Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

– Тебе сегодня опять к полковнику, Намико Ивата, – сказал он.

– Да, господин лейтенант, – ответила я, стараясь не показывать, насколько слабой себя чувствовала.

– Кстати, вынужден тебя огорчить: доктор Ватанабе сообщает, что у твоей сестры дела плохи. Он говорит, ей осталось жить всего несколько дней. На тот случай, если ты вдруг опять решишь к ней пробраться, я велел рядовому Исиде за тобой присматривать и сразу пристрелить, если подойдешь близко к медпункту.

– Да, господин лейтенант.

– А теперь поди приведи себя в порядок для полковника, – велел лейтенант Танака и пошел прочь от моей двери. – Сделай свое дело как следует. Он испытывает большое напряжение, ему нужно оставаться сильным для Японии.

И вот тогда я наконец поняла, что подходит конец. Если Су Хи умрет, умру и я. Повешусь на оби, как Сон Хи. После двух лет изнасилований мне хватит решимости. От этого понимания мне не стало ни грустно, ни тревожно. Я просто порадовалась, что кошмар скоро закончится.

По пути к уборной я заметила, что Сейко и других японок не видно. Я прошла мимо рядового Исиды, который стоял, прислонившись к стене казармы. Он глянул на уходившего лейтенанта, потом на меня. Мне показалось, что Исида хочет что-то сказать, но он промолчал. Я слышала, как по дороге едут грузовики, а из деревни доносятся суматошные возгласы. Пушки вдали стреляли громче, чем утром.

В тот день я привела себя в порядок для полковника очень тщательно, прямо как два года назад перед уходом из родного дома. Я выстирала юкату и дзори и повесила их сушиться на солнце. Я вымыла голову и расчесывала волосы, пока они не стали гладкими. Грязную воду в умывальнике я сменила на чистую из колодца. Я втерла грубое мыло в тряпку, которой обычно мылась, и отдраивала всю себя, пока кожа не покраснела. Потом я принесла еще чистой воды и ополоснулась. От одного из опорных столбов уборной я отодрала небольшую щепку и проколола ею палец. Выдавив несколько капелек крови, я втерла их в щеки: Су Хи научила меня так делать, чтобы полковник всегда выбирал только меня. Я сняла с веревки юкату, надела и разгладила рукой. Волосы я прихватила заколкой с цветком лотоса, которую мне дал полковник.

Закончив, я встала у раковины, опустила руки по бокам, вытянув пальцы, и слегка склонилась – в такой позе обычно стояли гейши. Я закрыла глаза. Глупая своенравная девчонка с большой фермы возле Синыйчжу давно исчезла. Это из меня выбили. Я перестала быть кореянкой, я даже перестала быть женщиной. От меня остался только инструмент для утешения – шлюха японской императорской армии. Любимица полковника.

Я была готова идти к нему.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Наверное, я была красива в ту ночь, когда пошла к полковнику. Я была юная и хорошенькая, и я знала, как доставить мужчине удовольствие.

Когда я пришла к полковнику, он сидел в своем коротконогом кресле с резной спинкой. На нем была парадная белая форма с высоким жестким воротником и красными полковничьими погонами на плечах. На груди у него висели рядами отполированные до блеска медали; талию он перетянул блестящим белым ремнем. Полковник умылся и причесался. Казалось, ему вполне удобно во всех этих регалиях.

Рядом с ним на столике красного дерева валялась пустая бутылка саке. Рядом стояла еще одна, полная, и два стакана. Фотографию своей семьи полковник переместил с письменного стола поближе к креслу. Зарешеченные окна были открыты, с улицы дул ветерок.

Я еще ни разу не видела полковника в парадной форме. Я подумала, может, случилась ошибка и мне полагается идти к кому-то другому, но полковник, увидев меня, велел заходить. Он кивнул в сторону кушетки и предложил садиться. Я сняла дзори, поставила их у двери и села на край кушетки, потупив взгляд.

– Вижу, ты хромаешь, – сказал полковник. – Похоже, лейтенант Танака как следует тебя выпорол.

– Да, господин, – ответила я.

Он задумчиво покачал головой.

– Он говорит, что делает свое дело, как честный японский солдат. Но он не знает, что такое честь. Возможно, я когда-нибудь ему покажу. – Полковник поднял со стола бокал и выпил остававшееся в нем саке. Потом взял полную бутылку, открыл ее и налил себе еще. – Выпей со мной, – сказал полковник с усмешкой. – Саке снимет боль.

– Что, господин? – переспросила я. Он еще никогда не предлагал мне выпить.

Полковник наполнил второй стакан и протянул его мне.

– Вот, – сказал он. – Саке. Пей.

Я взяла стакан и продолжала сидеть, держа его в руках. За окном деревья качались на ветру.

– Пей! – приказал полковник. – Это белое саке из Японии, а не здешняя желтая бурда. Пей давай!

Я кокетливо улыбнулась ему и сделала небольшой глоток. До сих пор я еще ни разу не пробовала алкоголя. Саке обожгло мне язык и горло. Мне очень хотелось его выплюнуть, но ради полковника я все проглотила.

– Хорошее японское саке, – сказал полковник, подняв стакан и любуясь прозрачной жидкостью в нем. – Я берег его для особенного гостя, и оно досталось тебе. Пей еще, девочка!

Я отпила еще. На этот раз жгло не так сильно, и внутри у меня стало тепло.

Полковник взял в руки фотографию своей семьи и уставился на нее.

– Ты когда-нибудь была в Японии, девочка? – спросил он заплетающимся языком. – Нет, конечно не была. Я расскажу тебе про Японию. Она прекрасна, не то что эта богом забытая страна. На моей родине заснеженные вершины, синие моря, прекрасные зеленые острова, современные города со множеством людей и машин. Мы были величайшей страной в мире! – Он осторожно поставил фотографию обратно на стол и грустно улыбнулся. – Выпей за Японию, девочка.

Я снова сделала глоток.

Полковник наклонился ко мне поближе; его слегка покачивало. Стакан саке он держал между средним и большим пальцами, а указательным ткнул в мою сторону.

– Такая мощная была идея, – сказал он. – Империя от Индийского океана до Берингова моря. От островов Тихого океана до Китая и Индии. Только подумай, чего мы могли бы добиться! Что могли бы совершить! Мы бы правили Востоком тысячу лет! – Он ухмыльнулся своей мысли, откинулся назад и допил саке, а потом налил себе еще и взмахнул свободной рукой: – Всем стало бы лучше жить. Не только японцам, всему населению Азии. Особенно вам, корейцам. Жертвы, которых мы от вас потребовали, не больше тех, что приносили мы сами. И вы получили бы награду! – Полковник гневно уставился на меня. – Но вы не ценили то, что мы для вас делаем.

– Извините, господин полковник, – отозвалась я, – но меня это не волнует. – Я еще никогда так не разговаривала с полковником, но голова у меня шла кругом. Я ослабила пояс и слегка распахнула юкату, но полковник этого не заметил. Лицо у него раскраснелось, взгляд затуманился. Снаружи ветер подул сильнее, и оконная рама стукнула о стену.

Полковник покачивался, будто и его шатало ветром.

– Конечно, тебя это не волнует! – воскликнул он. – Ты просто глупая кореянка. Давай выпьем. Давай поднимем тост за Корею! Ну-ка, глотни как следует. – Он отсалютовал мне стаканом, и мы вместе выпили.

Потом он взял свой стакан и бутылку и подошел к кушетке, нависая надо мной.

– Вот тебе еще саке, – сказал он, наполняя мой стакан.

Комната плыла у меня перед глазами, меня начало тошнить, я плохо соображала.

– Господин, – сказала я, – вы разве не хотите заняться со мной сексом? Специально для вас я сегодня очень хорошо вымылась.

Он шагнул ко мне и ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Я упала на пол, разлив саке на китайский ковер. Мне было больно, но боль была какая-то странная, приглушенная. Я почувствовала вкус крови во рту.

Полковник подобрал мой стакан и наполнил его доверху.

– Пей, я сказал! – рявкнул он. – Я выпью за Корею, а ты пей за Японию.

Я поднялась на ноги, снова устроилась на кушетке, и он сунул мне стакан. Я поднесла его ко рту и отпила. Саке уже не жгло горло.

Пошатываясь, полковник наклонился ко мне. Он расстегнул воротник.

– Лейтенант Танака. В-военная полиция, – выговорил он. – Ему поручено было превратить вас в достойных японских подданных. Что-то он не очень хорошо свое дело сделал, а?

– Да, господин. То есть нет, господин, отозвалась я.

Полковник расхохотался. Он покачивался передо мной – а может, это я покачивалась. Он уселся на стул.

– Как неудачно для него. И для тебя, и для Японии. Выпей еще, – приказал полковник.

Мы выпили вместе; полковник опустошил свой стакан до дна.

– У Кореи было то, в чем нуждалась Япония, – сказал он. – Полезные ископаемые, защита от китайцев и чертовых русских! А вы невежественные крестьяне, и мы вам тоже были нужны! Если б вы нас слушались, все получилось бы. Получилось! – Он ткнул пальцем в мою сторону: – Это все ты виновата. Ты и твой чертов гребень.

Я засомневалась, что правильно его расслышала.

– Мой гребень, господин? – Собственный голос будто доносился откуда-то издали. – Если вы не хотите со мной сегодня спать, господин, я лучше пойду обратно на станцию утешения.

– Тебе туда нельзя, – возразил он. – Ты должна сегодня остаться здесь, слышишь?

Я не понимала, что происходит. Если он меня не хочет, зачем мне тут оставаться? Пусть даже меня пристрелят за дерзость, какая разница.

– Господин, я ухожу на станцию утешения прямо сейчас. – Я попыталась подняться.

Уже плохо держась на ногах, полковник гневно шагнул ко мне. Он схватил меня за щеки и, заставив сесть, раскрыл мне рот, а потом сунул в него горлышко бутылки.

– Заткнись и пей со мной! – Он вылил саке прямо мне в глотку. Я проглотила что могла, остальным подавилась. Полковник убрал бутылку; я закашлялась, саке потекло по подбородку и закапало на юкату.

– Пожалуйста, господин, – услышала я собственный голос, – отпустите меня.

– Нет! Ты что, меня не слышала? Разве ты не понимаешь, что я делаю? Я тебя спасаю.

– Я не хочу, чтобы меня спасали, – сказала я.

Он отшвырнул бутылку, и она разбилась о стену. Потом полковник ударил меня в лицо кулаком. Боль была какая-то тупая, будто меня слегка шлепнули чем-то твердым или сильно ударили чем-то мягким. Я услышала, как он говорит:

– Ах ты шлюха! Это все ты виновата! Вы заставили нас это сделать! Ты заставила меня это сделать! – Он снова ударил меня, и комната закружилась у меня перед глазами.

Наверное, подумала я, надо было извиниться – за то, что я глупая кореянка; за то, что из меня не вышло достойной японской подданной, что я не сумела доставить ему удовольствие.

Снаружи на ветру покачивались деревья. Полковник снова ударил меня в лицо. Перед глазами у меня вспыхнули искры, а потом я погрузилась во тьму.

* * *

Я услышала, как за окном льет дождь. Открыв глаза, я повернулась на бок. Уже наступило утро. В голове у меня гудело, во рту пересохло. Я потрогала губу: она распухла, и прикасаться к ней было больно. Левый глаз еле видел.

Я подняла голову и осмотрелась. Непонятно было, одна я в комнате или нет. В окно за письменным столом полковника подул сильный ветер. Я с трудом встала и завернулась в юкату. От нее воняло саке. Я попыталась сосредоточиться на двери, но комната вокруг меня так и ходила ходуном. Живот свело судорогой, я упала на колени возле кушетки, и меня вырвало. Зеленая желчь потекла на китайский ковер. Потом меня вырвало еще три раза. Каждый раз ужасно гудело в голове, и я боялась, что опять потеряю сознание. Я сплюнула кислые остатки рвоты. Наконец я смогла дышать спокойно, и комната перестала кружиться.

Я подняла голову. На кушетке вроде бы что-то лежало. Я с трудом сфокусировала взгляд в нужной точке. На белой простыне, там, где я никак не могла его не заметить, лежал гребень с двухголовым драконом.

Я с трудом поднялась на ноги и огляделась. Мне показалось, что я все еще сплю. Стул возле письменного стола валялся на боку. Пустые ящики стола были разбросаны по комнате. Военный флаг Японии лежал на полу, разорванный пополам.

В голове у меня стало гудеть немного поменьше. Я снова посмотрела на гребень. Золотая кромка все так же сверкала, а дракон по-прежнему притягивал к себе, как в тот день, когда я покинула дом. Я подобрала гребень, спрятала в складках юкаты и побрела к двери. Сунув ноги в дзори, я вышла наружу, под дождь. Под холодным ливнем сознание у меня слегка прояснилось, и я увидела, что вся деревня находится в движении. Военные грузовики неторопливо громыхали по узким улочкам. Вереницы солдат шли рядом с грузовиками, опустив головы, и с касок у них капала вода. Все они направлялись на восток.

Я плелась по грязным улицам к станции утешения. Подходя к задней стороне уборной, я почувствовала запах дыма. Я выглянула из-за угла во двор станции. Один из бараков горел, рядовой Исида поджигал второй. В центре двора шагал взад-вперед лейтенант Танака. Корейские девушки выстроились в шеренгу лицом к задней стороне покрытого брезентом зеленого грузовика. Они насквозь промокли под дождем, так что одежда и волосы липли к телу.

– Где Намико Ивата? – крикнул лейтенант, перекрывая шум дождя. – Где Чжэ Хи? Я хочу знать!

Чжин Сук шагнула вперед и поклонилась.

– Она вечером не вернулась в барак, господин лейтенант.

Лейтенант Танака шагнул к Чжин Сук и приподнял ей подбородок кончиком синая.

– Ты же не станешь мне врать, а, девушка?

– Нет, господин, – ответила она, – только не я.

Лейтенант опустил меч.

– Прошлой ночью Чжэ Хи ходила к полковнику, – сказал он. – Ну-ну, похоже, наш командир дал слабину. Придется с этим разобраться. Продолжайте, рядовой, – велел он рядовому Исиде и пошел прочь. Проходя мимо горящего барака, лейтенант бросил в огонь свой синай.

Рядовой Исида поколебался секунду, но потом все же подошел к грузовику и поднял брезентовый клапан. Он шагнул в сторону, и из тьмы кузова раздалась пулеметная очередь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пятерых моих сестер-ианфу убили сразу. Трое замерли от ужаса, и вскоре грохочущий пулемет нашел их и скосил, как и первых пятерых.

Чжин Сук упала на колени.

– Не-е-ет! – закричала она. – Меня-то за что? – Пулеметчик выпустил в нее несколько пуль подряд, и Чжин Сук, сложившись пополам, рухнула в грязь. Ми Со с криком побежала к уборной, закрывая уши ладонями. Рядовой Исида поднял ружье и выстрелил ей в спину. Она упала, безжизненно раскинув руки, как тряпичная кукла. Потом пулемет замолчал, и остались только запах пороха и шелест падающего на землю дождя.

Рядовой Исида опустил ружье и уставился на безжизненное тело Ми Со. Он стоял с приоткрытым ртом, склонив голову набок, словно пытаясь понять, что тут произошло. Несколько минут он стоял так и смотрел, а потом перевел взгляд прямо на меня. Я встретилась с ним глазами, вышла из-за уборной и посмотрела на Исиду, не чувствуя страха. Он поднял ружье, но стрелять не стал. Я достала из складок юкаты гребень. Держа его в руке, я посмотрела в дуло ружья Исиды и увидела перед собой всех женщин моей семьи, которые, как и я, когда-то держали гребень в руках. Я увидела их всех, вплоть до прапрабабушки – аристократки, которая заказала этот гребень. И все они велели мне бежать.

Я и побежала. Я помчалась за уборную, к деревне, так быстро, как только могли меня нести измученные ноги. Слева от меня находилась прачечная, а справа – белые стены медпункта. Я поскользнулась в грязи, заставила себя встать и ввалилась в медпункт. Потом я бегом поднялась по лестнице в палату. Там никого не было, кроме Су Хи. Пока я бежала к ней, дзори шлепали о плитку пола, и этот звук эхом отдавался от стен. Я схватила сестру за руку.

– Су Хи, – выпалила я, запыхавшись, – нас расстреливают! Надо бежать!

Су Хи была белая как мел, глаза у нее ввалились.

– Не могу, – слабо выговорила она.

Я сильнее дернула ее за руку.

– Надо! Иначе нас убьют! – Су Хи поморщилась от боли, и я отпустила ее руку.

Стоя над Су Хи с гребнем в руках, я увидела, что сестра слишком слаба, чтобы двигаться. Тогда я поняла, что это и правда конец. Я легла на холодный плиточный пол рядом с сестрой и подвинула голову поближе к ней.

– Ладно, – сказала я, – тогда мы умрем вместе.

Су Хи вздохнула. Заметно было, что ей больно.

– Чжэ Хи, ты должна уйти без меня.

Я покачала головой:

– Нет, Су Хи, я не могу. – На меня снизошел покой. Я была готова умереть.

Су Хи с трудом приподнялась на локте.

– Можешь, Чжэ Хи. У тебя гребень с драконом. Ты родилась в год Дракона. Ты выживешь. Гребень тебя защитит.

Я разжала руку и посмотрела на гребень.

– Я не верю в его силу, – призналась я. – Маме он не помог, и нас от всего этого не спас.

– Ты еще можешь спастись, – настойчиво повторила Су Хи, – и рассказать всем о том, что здесь случилось.

– Я не хочу, чтобы кто-то об этом узнал, – возразила я.

– Тогда, – сказала Су Хи, – японцам это сойдет с рук.

С лестничной площадки на другом конце палаты послышались шаги и отрывистые мужские голоса. Су Хи тронула меня за плечо.

– Тебе надо идти, – прошептала она. – Пожалуйста, уходи ради меня. Ради всех нас.

Я посмотрела на длинный коридор, потом снова обернулась к сестре. В ее запавших глазах была грусть. Мне очень хотелось остаться с ней; хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Шаги стали громче.

– Ох, Су Хи! – пробормотала я.

– До свиданья, сестричка, – сказала она, снова откидываясь на циновку. – Иди же. Быстрее!

Я протянула руку и погладила сестру по волосам. Бросив на нее последний взгляд, я подавила рвущийся из груди плач и, держа в руке гребень, побежала к двери.

Ноги у меня больше не болели, голова не гудела. Я спустилась по лестнице и выскочила на улицу. Там под дождем двигалась бесцветная череда солдат. Ни рядового Исиды, ни лейтенанта Танаки видно не было. Я срезала путь между двумя зданиями, и с крыш на меня закапала дождевая вода. Я пробежала через двор, потом свернула в щель между еще двумя зданиями. Добежав до полоски травы, отделявшей деревню от пшеничного поля, я глянула налево, потом направо и помчалась в поле.

Где-то у меня за спиной лейтенант Танака закричал:

– Вон она! Стреляй! Стреляй же!

Прозвучал выстрел из ружья; возле ног разлетелись в стороны кусочки засохшей грязи. Я побежала еще быстрее, что есть сил, и добралась до пшеничного поля. Громыхнул еще один выстрел. Пуля задела стебли пшеницы рядом со мной. Я выбежала на поле.

Дзори застревали в грязи, так что я их сбросила. Я бежала и бежала, но жесткие и острые стебли пшеницы больно ранили мне ноги. Я упала на четвереньки и поползла, не выпуская гребня. За мной шлепали по грязи ботинки. Я ползла что есть сил, но то и дело поскальзывалась в грязи. Шаги становились ближе. Оглянувшись через плечо, я увидела, как рядовой Исида с ружьем в руках изучает пшеничное поле, ища меня. Наконец он заметил меня и подбежал. Я упала в холодную грязь и перекатилась на спину. Рядовой прицелился в меня из ружья.

Я подняла перед собой гребень. Дождь барабанил мне в лицо и заливал глаза. Я сморгнула дождевые капли и встретилась взглядом с рядовым Исидой.

– Рядовой, – сказала я, – вы, японцы, уже столько раз меня убивали. Хоть раз оставьте меня в живых.

Он продолжал целиться. Со ствола ружья и с козырька фуражки капал дождь. Несколько секунд Исида глядел на меня испуганным взглядом, потом прошептал:

– Они меня расстреляют, если узнают. Прячься тут, пока мы не уйдем. – Он перевел ствол сантиметров на пять влево и дважды выстрелил в землю, так что в лицо мне полетели ошметки грязи. Потом рядовой побежал обратно в деревню.

Мне трудно было дышать. В ушах звенело от ружейных выстрелов, и я не понимала толком, жива ли еще. Наконец звон в ушах утих, и я слышала только, как рядом стучат по земле капли дождя. Я подтянула руки и ноги к груди. Хотелось плакать, но я так долго себе этого не позволяла, что забыла, как это делается. Слезы так и не пришли.

* * *

Темнота. Дождь прекратился, воздух был неподвижен. Я лежала на боку в холодной липкой грязи, подтянув к себе колени и дрожа от холода. Черные тучи рассеялись, и на безлунном небе появились яркие звезды. Единственное, что я слышала, – лай собаки где-то в деревне.

Я заставила себя встать на колени, потом с трудом поднялась на ноги. В деревне не видно было света, не чувствовалось никакого движения. Я крепко сжала в кулаке гребень с двухголовым драконом.

Босиком я побрела через пшеничное поле, потом по траве к деревне. Бедра опять стало жечь болью после порки, которую устроил мне лейтенант Танака, так что идти было трудно. Сильно ныли синяки на лице от ударов полковника Мацумото. По опустевшим улицам Донфена я проковыляла к медпункту. Я заставила себя подняться по темной лестнице в палату и подошла к постели Су Хи. Откинула белую занавеску из простыни. Постель была пуста.

Я выбралась из медпункта и пошла к станции утешения. Бараки полностью сгорели. Среди их тлеющих остовов плясали последние одинокие огоньки. Я увидела трупы одиннадцати девушек, неподвижно лежащие неровной линией, словно кучки грязи.

Я стояла во дворе, и во мне кипел и бурлил плач, который я так долго загоняла внутрь. Камень у меня внутри треснул. Я закрыла глаза, упала на колени, закинула голову назад и раскрыла рот. Вот тогда-то и вырвался наружу весь скопившийся во мне плач.

Я стояла на коленях на грязной земле, глядя в небо, и тысяча моих плачей летели к тысяче звезд в безлунной маньчжурской ночи. Я плакала о своей невинности и о каждом слове «шлюха», брошенном в мой адрес. Я плакала о мертвых девушках, которые были мне сестрами. Я плакала о матери и отце. И плакала о Су Хи. Рыдания рвали мне внутренности, рвали легкие и сердце, а потом внутри ничего не осталось, и я упала, опустошенная, на землю.

* * *

Светило солнце. Пахло горелым деревом. Подо мной хлюпала влажная липкая грязь. Где-то неподалеку каркала ворона. Все вокруг было неподвижно, как смерть.

Я вздохнула и открыла глаза. Судя по положению солнца на небе, полдень еще не наступил. Ветра не было. Кое-где от обугленных остатков бараков в воздух поднимались тонкие струйки дыма. На мертвом теле Ми Со сидела ворона и клевала ей глаза. Где-то у меня за спиной послышался звук подъезжающего грузовика. Потом дверца грузовика открылась, и я услышала шаги. Ворона каркнула, взмахнула крыльями и улетела. До меня донеслись голоса людей, переговаривающихся на незнакомом языке.

Потом меня слегка пнул сапог, каких я раньше никогда не видела: грязный и сильно поношенный. Голос произнес что-то непонятное. Сапог снова пнул меня, и ребра заныли от боли. Я подняла голову и глянула туда, откуда донесся голос. И увидела лицо человека.

У него были голубые глаза.