Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Потом я занялась уборкой: подмела пол и потратила час на то, чтобы отскрести кухонную раковину. Я смела паутину с потолка и долго вычищала золу из печи. Я несколько раз сходила в поле, до высоких тополей, набрала веток и принесла их в дом, а потом аккуратно сложила у печи.

Потом я снова вымылась, как и накануне, скребя кожу докрасна, расчесала волосы и снова постирала одежду. Вечером я сидела за столом, пила поричха и смотрела в окно. Я отчаянно пыталась вспомнить, как мы жили, когда отец, мать и Су Хи были тут, как мы вместе читали книги у огня, но так и не смогла это себе представить.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

На следующий день я стала приводить в порядок дом снаружи. Я выполола сорняки во дворе и залезла на крышу, чтобы поправить черепицу. Я скребла оштукатуренные стены, пока не натерла до крови костяшки пальцев. Землю во дворе я подмела и выровняла веткой.

Потом я много дней ползала на четвереньках, высматривая, не найдется ли в доме хоть пылинка, а если находила, то снова все убирала. Маме нравилось, чтобы в доме было чисто. А папа гордился своими полями, так что каждый день я выпалывала сорняки и убирала камни с поля за домом, пока не очистила его даже от гальки.

Я собирала дрова и овощи и в конце концов запасла столько же, сколько мы всегда заготавливали на зиму. Каждый вечер я отмывалась до полной чистоты, стирала одежду и тщательно заплетала волосы, как в детстве, а потом сидела у огня и ждала возвращения родных. И пыталась вспомнить, как мы раньше жили.

Как-то вечером после заката на холм поднялась какая-то старуха и остановилась там, где раньше росла хурма.

– Аньохасейо[8]8
  Здравствуйте (кор.).


[Закрыть], – поприветствовала она меня. – Ты та девушка, которая жила здесь когда-то?

– Аньохасейо, – отозвалась я с поклоном. – Да, это я. Вы знаете, где моя семья?

– Я замерзла, и мне надо отдохнуть, – сказала старуха. – Можно зайти в дом?

Спину ей согнули возраст и тяжелый труд. Одежда у нее была потрепанная и изорванная, глаза глубоко ввалились. Она выглядела как призрак – я даже подумала, может, у меня галлюцинации. Я пригласила старую женщину в дом и показала место за столом. Она несколько раз сильно закашлялась, потом тяжело опустилась на стул. Я разожгла в печи огонь, от которого на стены упала густая тень.

Я угостила ее рисом и морковью. Она с такой жадностью на них набросилась, будто много лет ничего не ела. Поев, она посидела какое-то время, собираясь с силами, потом посмотрела на меня сквозь пряди седых волос.

– Я живу ниже по дороге, – произнесла она негромко. – Как тебя зовут?

– Я Хон Чжэ Хи, – сказала я. – Моего отца зовут Хон Кван Пэ, а мою мать – Со Бо Сун. Японцы отправили нас с сестрой работать на обувную фабрику, а русские велели возвращаться домой и ждать. Пожалуйста, расскажите, что вы знаете о моей семье.

У старухи случился еще один приступ кашля, от которого ее лохмотья затряслись, и в свете пламени стала видна поднявшаяся от них пыль. Пришла в себя она только через минуту.

– Я знала твою мать, – сказала она наконец. – Мы вместе работали на фабрике по пошиву обмундирования.

– Вы знали мою мать? – Сердце у меня заколотилось. Я придвинулась поближе к женщине. – Где она? Пожалуйста, расскажите мне.

– Жаль тебя расстраивать, девочка, но когда вы с сестрой ушли, твоя мать… – Старуха опустила глаза. Дышала она тяжело и долго. Потом заговорила так, будто в нее какой-то дух вселился. – Бо Сун еще до вашего ухода знала, что твоего отца убили на Филиппинах. Японцы вовсе не в Пхеньян его послали, как сказали. Они заставили его пойти в армию и воевать за них. Она так и не сказала вам, что ваш отец умер. И сама ваша мать, – добавила старуха, – тоже умерла.

Я ясно расслышала слово «умерла», но это был просто звук, разнесшийся в вечернем воздухе.

– Умерла, – повторила я, пытаясь понять смысл слова.

– Да, – кивнула старуха. – Однажды очень холодным днем примерно года два назад женщины с фабрики пришли сюда, потому что Бо Сун уже много дней не выходила на работу. Она сидела под хурмой мертвая: замерзла. – Гостья ткнула костлявым пальцем за окно. – Мы похоронили ее в высокой траве к северу от вашего дома.

– Нет, вы ошибаетесь. – Мне казалось, что мой голос доносится откуда-то издалека. – Не может быть, чтобы вы похоронили именно мою мать. – А потом я вспомнила, как мама сожгла все дрова перед тем, как мы с Су Хи ушли в Синыйчжу. И вспомнила, как она говорила, что больше ничего не отдаст японцам.

Старуха встала и собралась уходить. Одежда висела на ней, будто на вешалке.

– Иди в Синыйчжу, – сказала она. – Новое правительство проводит перепись. Тебе нужно зарегистрироваться. Может, там ты найдешь работу. – Она поблагодарила меня за рис и морковь и скрылась за брезентовым пологом.

Я долго сидела в одиночестве, убеждая себя, что старуха мне просто приснилась. Огонь освещал изнутри мой чистый дом, а в окно я видела, как поднимается полная луна. Брезентовая завеса на двери трепетала от вечернего ветерка.

Но постепенно до меня дошел смысл сказанного старухой. Все это мне не приснилось. Мать и отец умерли. В первый момент я порадовалась, что их больше нет: значит, не придется рассказывать им про Донфен. Потом меня охватило чувство потери. Никого из тех, кого я любила, не осталось в живых. Моя жизнь никогда больше не будет прежней, как отчаянно я ни мечтала об этом. Я заплакала. Сквозь слезы я попыталась представить себе будущее без Су Хи, без тепла родительской любви. Но видела только тьму одиночества. Я не знала, как и зачем жить дальше, и пожалела, что не умерла, как остальные мои родичи.

И вот тогда, сидя за столом, я наконец-то вспомнила – вспомнила, как мы ужинали все вместе после целого дня тяжелой работы в поле. Вспомнила, как радовалась, когда в Новый год приезжали бабушка с дедушкой. Вспомнила, как мы с Су Хи играли на переднем дворе и как мама учила нас читать в большой комнате. Вспомнила, как пыталась подтянуть Су Хи в японском языке и злилась на нее. Мне было грустно, но одновременно я радовалась, что опять смогла все вспомнить.

А потом, когда я все вспомнила, я достала гребень из-под одеяла и поднесла к огню. Я посмотрела на дракона, на его когти и две головы. Подумала о своей прапрабабушке и других предках, оставлявших гребень дочерям. Их духи передали гребень мне, и теперь я несла ответственность перед всеми, кто владел им до меня.

Я села перед огнем и распустила волосы. И расчесала их гребнем с двухголовым драконом.

* * *

В детстве я особо не задумывалась насчет корейских традиций. Я их соблюдала, потому что вся моя семья так делала. Тогда мне казалось, что нам положено так поступать, потому что мы корейцы. Но теперь семьи у меня не осталось, и традиции стали очень для меня важны.

Так что на следующий день я встала до рассвета и впервые за несколько недель не стала убирать дом, потому что во время траура корейцы не работают. Я не варила риса и ничего не ела. И волосы распустила, как мы с матерью и сестрой сделали после смерти дедушки и бабушки.

Я взяла пригоршню риса с морковью и жестяную отцовскую кружку, вышла в поле с высокой травой и нашла земляной холмик, под которым похоронили мать.

Я бросила три горсти земли на ее могилу: в детстве на похоронах я видела этот ритуал, который называется чхвит-о. Я тщательно убрала все неровности на земле и мелкие камешки. Не поднимая взгляда, я положила рис и морковь на могилу, чтобы они питали дух моей матери в долгом пути, который ему предстоит.

Я коснулась прохладной земли и подняла голову. И среди тополей за полем, которое я так тщательно вычистила, я увидела отца, деда, бабушку и всех моих предков. А впереди всех шла моя мать.

– Спасибо, мама, – сказала я тихо, – спасибо за все, что ты для меня сделала, за то, что научила меня читать и писать. Прости за то, что я делала в Донфене, и за то, что не смогла спасти Су Хи. Гребень, который ты нам дала, теперь у меня, и я позабочусь о нем, как ты нам велела. – Я поставила отцовскую кружку на холмик. – Папину кружку я оставляю тебе, передай ее ему, когда ваши души встретятся. И еще передай папе, что я очень по нему скучаю. – Я взяла пригоршню земли и пропустила ее сквозь пальцы, потом посидела еще минуту, тихо и почтительно, как меня еще в детстве учили вести себя на похоронах.

Я вернулась в дом, сложил на одеяло рис, морковь, картошку, фотографию моей семьи и гребень, после чего завязала одеяло узлом. Онгги с рисом я вытащила во двор перед домом, чтобы та старуха его нашла. А потом я пустилась в путь.

Солнце встало над холмами на востоке, утренний воздух уже теплел, когда я прошла мимо места, где росла хурма. Я направилась к Синыйчжу. Уже много дней я регулярно питалась и много работала, так что окрепла и дошла быстро. В Синыйчжу я оказалась уже после полудня.

Я пошла к двухэтажному зданию военной штаб-квартиры, где два года назад стояли японцы. Теперь вместо белого знамени с красным кругом тут подняли корейский флаг. Я зашла внутрь и попала в большое помещение с дощатым полом. За некоторыми столами сидели русские солдаты в форме, но в основном тут были корейцы. Я радовалась, что японцы ушли, но, честно говоря, чувствовала себя немного странно.

Я подошла к чиновнице средних лет за столом, над которым висела табличка «Учет» на корейском. Последний раз я видела корейские вывески еще в детстве.

– Меня зовут Хон Чжэ Хи, – сказала я по-японски. – Я пришла, чтобы отметиться в переписи.

Чиновница посмотрела на меня поверх очков, сдвинутых на кончик носа.

– А почему ты говоришь по-японски? – спросила она.

Я опустила глаза.

– Извините, – сказала я по-корейски.

Чиновница вернулась к бумагам, с которыми работала.

– Перепись ведется только по утрам, – сообщила она бесстрастно. – Приходи завтра.

– Простите, но если нужно ждать до завтра, вы не подскажете, где можно остановиться на ночь? У меня тут нет ни родных, ни знакомых.

– Не знаю, – ответила чиновница.

Я повернулась, чтобы уйти, и тут из-за стола, стоявшего у чиновницы за спиной, поднялся мужчина.

– Подожди, – произнес он, – возможно, я сумею тебе помочь.

Он подошел поближе, и чиновница опустила голову.

– Переписью занимаюсь я, – сказал мужчина. – Подойди к моему столу, я занесу твои данные в документы. – Он улыбнулся. За последние два с лишним года это был первый раз, когда мужчина любезно улыбнулся мне.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я еще не видела таких людей, как этот мужчина. Кожа у него была гладкая, волосы длинные и блестящие. Он был среднего телосложения и носил необычную свободную хлопковую рубаху и кожаные туфли без шнурков – таких я тоже никогда не видела.

Интересно, почему он обратил на меня внимание. У меня не было возможности привести себя в порядок, так что выглядела я наверняка ужасно. Он указал мне на стул возле своего стола и предложил сесть. Доставая из ящика листок бумаги и ручку, он спросил, как меня зовут. Я села очень прямо, положив руки на колени, и назвала свое имя, а мужчина его записал.

Он спросил, сколько мне лет.

– Извините, я не знаю, – сказала я как можно вежливее. – Какой сейчас месяц?

– Сентябрь, – ответил он с улыбкой, которая напомнила мне, как смеялся отец, когда я говорила что-нибудь смешное. – Вот-вот начнется октябрь.

– Тогда мне недавно исполнилось семнадцать.

– Где ты живешь?

– На ферме отца, это к востоку километров тридцать, в холмах.

– Как зовут родителей?

– Они умерли, господин, – ответила я.

Мужчина посмотрел на меня, и я увидела доброту в его глазах, но все равно не была уверена, можно ли ему доверять.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Японцы многих убили. Я занимаюсь сбором информации о том, что оккупанты творили в Синыйчжу. Скажи мне, как звали твоих родителей и отчего они умерли.

Я сказала, и он все записал, стараясь ничего не упустить. Потом спросил:

– А братья или сестры у тебя есть?

– Да, сестра Су Хи. Она… она была старше. На два года.

– Где она?

– Я думаю, что она тоже умерла, господин.

– Мои соболезнования. Как она умерла?

– Ее забрали японцы, – сказала я. – В Китай.

– Понятно. – Мужчина кивнул, будто и правда понял, и что-то записал на листке бумаги. – А ты чем занималась все это время?

Я помедлила. Врать не хотелось, но не могла же я ему сказать, что была женщиной для утешения. Так что я сказала:

– Я работала на обувной фабрике.

– На обувной фабрике? – переспросил он.

– Да.

– Понятно. – Он улыбнулся все той же улыбкой, но на этот раз ничего не записал. Лист бумаги он положил поверх большой стопки, а ручку поставил в подставку на столе. – Я слышал, ты говорила, что тебе негде остановиться в Синыйчжу, – сказал он.

– Да. Я пришла из-за переписи, и еще мне сказали, что здесь можно найти работу.

Мужчина откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– В городе полно людей, которым некуда пойти. А работы мало.

Он долго разглядывал меня, так что я стала гадать, не допустила ли какую-нибудь промашку. Потом я подумала, что он рассматривает меня с сексуальным интересом, как солдаты на станции утешения. Наконец он сказал:

– Может быть, ты сумеешь помочь мне, а я тебе. Моя жена беременна. Ей тяжело, она легко устает. Мы еще с одним другом живем в квартире у реки. Если хочешь, можешь поработать у нас за прокорм и проживание.

Я вспомнила мужчин, с которыми имела дело в последние два года, – полковника Мацумото, капрала Каори, лейтенанта Танаку. Может, подумала я, и этот такой же. Но было уже поздно, дойти домой я бы не успела, и он показался мне честным человеком. Или мне просто хотелось ему верить.

– Я буду благодарна за работу, – сказала я с поклоном.

– Хорошо. Меня зовут Пак Чжин Мо. Подожди на той скамейке, я скоро освобожусь.

* * *

Через полчаса Чжин Мо сунул несколько книг в холщовую сумку и перекинул ее через плечо. Из военной штаб-квартиры он привел меня в район возле верфей на реке Амноккан. С юга дул вечерний бриз, день был приятно теплый. На верфи множество людей разгружало припасы и военное оборудование с больших серых кораблей. На кораблях были те же русские флаги, что и над Донфеном после ухода японцев. По этому району Синыйчжу ходили русские солдаты и, к моему удивлению, корейцы в военной форме. Город и особенно люди изменились с тех пор, как мы с Су Хи были здесь два года назад. В воздухе витало нечто похожее на детское ощущение новогоднего праздника – атмосфера ожидания.

Мы дошли до квартиры Чжин Мо. Зайдя в подъезд, перед лестницей, Чжин Мо остановился и прошептал:

– Не говори никому, что работала на обувной фабрике. Просто скажи, что жила на ферме родителей, ладно?

Я кивнула. Посмотрев вверх, я задумалась о том, что меня ждет за дверью в квартиру. Может, сбежать домой, в холмы? Но Чжин Мо встретился со мной взглядом и успокоил:

– Все в порядке. Не бойся.

И я решила поверить ему.

Вслед за ним я поднялась по лестнице и зашла в двухкомнатную квартиру с видом на реку. Внутри я сразу заметила у плиты молодую женщину и вздохнула с облегчением. На полу перед старым радиоприемником сидел мужчина примерно того же возраста, что и Чжин Мо.

– Привет, товарищи, – поздоровался Чжин Мо, скидывая кожаные туфли.

Мужчина, увидев меня, поднялся, опираясь на костыль, а женщина повернулась к нам от плиты. Под ее голубой блузой проступал беременный живот.

– Это Хон Чжэ Хи. Японцы убили ее семью, и ей некуда идти. Я привел ее помогать Ки Су. – Чжин Мо показал на беременную женщину. – Это моя жена Чхве Ки Су. А вот мой товарищ Пак Сын Ё.

Я поклонилась обоим. Чхве Ки Су, высокая и красивая, с волосами до пояса, без выражения поздоровалась со мной. На ней были простые брюки вроде пижамных, не доходящие до щиколоток, и сандалии дзори без носков. В ее лице я заметила ту же жесткость много повидавшего человека, которую видела у женщин для утешения в Донфене.

Пак Сын Ё, стоя перед радиоприемником, кивнул в знак приветствия. У него была только одна нога, и он опирался на вытертый до блеска деревянный костыль. Роста он был невысокого, телосложения плотного. Когда я поклонилась ему в ответ, он сел, подогнув под себя ногу и культю, и начал возиться с ручками и антенной приемника. Из динамика доносились статические помехи и слабое посвистывание.

Чжин Мо указал на пол рядом с Сын Ё.

– Ты будешь спать в одной комнате вместе с моим товарищем, – сказал он. – Вторая комната – наша с Ки. После обеда найдем для тебя циновку. – Чжин Мо подошел к Ки Су и приобнял ее. Я удивилась и смутилась при виде такого открытого проявления чувств. Корейцы традиционного воспитания так себя не вели.

Ки Су продолжала помешивать рис, а Чжин Мо исчез за дверью, ведущей в соседнюю комнату. Я сняла таби и положила свой узел из одеяла на пол у стены. Квартира была чистая и аккуратная, окна выходили на улицу и на гавань за ней. Тут стояла простая деревянная мебель, а у одной стены я заметила шкаф со множеством книг, как когда-то у нас дома.

Я подошла к Ки Су.

– Вам помочь? – спросила я.

Не взглянув на меня, она ответила:

– Все почти готово. Я достала в доках курицу и лук для бульгоги. Мне нужно есть мясо из-за ребенка. Ты откуда?

– Я жила на ферме родителей к востоку отсюда.

– Чжин Мо говорит, все твои родные умерли.

– Да.

Ки Су уперлась рукой в поясницу.

– Как это случилось?

– Отца послали воевать за японцев, и он погиб в бою. Сестру отправили в Китай, и она умерла там. Маму убили японцы.

– Японские сволочи, – отозвалась Ки Су. Потом она покосилась на меня, и мне стало немного не по себе. – А ты так и жила на ферме после смерти матери совсем одна? Такая молодая и хорошенькая?

– Да, – сказала я.

Помолчав пару мгновений, Ки Су велела:

– Достань из шкафа палочки и миски. Чжин любит обедать сразу, как придет домой.

* * *

За обедом Чжин Мо, Сын Ё и Ки Су горячо спорили о богатых и бедных, о собственности и рабочих. Мама обычно говорила, что, если молодежь разговаривает, пока старшие едят, это оскорбление для того, кто готовил, а Су Хи часто щипала меня под столом, если я начинала болтать, поэтому сейчас я молча сосредоточилась на еде. За последние несколько лет я забыла вкус хорошей пищи. В Донфене женщинам для утех редко доставалось мясо, а если доставалось, то обычно жесткая вареная конина. А бульгоги из курицы напомнил по вкусу те блюда, которые я в детстве ела с семьей.

Чжин Мо сидел возле Ки Су за низким столиком. Он больше говорил, чем ел, и подчеркивал свои мысли, размахивая палочками в воздухе. Обед затянулся надолго. Ки Со периодически искоса поглядывала на меня, и от этого я начинала нервничать. Сын Ё подогнул под себя здоровую ногу и выпятил вперед культю. Он жадно глотал пишу и разговаривал с набитым ртом. Когда Чжин Мо, старший мужчина в доме, закончил есть, положили палочки и все остальные. Я помогла убрать со стола, а Чжин Мо и Сын Ё тем временем возились с антенной радиоприемника. Наконец Чжин Мо воскликнул:

– Есть!

Из динамика донесся еле слышный голос, высокий и напряженный, который что-то говорил по-корейски. Ки Су опустилась на пол рядом с Чжин Мо, я села за спиной Сын Ё. Через статические помехи я разбирала только отдельные слова, но все остальные слушали очень внимательно, особенно Чжин Мо. Периодически он кивал, соглашаясь со словами говорившего по радио. Наконец голос отключился, и вместо него заиграла дребезжащая музыка.

Чжин Мо выключил радио.

– Скоро нужно будет ехать в Пхеньян, – заявил он с довольным видом. – Там собираются члены партии. Русские нас поддерживают. Мы станем новым правительством Кореи.

– Я не поеду, – сказал Сын Ё, зажигая сигарету.

Чжин Мо подался вперед.

– Но почему, Сын Ё? – спросил он.

– Мне не добраться до Пхеньяна с одной ногой, я и до Синыйчжу-то еле добрался. И вообще, тут мой дом. Я вырос в этом городе. Может, моя семья когда-нибудь сюда вернется. – Он закурил и выдул облачко дыма, поплывшее к потолку.

Ки Су с ничего не выражающим лицом поднялась с пола. Она ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь. Чжин Мо продолжал смотреть на Сын Ё.

– Я могу достать машину, чтобы доехать до Пхеньяна. Ты должен там быть. Ты нужен партии, нужен Корее.

Сын Ё ответил Чжин Мо таким же прямым взглядом.

– Я уже достаточно отдал Корее, – заявил он. – А теперь хочу немного отдохнуть. Я найду, чем тут заняться. Останусь в этой квартире. – Он еще раз затянулся.

– Сын Ё, но это же наш шанс! – воскликнул Чжин Мо, вскинув ладони. – Мы ведь ради этого и боролись. Столько лет в холмах, а теперь Корея будет свободной, и мы станем ею руководить. Нельзя же сейчас все бросить.

– Я остаюсь, – просто сказал Сын Ё. Он отполз в угол и свернулся на своей циновке. Вытащив из-под циновки книжку, он начал читать; сигарета так и свисала у него с губы.

Мы с Чжин Мо по-прежнему сидели перед радио. Он вздохнул и посмотрел на меня своими ясными и добрыми глазами.

– И что мне с тобой делать? – сказал он.

Я опустила голову.

– Наверное, мне лучше уйти.

– Куда же ты пойдешь?

Идти мне действительно было некуда. Из тех, кого я знала раньше, никого не осталось. Судьба словно вырвала меня из старой жизни и бросила сюда. Хотя я не знала этих людей, не знала, каковы их намерения, мне невольно пришлось довериться им: я была словно бродячий пес, который ищет, куда бы спрятаться от холода.

Воцарилось долгое неловкое молчание, потом Чжин Мо спросил:

– А ты читать умеешь?

– Да, – сказала я. – Мама научила меня читать по-корейски и по-китайски. И японский я знаю. Мама говорила, что мне легко даются языки.

– Правда? И хорошо ты на них говоришь?

– На японском и китайском говорю свободно, – ответила я, глядя прямо ему в глаза. – И немножко выучила русский и английский.

На лице Чжин Мо появилась лукавая улыбка.

– Ладно, – произнес он по-китайски, – скажи тогда, как тебе понравился наш сегодняшний обед?

Я почувствовала, что и сама невольно начинаю улыбаться.

– Было очень вкусно, – ответила я, тщательно следя за произношением. – Я давно уже не ела курятины.

Чжин Мо заулыбался вовсю и спросил у меня по-японски:

– А как тебе наша квартира? Она… ну… – Он перешел на корейский: – Как по-японски будет «достойная»?

– Дзюбун, – произнесла я с гордостью и добавила по-японски: – Я думаю, ваша квартира вполне достойная. Мне нравится вид на реку.

Чжин Мо рассмеялся, и сердце у меня екнуло.

– Ты еще и русский учишь? – спросил он, переключаясь обратно на корейский.

Я кивнула.

– Я мало слышала русскую речь, но уже запомнила несколько слов. Предложения у них странно строятся. Но когда появится случай услышать больше, я скоро выучу и русский.

Чжин Мо изумленно покачал головой:

– У тебя и правда талант! Пожалуй, тебе стоит поехать в Пхеньян с нами. Нам пригодится твоя помощь.

– А зачем вам в Пхеньян? Почему вы не останетесь здесь?

– Потому что теперь, когда японцы наконец ушли, Корея станет свободной и независимой впервые с тех пор, как оккупанты отняли у нас страну. Мы сможем установить новое правительство, представляющее всех корейцев – не только богатых господ и землевладельцев, но и работающих людей.

– Я ничего не знаю о правительствах, – потупилась я.

Дверь в другую комнату открылась, и выглянула Ки Су:

– Чжин, ты идешь? – Она положила руку на живот.

– Минуточку, – сказал Чжин Мо.

На лице Ки Су мелькнуло неодобрение. Она бросила на меня такой взгляд, что я почувствовала: мне здесь не место. Потом она ушла обратно и закрыла дверь.

Я собралась было сказать, что лучше пойду, но тут Чжин Мо сказал:

– Хочу тебе кое-что дать. – Он подошел к книжному стеллажу и снял с него маленькую потрепанную книжку. – Это самое дорогое, что у меня есть: один из немногих экземпляров «Манифеста Коммунистической партии» в переводе на корейский. Эту книжку написал человек по имени Карл Маркс. Прочти ее, и тогда поговорим. – Он протянул мне книгу.

– Спасибо, – сказала я.

Чжин Мо пошел к комнате, где его ждала Ки Су.

– Мы собираемся ехать еще через несколько недель. Пока ты поможешь Ки Су по дому и прочтешь эту книгу, а потом решишь, не хочешь ли поехать с нами в Пхеньян и вступить в Коммунистическую партию.

Я взяла книгу и одеяло, которые протянул мне Чжин Мо, и пошла ложиться в уголке. Сын Ё свернулся на своей циновке. Вскоре он тихонько засопел во сне. Я закуталась в одеяло, оглядела квартиру и вздохнула. Похоже, теперь я какое-то время буду жить тут. Я радовалась, что нашла теплое место, где можно прилечь, и людей, с которыми можно поговорить. Чжин Мо, похоже, добрый, а Ки Су… ну, с ней придется вести себя осторожно.

Я открыла книгу, которую дал мне Чжин Мо. Издания на корейском мне не попадались с тех пор, как два года назад я ушла из дома. Я провела пальцем по буквам, по словам. На полях были написанные от руки замечания, многие предложения подчеркнуты. Чудесно, что у меня появилась книжка, которая отвлечет от кошмарных снов о Донфене.

Оставалось только надеяться, что эти люди никогда не узнают, чем я там занималась.