но и на крестьянку я походить не желала. Ки Су, сидя в квартире, небрежно закалывала волосы вверх, но для работы это показалось мне неуместным. Я подумывала оставить волосы распущенными и сколоть сзади – я видела на улицах Пхеньяна женщин с такими прическами. Но потом решила, что это выглядит слишком претенциозно. В конечном счете я просто заплела волосы, как всегда делала дома, работая в поле.

Я посмотрела на себя в зеркале над раковиной. Теперь мне уже не казалось, что я красивая. Скорее всего, я буду выглядеть очень неуместно среди городских служащих в большом здании.

Несколько дней назад Ки Су упомянула район в Пхеньяне, где обычно работали проститутки. Не знаю, почему она завела тот разговор. Но теперь, глядя на свое отражение в зеркале, я подумала: может, там мне самое место? То, чем занимались в том районе, я понимала и умела делать. Там я пришлась бы к месту. Но эту работу нашел для меня Чжин Мо, и я не хотела его разочаровать.

В дверь постучали.

– Мне нужно в ванную, – сказала Ки Су снаружи.

Я тут же открыла дверь и слегка поклонилась. Когда я проходила мимо Ки Су, она помедлила и оглядела меня. Я думала, она посмеется над моей прической, но она только сказала:

– Хорошо выглядишь. Удачи. – Потом она зашла в ванную и закрыла дверь.

* * *

Войдя в штаб-квартиру временного правительства, я невольно остановилась, чтобы все рассмотреть и осознать увиденное. В вестибюле поместился бы весь наш дом на ферме, и еще осталось бы место. Пол тут был мраморный, с потолка свисали медные люстры с электрическими лампами. Туда-сюда сновали люди, многие с бумагами или папками. У всех был очень деловитый вид.

Я подошла к девушке за стойкой. На ней были блузка и сарафан, похожие на униформу. Я с облегчением отметила, что волосы у нее тоже заплетены в косы, как у меня. Я спросила, где мне найти господина Чхи – Чжин Мо сказал, что я буду работать у него.

– На третьем этаже, – ответила девушка, указав на лестницу, и вернулась к работе. Похоже, она не заметила, что платье мне велико.

Я поднялась по ступеням, шире которых не могла себе вообразить. На третьем этаже было большое открытое рабочее помещение. Множество людей сидели за столами, еще больше бегали туда-сюда. С одной стороны зала располагались кабинеты с окнами, выходящими на улицу. Повсюду стояли шкафы с документами. Мне трудно было представить, для чего все это предназначено.

Я поклонилась мужчине за одним из столов и спросила, где найти господина Чхи. Тот указал на невысокого серьезного человека, который шагал взад-вперед за спинами нескольких сотрудников, работавших за письменными столами.

– Вот это и есть господин Чхи, – сказал мне мужчина.

Я подошла к господину Чхи. На нем был шерстяной костюм в западном стиле с белой рубашкой и серым галстуком.

– Я Хон Чжэ Хи, – произнесла я с низким поклоном. – Господин Пак велел мне явиться сюда сегодня с утра, чтобы работать под вашим началом. Для меня большая честь служить вам.

Он посмотрел на меня поверх очков; все остальные тоже подняли головы.

– А, ты та самая девушка с невероятной способностью к языкам. Японский и китайский, как я понял. Ну, на этих языках у нас работы немного. Сейчас важнее всего английский. Ты его знаешь?

– Нет, господин, не знаю, – ответила я, не поднимая головы. – Но мама всегда говорила, у меня хорошие способности к языкам. – Мужчины за столами переглянулись, и я пожалела о своих словах.

Господин Чхи снял очки.

– Английский устроен совсем по-другому, и вряд ли ты его скоро выучишь. Но мне велели найти для тебя место, поэтому я дам тебе английский словарь и еще кое-какие книги, чтобы ты взялась за дело. Может, если будешь усердно работать, через несколько лет от тебя будет толк. А пока займешься японскими документами. – Он указал мне на стол поодаль: – Вот тут лежат документы на японском. Переведи их на корейский и сообщи мне, когда закончишь. Если ты и правда такая умная, справишься часа за три. Потом можешь идти домой.

– Спасибо, – сказала я, снова кланяясь.

Господин Чхи надел очки и переключил внимание на мужчин, за столами которых стоял, дав понять, что со мной он закончил. Я пошла к столу, на который мне указали, украдкой оглядев других людей в зале. Я думала, все они начнут смотреть на меня, на то, как я одета и как причесана, но, похоже, никому не было до этого дела.

Я взяла один из документов, которые мне предстояло перевести. Это были государственные бумаги, ничего общего с книгами, которые мы читали дома, или теми, которые давал мне полковник Мацумото. Язык там употреблялся пышный и высокопарный, и я забеспокоилась: не ожидала, что мне дадут такие важные тексты. Взяв лист бумаги и карандаш, я приступила к делу, решив постараться изо всех сил. Иногда мне попадались слова, которых я не знала; их я обвела кружком, а потом выписала в блокнот, чтобы выучить.

Несмотря на высокопарный стиль и незнакомые выражения, перевод дался мне легко, и у меня ушло на него меньше двух часов. Я принесла переведенные документы господину Чхи. Он велел оставить их на том же столе, а потом вернулся к своим делам и больше ничего не сказал. Я решила, что на сегодня моя работа закончена, и спустилась на первый этаж, чтобы пойти домой.

* * *

Когда я через огромный вестибюль вышла на улицы Пхеньяна, было немногим позже полудня. Я чувствовала себя виноватой за собственную свободу и подумала, что надо, наверное, скорее вернуться в квартиру, как я делала в Донфене, возвращаясь на станцию утешения от полковника. Но тут никто мне ничего не запрещал. Я могла идти куда хотела. Был чудесный осенний день, а Пхеньян казался незнакомым и великолепным, так что я решила прогуляться и разглядеть его поближе. Свобода наполняла меня радостным возбуждением, но одновременно немного пугала.

Я пошла вдоль бульвара, проезжая часть которого была забита машинами, грузовиками, велосипедами и рикшами. Они везли коробки, мешки и самые разные вещи, подобных которым я никогда не видела. Транспорт громыхал и ревел, несясь в обе стороны. Грузовики дымили, в воздухе сильно пахло выхлопными газами. По тротуарам туда-сюда торопливо шагали люди. Я заметила мужчин в костюмах, как у господина Чхи, и женщин в нарядных пальто и платьях. Все куда-то неслись точно так же, как и в здании временного правительства. Интересно, подумала я, что за важные дела заставляют их двигаться чуть ли не бегом. Они напоминали муравьев, за которыми я наблюдала в желтой грязи двора станции утешения.

У магазинов на бульваре были большие окна с надписями – кое-где уже на корейском, кое-где японскими иероглифами, которые спешно счищали, заменяя корейскими буквами.

Мне попалась булочная, где видов хлеба было больше, чем я встречала в жизни. Потом я увидела магазин одежды и долго смотрела на платья и туфли, которые наверняка никогда не смогу себе позволить. Попался мне и книжный магазин, в котором продавали сотни томов. Очень приятно было думать о том, что на свете столько книг и все их можно прочесть.

Я свернула за угол и замерла на месте. Передо мной выросло здание, лампочек на котором было больше, чем, как я раньше думала, найдется во всем Пхеньяне. Здание занимало полквартала, у него была крыша как у пагоды и навес, надпись на котором крупными корейскими буквами гласила: «Унесенные ветром». Множество народу стояло в очереди на вход. Я подошла к фасаду здания. На стене висел плакат с мужчиной, обнимавшим женщину. И тут я поняла, что передо мной кинотеатр.

Я, конечно, слышала раньше про кино, но там, где я выросла, мне не довелось его посмотреть. Папа один раз ходил в Синыйчжу в кино и рассказал нам о нем. Его история показалась мне невероятной, и я сразу захотела попасть в кинотеатр. Полковник Мацумото тоже упоминал о фильмах, но на станции утешения я не смела и мечтать, что когда-нибудь смогу их посмотреть.

А теперь передо мной стоял кинотеатр, и он оказался великолепнее, чем в самых смелых мечтах: от одного взгляда на него у меня дух захватывало. Я попыталась представить, сколько чудес и новых невиданных миров ждут меня внутри. У входа я увидела табличку с надписью, что входной билет стоит десять вон. С таким же успехом он мог стоить миллион, потому что денег у меня не было вообще. Я снова посмотрела на плакат. На нем указывалось, что фильм идет на английском с корейскими субтитрами. Я вспомнила слова господина Чхи, что мне надо выучить английский, и обещала себе, что обязательно достану денег на первый в своей жизни поход в кино.

Я заставила себя уйти от кинотеатра и двинулась дальше по улице. Хотелось еще полюбоваться на Пхеньян. Я прошла квартал, потом второй и третий, разглядывая витрины и спешащих мимо людей. Мне казалось, что я попала в самый прекрасный город в мире.

Внезапно впереди меня на тротуаре началась какая-то свалка. Я увидела, как корейские солдаты, на рукавах у которых были красные повязки с белой звездой, выпихнули из здания на улицу мужчину. Он прикрыл голову руками. Солдат взмахнул дубинкой и с силой ударил его; мужчина вскрикнул и упал на землю. Вокруг меня люди разбегались, затыкая уши, – но только не я. Я стояла на месте и смотрела на избиение, как научил меня лейтенант Танака.

Солдат снова и снова колотил лежащего мужчину. Звук ударов дубинкой по телу, ужас в глазах избиваемого и его страшные крики заставили великолепный Пхеньян растаять, и я снова оказалась во дворе станции утешения. Наконец другой солдат ухватил мужчину за руку и рывком поднял на ноги. Лицо у мужчины было залито кровью, он нетвердо держался на ногах. Его провели по улице мимо меня. Солдат с дубинкой бросил в мою сторону злой взгляд, и на мгновение мне показалось, что передо мной снова лейтенант Танака.

А когда они ушли, я бросилась прочь по улицам Пхеньяна и бежала всю дорогу до дома.