Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

– Он меня изнасиловал, – говорит моя биологическая бабушка. Она сидит напротив, и ее тяжелый взгляд словно пронзает меня. Я хочу отвернуться, но не смею. – Меня отвели в его комнаты, и он меня изнасиловал. Мне было четырнадцать лет. Я не знала, что такое секс. У меня и месячные-то начались только за пять месяцев до этого. Пять месяцев! Откуда мне было знать? Откуда?

– Ниоткуда, – говорю я. В ее маленькой квартирке жарко и душно. Мне очень хочется обмахнуться, но я не шевелюсь. Только не сейчас. Не в тот момент, когда миссис Хон вспоминает то кошмарное изнасилование. Прекрасный желтый ханбок не прячет ее стыда. Стыд виден у нее на лице, он прячется в глубине ее глаз.

– Он был со мной очень жесток, – продолжает она. – Прости, что рассказываю тебе все это, но ты должна знать. Сначала он велел мне раздеться перед ним и наблюдал, как я это делаю. Я хотела отказаться, но вспомнила, как избили Чжин Сук. Я была страшно напугана и сделала, как он велел. Я стояла перед ним голая и беспомощная, как младенец. Я вся тряслась от страха. Потом он велел мне раздеть его. Начать нужно было с ботинок, с этих его начищенных ботинок, которые он так туго зашнуровал. Я должна была расстегнуть ему рубашку, потом брюки. Он заставил меня опуститься на колени и снять с него нижнее белье. Стоя надо мной голым, он велел мне на него посмотреть. Он думал, что меня впечатлит это зрелище. Я никогда раньше не видела голого мужчину, разве что иногда пыталась представить, какие они. Мне отчаянно хотелось сбежать домой, в холмы за нашей фермой, где мы с Су Хи резвились когда-то среди тополей.

Она сцепляет руки и кладет их на стол. При этом бабушка не сводит с меня глаз, и мне почти кажется, что это меня она обвиняет в своем изнасиловании.

– Потом он начал меня трогать. Он потрогал меня везде. Провел руками по волосам, по лицу, по шее, по груди, животу, ногам, половым органам. Потом повалил и вошел в меня. Проткнул так, что потекла кровь. Он снова и снова толкался в глубь меня, и с каждым толчком было все больнее. Я не могу даже описать, как это было мучительно, – хуже, чем просто боль, тут еще добавлялись и ужас, и унижение, и стыд. Мне хотелось умереть. Я пыталась сопротивляться, но только насмешила его. Он был сильный мужчина, а я девчонка. И он был японский полковник.

Она сжимает пальцы с такой силой, что я боюсь, как бы она их не сломала. Боль не сходит с ее лица. Миссис Хон продолжает:

– Но особенная жестокость заключалась в том, что полковник, насилуя меня, заставлял смотреть на него. Когда я закрыла глаза, он велел мне их открыть. «Смотри на меня, девочка, – требовал он. – Держи глаза открытыми и смотри на меня!» Вот я и смотрела, пока он меня насиловал. Ты можешь представить себе, насколько это было унизительно? Можешь?

– Нет, мэм, – отвечаю я, – не могу.

– Презервативом он не пользовался, – говорит она. – Да и зачем: я была девственницей, он первый меня насиловал. Так что когда он кончил, я почувствовала, как его слизь, словно скопище червяков, пробралась в каждую клеточку моего тела. Я почувствовала, как она меня отравляет, как внутри у меня все гниет. И поняла, что он навсегда останется во мне. Навсегда. Знаешь, что хуже всего?

– Не знаю, – говорю я. – Извините.

– Хуже всего, что я чувствовала, будто сама виновата. Я была такая гордая, упрямая и уверенная в себе. Но когда полковник изнасиловал меня, я потеряла все. Я постоянно думала про бабушку с дедом, про папу с мамой и сестру. Винила себя за отсутствие внутренней дисциплины – мама же говорила, что она мне понадобится. Меня буквально затопил стыд, но я же ничего дурного не сделала, совсем ничего. Нелогично, правда?

– Да, – отвечаю я, – нелогично.

Она кладет ладони лодочками на низкий столик и смотрит на лиловый цветок в стеклянной чаше. Глаза у нее полны слез.

– А знаешь, что я сделала, когда все закончилось, когда он сделал, что хотел, и велел мне уходить?

– Нет, мэм.

– Я поклонилась и поблагодарила его, – говорит она шепотом и покачивает головой. – Не знаю, почему я так поступила. Мне хотелось плюнуть в него, завопить, сказать, как я ненавижу его и всех японцев. Но нужно было вести себя правильно, как велела мама. Так что я его поблагодарила. Кажется, ему это понравилось.

После мы долго сидим и молчим. Воздух в ее квартире неподвижен. Моя биологическая бабушка сначала выглядела такой гордой, но теперь у нее униженный вид. Она сгорбилась и смотрит себе под ноги, будто ее принудили признаться в совершении ужасного преступления. Я не знаю, что сказать. Я никогда еще не встречала жертву изнасилования, и со мной ничего даже отдаленно похожего не случалось. Бывает, конечно, что я нервничаю, когда ночью иду одна по улице или когда натыкаюсь на какого-нибудь сомнительного типа в коридоре. Но тут-то совсем другое дело. Мне и в голову не приходило, насколько разрушающее воздействие оказывает изнасилование, – а теперь я это понимаю, глядя на свою бабушку.

Постепенно боль у нее на лице сглаживается, и бабушка выпрямляется.

– Не хочешь ли поричха, Чжа Ён? – спрашивает она.

– Поричха? Вы про него упоминали, но я не знаю, что это такое.

Она хмурится.

– Американцы считают, будто корейцы пьют такой же чай, что и китайцы и японцы. Но люди вроде меня, которые чтят корейские традиции, часто предпочитают поричха. Это чай из обжаренного ячменя. Обязательно попробуй.

– Конечно, – отвечаю я, – спасибо.

Она ставит на плиту чайник и бросает в него горстку чего-то похожего на черный чай. Потом достает из шкафчика две чашки и несет их к столу. В ханбоке она движется очень грациозно.

– Я люблю крепкий поричха, – говорит она. – В детстве мне такой не нравился, а теперь вот полюбила. Молодежь перенимает американскую моду и пьет кофе, но мне кофе не нравится. Это не по-корейски, а я, наверное, все-таки традиционалистка. Мне кажется, Корее нужно держаться собственных корней, согласна?

– Да, конечно.

– А что ты знаешь о наших традициях, Чжа Ён?

– Да почти ничего, в общем-то, – признаюсь я.

– Тебе нужно больше узнать о Корее. Да, тебя вырастили в Америке. Но важная часть тебя все равно здесь, – говорит миссис Хон, постукивая пальцем по столу, – и тебе от нее не уйти.

Не уйти? Я что-то не уверена, что мне хочется иметь дело с этим наследием. Я бы лучше была обычной американкой, как мои друзья, простые ребята с рюкзаками, жители пригородов. Но когда я остаюсь одна и смотрю в зеркало, оттуда на меня глядит вовсе не обычная американка. Девушка в зеркале – кореянка, и это видно по лицу, глазам, волосам. Наверное, это у нее в крови.

Чайник начинает свистеть, и миссис Хон снимает его с плиты. Она через ситечко разливает чай по чашкам, и комната наполняется ароматом напитка. Я делаю глоток. Чай и правда крепкий и горький – ничего общего со слабеньким чаем, который нам подавали в этой турпоездке. Я пью его, и мне уже не так жарко. Я чувствую себя спокойнее.

– И как тебе пока что моя история? – спрашивает миссис Хон, держа чашку в руках. Теперь у нее такой вид, будто она делилась со мной всего лишь милыми историями из детства. Я до сих пор в ужасе, так что внезапная перемена ее поведения меня пугает – кажется, будто она слегка не в себе. Хотя человек, переживший подобное, наверное, так или иначе будет не в себе.

– Это все… просто кошмарно, – говорю я. Снаружи ветрено, и через открытое окно легкий ветерок влетает в квартиру. Становится чуть прохладнее – а может, все дело в поричха.

Миссис Хон смотрит на меня в упор. Похоже, она меня изучает, проверяет, правильно ли поступила, передав мне гребень. Я не хочу ее разочаровывать, так что говорю:

– Продолжайте, пожалуйста. Расскажите мне, что было дальше.

Она улыбается, но взгляд у нее жесткий.

– Я только начала, – говорит она. Поставив чашку на стол, она складывает руки на коленях и продолжает: – На следующий день после того, как полковник меня изнасиловал, пришли войска, и я быстро выучила, что надо делать. Я стала ианфу, женщиной для утешения. А еще я научилась одной хитрости. Перед тем, как они меня насиловали, я изучала их обувь. Как я уже сказала, полковник туго шнуровал ботинки. Это был предупреждающий сигнал. Его тип жестокости, не только физической, но и психологической, был хуже всего. Когда я видела мужчину в туго зашнурованных ботинках, я знала, что меня будут унижать.

Были и другие типы. Солдат в грязных расшнурованных ботинках обычно делал свое дело быстро и небрежно. Те, кто не снимал обуви, часто причиняли мне боль. Если ботинки были начищенные, такой солдат обычно хотел, чтобы я делала вид, будто получаю удовольствие.

Я привыкла изучать их обувь, – говорит она, подчеркивая свои слова жестом, – но от понимания, что со мной будет дальше, лучше не становилось. На самом деле становилось даже хуже. Как будто мучитель заранее рассказывал, как он будет меня пытать. Глядя на их обувь, я понимала, как меня будут насиловать.

А меня, – добавляет она, – насиловали тысячи раз.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Август 1945 года. Донфен, Маньчжурия

Солдат в грязных расшнурованных ботинках вышел из моей комнаты, но снаружи ждал еще один. Перед отправкой войск на маневры у меня за дверью вечно стояла длинная очередь. Лейтенант Танака нам сказал, что солдатам нужно очиститься, чтобы в случае гибели в бою они смогли войти в посмертие чистыми.

– Вы делаете для этих воинов большое дело, – добавил он. – И для Японии, и для императора.

Сегодня я без передышки служила Японии и императору с самого полудня, а уже вечерело. Лейтенант Танака привез еще шесть корейских девушек, но ко мне очередь всегда была длиннее всех. Солдатам полагалось по десять минут, а посетителей сегодня пришло больше тридцати. Я устала, у меня все болело, но мне надо было обслужить еще одного, последнего на сегодня.

Последним оказался капрал Каори, здоровенный парень, которому нравилось делать мне больно. Он предпочитал быть последним в очереди – якобы для того, чтобы его никто не торопил. Но я знала, что дело тут в другом: если он шел последним, то мог делать со мной что угодно.

Я с поклоном пригласила капрала Каори внутрь и закрыла за ним дверь. Ботинки у него были туго зашнурованы, а в глазах сквозила жесткость. Я поняла, что надо вести себя осторожно.

Пока капрал расстегивал брюки, я, стоя на коленях, вымыла презерватив, которым пользовался предыдущий солдат, и протянула его капралу. Я легла на циновку и распахнула юкату. От свечи к вечеру уже мало что осталось, и слабые тени, которые ее огонек отбрасывал на стены, говорили мне, что с солдатами на сегодня почти закончено.

Я услышала шебуршание – под полом барака сновали туда-сюда мыши – и напомнила себе принести вечером риса, чтобы покормить их через отверстие от сучка в полу и почувствовать касание крошечных лапок. Я посмотрела наверх и изо всех сил сосредоточилась на щели в потолке, через которую весной капал тающий снег, а летом ветер заносил пыль. День за днем, месяц за месяцем я пыталась вырваться через эту щель туда, где я стану свободной от темноты крошечной вонючей комнатки, от того, чем меня здесь заставляли заниматься, свободной парить, как ястреб в небе, – когда-то отец заставил меня поверить, что я на такое способна. У меня ни разу не получилось вырваться, но мне надо было надеяться, что это возможно.

Я знала, что сейчас точно не получится. Не при Каори. Пока он спускал брюки, не снимая ботинок, я попыталась отключиться от запаха спермы, пропитавшего комнату, – в летнюю жару вонь становилась совсем невыносимой. Капли пота стекали с моего тела на циновку, и так уже пропитанную потом десятков мужчин. Грязная подстилка липла к спине. Я прижала ладонь к стене, отделяющей меня от таких же женщин для утешения, и напомнила себе, что я не одна тут страдаю.

Каори высвободил свой крупный член, и я начала его поглаживать, чтобы он встал. Ничего не получалось.

– Быстрей, девчонка, – скомандовал капрал. – Ты что, не знаешь, как мне нравится? – Он дернул меня за волосы, и кожу головы пронзила боль.

Я знала, как надо действовать, чтобы его завести.

– Ну давай, здоровяк, – зло сказала я, – сделай мне больно! Ну же!

Глаза у него загорелись от возбуждения, и он отвесил мне сильную пощечину.

– Да, вот так, – отозвалась я, вся напрягшись, – вот чего ты хочешь. – Я стала поглаживать его быстрее, и огромный член капрала стал еще больше.

Каори принялся возиться с презервативом. Я забрала презерватив и сама надела на него. Капрал лег сверху и попытался войти в меня, но член у него пока был недостаточно твердый.

– Ущипни меня, – сказала я.

Капрал с силой ущипнул меня за соски, потом снова ударил, так что глаза у меня наполнились слезами. Я продолжала его поглаживать, пока член у него не стал достаточно твердым, чтобы войти в меня. Он чуть не раздавил меня своей тушей; тело у меня дергалось от каждого его толчка. Капрал еще раз ударил меня, а потом положил руку мне на шею и похотливо ухмыльнулся. Зрачки у него были расширены.

Он начал меня душить. Всерьез. Я судорожно втягивала воздух, чувствуя, как наливается кровью лицо. Я пыталась сказать, чтобы он отпустил меня, но Каори так сильно сжимал мне горло, что я не могла выговорить ни слова. Я схватила его за руку и попыталась вывернуться, но он прижал меня к циновке всем весом, а мои подергивания только еще больше его возбуждали. Я начала терять сознание, все вокруг почернело.

И тут Каори кончил, дернувшись так, что я стукнулась головой об стену. Он убрал руку с моей шеи и слез с меня. Я повернулась на бок и зашлась кашлем, судорожно вдыхая воздух. Наконец зрение у меня прояснилось. Я встала, цепляясь за стену, и отошла в угол.

Каори снял презерватив и бросил его в мой горшок. Он натянул брюки, а я поклонилась и с трудом выдавила слова благодарности. Капрал что-то буркнул и вышел из комнаты.

Чтобы не упасть, я вцепилась в крючок для одежды на задней стороне двери. Через несколько минут я наконец смогла дышать нормально. Я взяла свой пояс оби и посмотрела на крючок. Разумеется, я и раньше об этом думала. В конце концов, Сон Хи удавилась через неделю после того, как нас привезли на станцию утешения. Сон Хи завязала узел на поясе, поджала ноги и повисла на крючке. Наверное, очень трудно было так висеть, пока она наконец не задохнулась. Я иногда гадала, смогу ли тоже так сделать.

Я отпустила крюк, вытерла пот со лба и помассировала шею, пока боль не утихла. Запахнув юкату, я завязала ее поясом оби. В горшке, посреди использованных презервативов и спермы, я нащупала гребень с двухголовым драконом, вынула его и вытерла о подстилку на своей постели. Я посмотрела на дракона. Мама сказала, что он нас защитит. Мне удалось спрятать гребень от японцев, но он пока что ни от чего меня не защитил.

Я сунула гребень под циновку и собрала пропитанную потом постель, потом взяла горшок и пошла на улицу. Там ярко светило солнце. Было так жарко, что на голубом небе появилось марево. Вокруг бараков кружили тучи крупных черных мух. Липкая весенняя грязь во дворе давно высохла и затвердела от солнца и ботинок тысяч солдат. Ветер дул точно так же, как и в любой другой день на станции утешения.

Я прошла мимо барака японских гейш. Сейко и другие гейши сидели на ступенях, лениво обмахиваясь веерами.

– Ты опять на всю ночь с полковником, – сказала мне Сейко. – Не знаю, зачем ему корейская шлюха вроде тебя, когда здесь есть настоящие японские гейши. Наверное, ему нравится иметь тебя в твою неподвижную физиономию. – Другие гейши засмеялись, не прикрывая рта.

Слова Сейко заставили меня покраснеть. Полковник всего раз заставил меня это сделать. Он как раз вернулся из Японии, навещал там семью, и что-то его расстроило – я так и не выяснила что. Когда я его раздела, как обычно, он схватил меня за голову и заставил взять в рот. Я отбивалась, но он был слишком сильный, и я боялась, что он сломает мне шею. Так что я сделала, что он хотел. Выбора у меня не было.

Потом полковник успокоился, и ему словно бы стало стыдно. Когда я собралась уходить, он попросил меня остаться. Я впервые провела с ним всю ночь. С тех пор мы чаще разговаривали, чем занимались сексом. Когда солдат куда-то отправляли и у нас были долгие перерывы, он давал мне почитать японские книги. Кажется, другие корейские девушки и даже гейши завидовали мне.

На обратном пути я прошла мимо рядового Исиды – он стоял в тени и отдыхал. Он кивнул мне, я слегка поклонилась в ответ. Мне нравился рядовой Исида. Он был красивый, но девушками не пользовался. Гейши поддразнивали его и пытались заманить к себе. Он им подыгрывал, но не поддавался. Он всегда предупреждал корейских девушек о приходе лейтенанта и помогал мне с японским. Исида всюду ходил с ружьем, но я была уверена, что он никогда им не пользовался.

В уборной я вылила горшок и ополоснула его, потом вымыла руки. В комнате рядом с уборной я положила свое постельное белье в общую кучу грязного белья и взяла чистый комплект. Потом вернулась к баракам под недовольными взглядами Сейко и других японок. Я старалась не поднимать глаз. Зайдя к себе, я поставила горшок в ногах постели и расстелила чистое белье, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Потом достала из-под циновки гребень и положила его обратно в горшок.

* * *

Перед ужином я пошла в уборную вымыть руки. Уборная находилась на улице – открытое строение метрах в пятнадцати за бараками, дощатая платформа с тремя отверстиями, над которыми присаживались девушки. Сбоку на деревянной раме были укреплены три металлических умывальника, покрытых трещинами и пятнами. В одном из них стирала белье Су Хи, одетая в желтую юкату. Я встала рядом.

– Кажется, Каори меня когда-нибудь убьет, – сказала я, глядя в раковину.

– Я снова поговорю о нем с лейтенантом Танакой, – отозвалась Су Хи.

– Лучше не надо, – поспешно возразила я, вспомнив, сколько раз Танака бил Су Хи, когда она у него что-то просила. – Не так все и плохо. – Я принялась мыться мутной водой.

– Кажется, на фронте у японцев дела идут паршиво, – сказала Су Хи. – Американцы побеждают на востоке. Может, скоро все закончится.

– И что мы будем делать? – спросила я.

– Поедем домой, – ответила Су Хи.

– Я не хочу ехать домой после того, чем мы тут занимались, – призналась я. – Что подумают мама и отец? Мы их обесчестили.

Су Хи коснулась моей руки.

– Не беспокойся о том, что подумают мама и отец. Просто потерпи, побудь сильной еще немножко.

Побыть сильной? Зачем? Чтобы меня снова насиловали? Я выросла на ферме и всегда считала себя сильной. Я могла весь день работать в поле с папой, мамой и Су Хи, могла недоедать несколько дней подряд, когда не хватало риса. Но за прошедшие два года усилия, необходимые для того, чтобы просто выживать изо дня в день, вконец истощили меня. Для японцев я была просто отхожим местом, и сама именно так себя и ощущала. Я очень старалась быть сильной, но не знала, насколько меня еще хватит.

Су Хи отошла обратно к своей раковине и украдкой покосилась на меня.

– Эта мутная вода напоминает мне тот день, когда папа с господином Ли, соседом выше по холму, упустили свинью. Они ее собирались забить к новогоднему празднику. Помнишь?

– Вроде бы да, – ответила я.

Су Хи продолжала:

– Тогда шел дождь, и свинья выскользнула у них из рук. Господин Ли сказал, что надо положить ей капусты, чтобы приманить, но папе не терпелось, и он начал гоняться за свиньей.

Су Хи начала усмехаться, и я почувствовала, что у меня губы тоже невольно складываются в улыбку. Сестра продолжила:

– Папа бегал за свиньей по всему загону. Он два раза поскользнулся и упал, и только потом ее поймал. А господин Ли отказался ему помогать. – Су Хи засмеялась. – Папа вернулся домой весь грязный. Мама страшно рассердилась, что он нанес грязи в дом. Она заставила его снять всю одежду и вымыться снаружи у колодца. А папа так разозлился, что вечером съел целых три порции жареной свинины!

Мы обе засмеялись, стараясь прикрывать при этом рот, но смех быстро затих. Вытирая руки, я посмотрела на сестру.

– Как твоя щека?

– Заживает, – ответила Су Хи, поворачиваясь к раковине.

От вида безобразного лилово-желтого синяка на щеке Су Хи у меня сразу стало тяжело на душе. Три дня назад лейтенант Танака ударил ее, когда она попросила, чтобы новенькой девушке разрешили сходить к врачу – у нее болел живот. И это был не первый раз, когда лейтенант поступил с сестрой так жестоко.

– Прости меня, – сказала я.

– За что?

– Надо было оставить гребень тебе. Тогда тебе больше везло бы и лейтенант не мучил бы тебя так.

– Нет, пусть он будет у тебя. Он принес тебе удачу, ты любимица полковника.

– Не уверена, что это удача, – отозвалась я.

Су Хи уставилась невидящим взглядом на умывальник.

– Сестричка, – начала она, – мне надо тебе кое-что сказать.

– Что такое?

Су Хи глубоко вздохнула.

– У меня в этом месяце не было месячных, грудь болит, и по утрам тошнит. По-моему, я беременна.

У меня перехватило дыхание.

– Ты уверена?

– Да. Мне придется все рассказать лейтенанту Танаке. Со мной только он не пользуется презервативом. Не знаю, как он поступит.

Мне показалось, будто земля уходит у меня из-под ног.

– Су Хи, тебе же сделают аборт проволокой, как Маори и Ё И, а они потом умерли.

– Чжэ Хи, не все, кому делают аборт, умирают. Бо Ён и Ми Со после аборта прекрасно себя чувствовали, а Чжин Сук только месяц проболела и вернулась к работе.

Я схватила Су Хи за руку.

– Возьми гребень! Он принесет тебе удачу, как принес мне.

Су Хи покачала головой.

– Нет, оставь его себе.

– Су Хи, если ты умрешь, я повешусь на собственном оби, как Сон Хи.

– Не смей так говорить! – резко прикрикнула Су Хи. – Ничего подобного ты не сделаешь.

Я опустила глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

– Когда ты скажешь лейтенанту Танаке? – спросила я.

– Мне надо идти к нему сегодня вечером. Вот тогда и скажу. Чем дольше я жду, тем опаснее будет аборт. Надо бы сделать его завтра.

– Я сегодня у полковника, – сказала я. – Попрошу его послать тебя в больницу в Пушунь.

– Он не согласится. Мне сделает аборт доктор Ватанабе.

– Су Хи, ты не можешь умереть! Не можешь! – Мне хотелось плакать.

Су Хи положила руку мне на плечо.

– Все будет хорошо, сестричка. Я не брошу тебя одну. А теперь вымойся как следует, тебе сегодня к полковнику.

Я вымылась мутной водой, а потом еще и ополоснулась ею же. Когда я закончила мыться, чистой я себя совсем не чувствовала, но Су Хи все равно одобрительно кивнула.

* * *

Начинало смеркаться. Я сидела на ступенях у своей двери, дожидаясь, когда придет пора идти к полковнику, и старалась не думать о том, каково мне будет на станции утешения, если доктор Ватанабе так сделает Су Хи аборт, что она умрет. Тогда у меня точно силы закончатся. Как я стану жить дальше? Я отчаянно надеялась, что доктор пошлет сестру на аборт в больницу в Пушунь, но знала, что он этого не сделает. Он даже гейш туда не посылал, когда они болели.

Вдруг с дальнего конца бараков, из комнаты Су Хи, донесся гневный вопль. Я узнала голос лейтенанта Танаки. Я спустилась во двор и уставилась на дверь Су Хи. Тут дверь распахнулась, и наружу спиной вперед вышел лейтенант. Он волок за волосы Су Хи. Повалив сестру на землю, он пнул ее в грудь. Су Хи быстро поднялась на четвереньки и низко склонила перед ним голову.

– Простите меня, господин офицер, – пробормотала она.

Я прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть от ужаса. На глазах у меня лейтенант Танака еще раз пнул Су Хи и прорычал:

– Ах ты шлюха! Придется нам с этим разобраться.

Он схватил сестру за волосы и поволок в медпункт. Су Хи поднималась на ноги, спотыкалась, падала и снова поднималась, но лейтенант Танака так и тащил ее в медпункт к доктору Ватанабе, ни разу не замедлив шаг.