Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Август 2008 года. Сеул, Южная Корея

Миссис Хон смотрит на меня так, будто хочет сказать: «Ну я же предупреждала!» Я гляжу в свою пустую чашку. Я как-то не очень представляла, чего ждать, когда соглашалась послушать про гребень с двухголовым драконом. Может, что-нибудь про богатых предков или про поиски сокровищ. А еще я надеялась, что мне чем-то поможет история бабушки. И уж конечно, я не ожидала ничего подобного тому, что мне рассказали.

– Я никогда не слышала про женщин для утешения, – говорю я и сразу же понимаю, насколько это глупо звучит.

– Я тебе рассказываю, – отвечает она, – потому что ты должна знать.

– Чтобы исполнить обещание, которое вы дали сестре, – понимаю я. – Рассказать, что с вами случилось.

– Да, но еще ты должна знать, потому что ты кореянка. Ты должна знать, что случилось с твоей страной. Знать свой народ. Так или иначе, ты услышала только часть моей истории. Мне еще многое надо тебе рассказать.

Еще многое? Она сидит, прямая и строгая в своем желтом ханбоке, и явно готова продолжать рассказ. А вот с меня уже хватит. Я устала и запуталась. Теперь у меня еще больше вопросов, чем когда я сюда пришла. Все это не укладывается у меня в голове: гребень с золотой кромкой в руках этой бедной женщины, ее невероятная история. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

В окно задувает ветерок, снаружи небо затягивает тучами. Судя по запаху, скоро пойдет дождь. Я гляжу вниз на улицу, потом на часы. 12:45. Такси вернется только через два с лишним часа, а другого способа добраться до гостиницы у меня нет.

Я рассматриваю квартиру миссис Хон. Это полная противоположность моему жилищу в Миннесоте. Всё на своих местах. Покрывало на кровати расправлено и туго натянуто, как кожа на барабане. На стенах и на маленьком холодильнике ни пятнышка. Окно чистое внутри и снаружи. Пол выглядит так, будто его подметают каждое утро, хотя в этом наверняка нет необходимости.

Я смотрю на миссис Хон. На лице ее видны морщины и следы, оставленные жизнью. В глазах чувствуется пережитая боль. Ее осанка полна достоинства и изящества, которые говорят мне, что моей бабушке еще много есть что рассказать. И я готова это услышать.

– Мэм, – говорю я, – я хочу знать, что было дальше. Но как же все-таки насчет гребня? Это же просто семейная реликвия, да?

Миссис Хон качает головой.

– Не торопись. Тебе нужно время, чтобы осознать, чем он станет для тебя самой.

– Извините, но я не уверена, что мне следует его брать, – говорю я. – Не хочу нарушать никаких законов.

Вдруг в дверь громко стучат. Мужской голос кричит что-то на корейском. Я испуганно поворачиваюсь к миссис Хон.

– Полиция, – шепчет она, и ее странная улыбка нервирует меня не меньше, чем стук в дверь. – Они пришли за гребнем!

Я смотрю на стол – туда, где лежал гребень. Сверток пропал. В дверь стучат все громче и настойчивее. Сердце у меня отчаянно колотится.

– Анна, – сурово говорит миссис Хон, – слушай меня внимательно. Скажи им, что ты съездила по адресу, который прилагался к свертку, и отдала гребень человеку, который его тебе передал. А потом приехала ко мне. Ты все поняла?

– Но почему? – спрашиваю я.

– Нельзя, чтобы они заполучили гребень, – говорит она.

Миссис Хон подходит к двери и открывает ее. Там стоят двое мужчин. Миссис Хон кланяется, но мужчины, не обращая на нее внимания, проходят в квартиру. Тот, что повыше ростом, в аккуратном костюме, выглядит как правительственный агент из кино. Второй лысый и смахивает на азиатского Брюса Уиллиса. На нем спортивный пиджак, который ему тесноват и подчеркивает впечатляющие бицепсы. За этими двумя входят двое полицейских. Мистер Агент направляется ко мне, и я поспешно поднимаюсь.

– Вы Анна Карлсон? – спрашивает мистер Агент. У него хороший английский, акцент едва заметен.

Я нервно оглядываюсь на миссис Хон и отвечаю:

– Да.

– А это ваша бабушка Хон Чжэ Хи? – спрашивает мистер Агент, указывая на миссис Хон.

– Да. А вы кто?

– Моя фамилия Кван, – представляется он. – Меня интересует гребень, который вы вчера показывали доктору Киму. Он может оказаться ценной корейской реликвией. Я хотел сегодня утром поговорить с вами в гостинице, но ваш отец сказал, что вы заболели и остались в номере. А на самом деле вы оказались тут. Вы солгали. Так где гребень?

– Я… у меня его нет. Я его отдала. Вы из полиции?

Мистер Кван достает удостоверение и показывает мне. Оно на корейском, так что прочитать его я не могу, но вид у документа вполне официальный. Мистер Кван говорит, что он из Национальной полиции Кореи, и спрашивает, кому я отдала гребень. Я начинаю сомневаться, что поддерживать выдумку миссис Хон – хорошая идея.

– В свертке был адрес, – торопливо объясняю я. – Я туда поехала и отдала гребень. А потом приехала сюда, в гости к бабушке. – У меня дрожат колени, и я не хочу, чтобы мистер Кван это заметил, так что делаю шаг ближе к столу.

– Я вам не верю, – отвечает мистер Кван. Он заметил мою попытку скрыть дрожь в коленях. – Но это неважно. Если гребень здесь, мы его найдем. – Он знаком велит Брюсу Уиллису подойти ко мне. Полицейские начинают обыскивать квартиру, а Брюс жестом предлагает мне поднять руки.

– Вы что, обыскивать меня собираетесь? – нервно спрашиваю я.

– Да, – отвечает мистер Кван. Мне не верится, что все это происходит на самом деле. Я за тысячи километров от дома, в стране, языка которой не понимаю. Кажется, у меня серьезные неприятности. Я вижу у Брюса портативный металлодетектор, так что, слава богу, ощупывать он меня не собирается. Он водит этой штукой вдоль всего моего тела. Окончательно убедившись, что у меня гребня нет, он поворачивается к миссис Хон. От ее кривой усмешки мне становится еще больше не по себе. Брюс что-то говорит ей по-корейски и водит вокруг нее своим детектором. У нее он тоже ничего не находит.

Мистер Кван указывает на стол.

– Обе садитесь сюда, – командует он.

Мы сидим за столом, мистер Кван стоит рядом, сложив руки на груди, и наблюдает, а полицейские обыскивают квартиру. Они работают удивительно тщательно: откручивают части плиты, сливают поричха и заглядывают в чайник, вынимают фильтр из раковины, проводят детектором вдоль каждого сантиметра постели. Они проверяют всю одежду миссис Хон, высыпают рис из джутового мешка в шкафчике, проверяют светильник под потолком, переворачивают стол и стулья. Они проверяют везде, но в итоге обыск заканчивается, а гребень они так и не нашли. Мне уже самой интересно, где он.

Наконец полицейские сдаются, и Брюс Уиллис пожимает плечами. Мистер Кван поворачивается ко мне. Он спрашивает, помню ли я адрес, по которому отвезла гребень, и как я туда добралась. Я говорю, что не знаю, где это было. Он просит меня описать гребень, и я даю самое общее описание. Агент записывает в блокнот каждое мое слово.

Потом он спрашивает:

– А у дракона было пять пальцев на лапах? Попытайтесь вспомнить. Это важно.

Я вспоминаю, что миссис Хон описывала, как полковника Мацумото поразили пять пальцев на лапах у дракона, но сама я на это не обратила внимания.

– Не помню, как-то не заметила, – признаюсь я, радуясь, что хоть тут наконец могу сказать правду.

– То есть вы отдали гребень, а потом приехали сюда? – переспрашивает он. – Зачем?

– Чтобы повидаться с бабушкой. Услышать ее историю.

– Ее историю? – говорит он. – Могу себе представить, что она понарассказывала. Но вам следует знать: если бы она была честной женщиной, то жила бы в Кванджу, в доме для бывших женщин для утешения, а не тут.

Он поворачивается к миссис Хон.

– Я читал ваше дело, Хон Чжэ Хи, – говорит он по-английски, скорее всего, чтобы скомпрометировать бабушку в моих глазах. – Что вы скрываете? Почему живете здесь, а не в Общем доме? Там вам оказывали бы почет, как и другим бывшим женщинам для утешения.

Миссис Хон сердито смотрит на него и ничего не говорит. Мистер Кван интересуется:

– Может, дело в том, что во время войны вы были чхинильпха[7]7
  Этим термином обозначали корейцев, сотрудничавших с японскими оккупантами.


[Закрыть]?

Я не знаю, что такое чхинильпха, но, судя по тону мистера Квана, это серьезное оскорбление. Он поворачивается ко мне, и я нервно сглатываю.

– Это она дала вам гребень? – спрашивает он. – Отвечайте!

Я потихоньку впадаю в панику. Правду я говорить не хочу, но и врать не хочу тоже. Мистер Кван делает знак Брюсу, тот подходит и встает у меня за спиной. Мистер Кван опирается ладонями о стол и смотрит мне прямо в глаза. Он явно зол, и я уже жалею, что вообще сюда приехала. Мистер Кван говорит, что национальные сокровища Кореи расхищались тысячелетиями. Он говорит, что вывозить культурные артефакты из Кореи незаконно и, если я попытаюсь, меня ждет куча проблем. Он говорит, что гребень может оказаться очень важным для Кореи.

– А теперь мне нужны ответы, – говорит он. – Еще раз спрашиваю: это она дала вам гребень?

Я чувствую давящее присутствие Брюса за спиной и понимаю, что вот-вот расплачусь.

– Я… я… – повторяю я, запинаясь.

Мистер Кван стучит кулаком по столу так, что чашки подскакивают, а вместе с ними и я.

– Отвечайте! – рявкает он. – Вы знаете, где гребень, и я хочу, чтобы вы мне это сообщили. Сейчас же!

На глаза у меня наворачиваются слезы. Мне трудно дышать. Если эти люди захотят причинить мне боль, я никак не смогу их остановить. Я делаю глубокий вдох и готовлюсь рассказать им все, что они хотят знать.

И тут вдруг миссис Хон вскакивает и толкает мистера Квана к двери.

– Убирайтесь! – кричит она. – Сию секунду убирайтесь из моей квартиры!

Мистер Кван делает шаг назад. Он явно удивлен ее гневом.

– Мэм, не мешайте нам. Мы здесь как официальные лица.

Миссис Хон гневно надвигается на него.

– Думаете, я вас боюсь? – Она вся кипит от возмущения. – Что вы можете мне такого сделать, чего со мной еще не делали? Ничего! Я всю свою жизнь страдала за Корею, могу и еще пострадать. – Она продолжает напирать на него, пока не оказывается с ним практически нос к носу. – У нее гребня нет, а мою квартиру вы обыскали. А теперь идите и ищите, у кого гребень, а не угрожайте мне и моей внучке!

Несколько мгновений мистер Кван и миссис Хон смотрят друг на друга в упор. Потом он дважды моргает, а еще через пару долгих секунд поворачивается ко мне и спрашивает, какие у меня планы на остаток дня. Я говорю ему, что, когда закончу с визитом к бабушке, планирую купить селадоновый горшок, а потом ехать в отель, чтобы сесть на автобус до аэропорта.

– Хорошо, – говорит он. – Не вздумайте пропустить свой рейс, а то я вас арестую. Все понятно?

Я уверяю его, что мне все прекрасно понятно. Мне сильно полегчало от мысли, что неприятности откладываются. Мистер Кван бросает еще один взгляд на миссис Хон – она не отступила ни на шаг. Агент поворачивается, чтобы уйти, но внезапно останавливается.

– Кстати, селадоновые горшки лучше покупать в универмаге «Косни», не в уличных лавочках. Качество гораздо выше. Несмотря на более высокую цену, оно того стоит.

– Я… э-э-э… учту, – говорю я. Он вежливо улыбается, и незваные гости уходят.

Миссис Хон возвращается к столу. Несколько секунд назад она была полна гнева, но сейчас он испарился. Она заботливо спрашивает, все ли у меня хорошо.

Я качаю головой. Сердце отчаянно колотится. Квартира будто сжимается вокруг меня, я задыхаюсь.

– Они… они собирались сделать мне больно, – еле выговариваю я. – Мне надо идти. – Я хватаю сумку и вскакиваю из-за стола.

– Останься, – просит миссис Хон. – Все будет в порядке.

– Все уже и так не в порядке! – восклицаю я. – Я ухожу, с меня хватит. – Я направляюсь к двери.

– Если ты сейчас уйдешь, Чжа Ён, ты докажешь, что я ошибалась на твой счет, – говорит бабушка.

Ошибалась на мой счет? Да она вообще ничего обо мне не знает. И честно говоря, я тоже о ней ничего не знаю. Я снова поворачиваюсь к миссис Хон.

– Слушайте, меня зовут Анна, и уж простите, что мне страшно, но я не готова со всем этим иметь дело. – Борясь со слезами, я шагаю к двери и обуваюсь.

Когда я берусь за ручку двери, миссис Хон говорит:

– Именно страх мешает тебе стать тем, кем тебе суждено стать.

Я сжимаю ручку изо всех сил, но не поворачиваю.

– Разве ты не хочешь узнать, кто ты на самом деле, Анна? – говорит она мягко.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Кем мне суждено стать? Хороший вопрос, миссис Хон. Кто я: Анна-наоборот или правильная Анна? Я американка – или кореянка, которую вижу в зеркале?

Она зовет меня обратно за стол.

– Ты здесь в безопасности, – говорит она.

Я отпускаю ручку двери и медленно разуваюсь. Потом иду к столу и сажусь рядом с ней. Миссис Хон совершенно невозмутима. Меня это слегка успокаивает, но не до конца. Она показывает на цветок в чаше на подоконнике.

– На солнце он особенно прекрасен, ты согласна? – спрашивает она.

– Ну пожалуй, – говорю я.

– Каждые два-три дня я покупаю на рынке новый, хотя мне это не по средствам. Посмотри, как солнце подчеркивает переливы цвета. Можно различить прожилки в каждом лепестке.

Настолько внимательно я не вглядывалась.

– Когда-то этот цветок был семечком, – продолжает она. – Он был погребен в холодной темной земле. В один прекрасный день, когда почва стала теплая и влажная, маленькое семечко пробилось сквозь оболочку и потянулось к свету, которого не могло видеть. Представь себе его мужество! Оно не знало, что его ждет на поверхности. Обжигающее солнце? Нож садовника? Тяжелое копыто коровы? Но семечко отважно тянулось вверх, чтобы однажды стать прекрасным цветком. – Она указывает пальцем на меня. – Тебе нужно быть мужественной, как семечко, Анна. Иначе так и останешься под землей, сгниешь и умрешь. Неважно, насколько ты умная, насколько красивая, сколько у тебя денег и друзей. Без мужества ты никогда не расцветешь, как тебе суждено расцвести.

– С мужеством у меня не очень.

Она приподнимает бровь.

– У тебя его больше, чем ты думаешь. Чтобы прийти сюда сегодня, тебе потребовалось много мужества. И ты не сказала этому ужасному человеку то, что он хотел услышать.

– Я уже готова была ему все сказать, – признаюсь я.

– Может быть. Но не сказала же. – Она идет в угол, оборудованный под кухню, и начинает наводить порядок после обыска. – Скажи мне, Анна, – говорит она, ставя посуду на место, – ты знаешь, что это за цветок?

Я смотрю на чашу на подоконнике.

– Похоже на гибискус, – говорю я. – У нас такой куст во дворе есть.

– Молодец, правильно. Он родственник гибискуса, тоже из семейства мальвовых. – Она достает тряпку и тщательно вытирает кухонную стойку. – В Корее его называют мугунхва. Ты когда-нибудь о таком слышала?

– Кажется, кто-то из экскурсоводов говорил нам, что он используется в корейской архитектуре. Что-то насчет дома Ли.

Она стоит у плиты, которую разобрали полицейские. Обыскав плиту, они ее снова собрали, но миссис Хон перепроверяет каждую деталь, а заодно и моет с таким усердием, с каким большинство чистят плиту раз в год или два.

– А еще что-нибудь вам экскурсовод сказал? – спрашивает она.

– Не помню, – говорю я. Мне никак не удается справиться с тревогой. Я не хочу обсуждать цветок мугунхва или дом Ли. Я боюсь, что сейчас опять ворвутся мистер Кван и Брюс Уиллис и арестуют меня. Все, о чем я мечтаю, – это убраться отсюда подальше.

Миссис Хон, все еще стоящая у плиты, поворачивается ко мне и хмурится.

– Надо быть внимательнее, – говорит она. – Мугунхва был символом корейской династии Чосон. Дом Ли правил Кореей с четырнадцатого века до тех пор, пока в 1910 году японцы не аннексировали нашу страну и не превратили Корею в зависимое государство.

– Да, японцы просто ужасно себя повели, – киваю я.

– И американцы тоже, – добавляет миссис Хон.

– Американцы?

Она с расстроенным видом оглядывает квартиру.

– Придется потом убрать тут как следует.

– Вы серьезно? – удивляюсь я. – По-моему, у вас и так чисто. Идеально чисто, я бы сказала.

Миссис Хон вздыхает, ставит на плиту еще один чайник с поричха, возвращается к столу и садится напротив меня.

– Чжа Ён, на всем протяжении нашей истории нас эксплуатировали крупные державы, включая Америку. Ты помнишь, как закончилась Русско-японская война?

– Нет, я не изучала историю.

– А стоило бы, – говорит она. – В 1905 году США организовали заключение мирного договора. Но чтобы заставить японцев подписать договор и чтобы Токио не оспаривал у американцев владение Филиппинами, ваш президент Рузвельт тайно разрешил японцам оккупировать Корею. Так они и поступили. Они захватили нашу страну и объявили, что Корея теперь часть Японии. И Америка никак не отреагировала из-за секретного соглашения. В результате мой народ тридцать пять лет подвергался чудовищному угнетению – например, когда японские солдаты насиловали кореянок.

– Но американцы-то вас не насиловали, – говорю я.

– Нет, но они это допустили, чтобы защитить свои интересы, – резко отвечает миссис Хон.

Она замолкает, ожидая, пока до меня дойдет ее мысль, идет к плите, наливает две чашки поричха и ставит на стол. Комнату наполняет аромат чая. Я делаю глоток, и от крепкого горького напитка мне сразу становится спокойнее. Миссис Хон сидит рядом, демонстрируя хладнокровную уверенность.

Она снова переключает внимание на цветок.

– Мугунхва не только красиво цветет, у него и аромат приятный. Понюхай.

– Что? Вы хотите, чтобы я понюхала цветок?

– Да, – отвечает она.

Я наклоняюсь и втягиваю носом воздух.

– Нет-нет, – говорит она, – возьми чашу обеими руками и понюхай как следует.

Я беру чашу с подоконника и подношу к носу. Аромат одновременно сладкий и землистый.

– Понимаю, о чем вы, – говорю я.

Только я собираюсь поставить чашу обратно, как миссис Хон приподнимает край подоконника. Внутри небольшое углубление. Она залезает в него и достает сверток из грубой коричневой материи. Не представляю, когда она его туда сунула. Должно быть, в какой-то момент своего рассказа о женщинах для утешения, когда я на нее не смотрела. Застыв от изумления, я так и держу в руках чашку с цветком мугунхва.

Бабушка хихикает, словно ребенок, которому удалась хитрая проделка.

– Я в этой квартире тридцать пять лет живу, – говорит она. – Практически с тех пор, как построили здание. Я всегда прятала гребень здесь. И знала, что они его не найдут.

Она кладет сверток на стол, тянет за бечевку и разворачивает ткань. Я вижу гребень с двухголовым драконом.

– Кстати, – напоминаю я, ставя цветок обратно на подоконник, – вы говорили, что я должна сделать две вещи. Во-первых, выслушать вашу историю, а что во-вторых? Вы так и не сказали.

Она переставляет чашу с цветком на стол, к гребню и двум фотографиям.

– Сначала дослушай мою историю.

Я все еще не до конца оправилась от потрясения, но ее уверенность помогает и мне обрести спокойствие. Я откидываюсь на спинку стула и готовлюсь слушать дальше.

– На чем мы остановились, прежде чем нас так грубо прервали? – спрашивает она.

– Японцы ушли, и пришли русские.

– Ах да. – Она кивает. Чашку с чаем она держит обеими руками. – Коммунисты. Такое разочарование.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Сентябрь 1945 года. Донфен, Маньчжурия

В Донфене я провела два года, и даже иногда, хоть и очень редко, позволяла себе помечтать. Я сидела в своей крошечной комнатке и воображала, как после освобождения отправлюсь домой. Я думала, что это будет самый счастливый день в моей жизни. Но когда он наконец наступил, я осталась одна и не знала, как мне быть. При японцах у меня всегда находилось занятие: утром, до прихода солдат, стирка; в дни назначенного гейшами дежурства – готовка, днем и вечером – обслуживание солдат. За пределы станции утешения мне почти не разрешалось выходить, только раз в месяц в медпункт на осмотр и по вечерам на квартиры офицеров. Очень простой распорядок, очень маленький мир. Но теперь он исчез, и я не знала, куда податься.

А еще я боялась. Я боялась русских и их странной гортанной речи. Я боялась, что японцы вернутся и убьют меня. Боялась, что кто-нибудь узнает, чем я тут занималась в последние два года.

Так что я много дней подряд пряталась в не высоких оштукатуренных домиках Донфена, по-прежнему одетая в зеленую юкату. Я перебиралась из одного пустого дома в другой, держась подальше от станции утешения. Ела что придется, а по ночам сворачивалась в темных уголках заброшенных домов и пыталась уснуть. Спала я тогда очень плохо. Едва закрыв глаза, я видела перед собой пулемет, расстреливающий моих корейских сестер, или лицо Су Хи, когда она со мной прощалась. От каждого громкого звука я пряталась и долго сидела в укрытии.

Как-то раз я зашла в дом, где было зеркало, и увидела свое отражение. Сначала я даже себя не узнала. Постепенно мне стало ясно, что существо в зеленой юкате – это я. Придя в ужас, я немедленно содрала ее и перерыла весь дом, пока не нашла обычную одежду.

Не знаю, сколько я так прожила. Может, несколько недель. Но в конце концов русские меня поймали и привели в свою штаб-квартиру – в бывший кабинет полковника Мацумото. Когда меня втолкнули туда и поставили перед густобровым русским офицером, сидевшим за столом полковника, я решила, что меня обвинят в сотрудничестве с японцами. Я боялась, что меня расстреляют. Офицер спросил по-японски, что я делала в Донфене. Я не могла ответить ему. Я действительно не знала, что сказать. Тогда русский спросил, откуда я родом.

– У моей семьи ферма возле Синыйчжу, – ответила я.

– Корея, – кивнул он. – Ты одна из корейских девушек?

– Да, – ответила я, глядя в пол.

– Чем вы тут занимались?

Я была слишком напугана и слишком плохо соображала, чтобы рассказать ему, что именно происходило на станции утешения. И даже если бы мысли у меня не путались, вряд ли я подобрала бы нужные слова.

– Вы нашли Су Хи? – спросила я. Больше мне ничего не пришло в голову. – Она на два года старше меня.

– Живой мы нашли только тебя, – ответил офицер. – Японцы сдались. Они ушли. Иди домой, тут тебе оставаться нельзя.

Я не знала, далеко ли от Донфена до моего дома, так что спросила русского офицера. Он сказал, что до Синыйчжу примерно четыреста пятьдесят километров и транспорта никакого нет. Судя по всему, идти придется пешком. Офицер велел своим солдатам дать мне риса и отослал прочь.

Я завернула рис и гребень в шерстяное одеяло и посмотрела на юг, в сторону Кореи. Я боялась идти домой: пришлось бы рассказывать родителям, что я была ианфу. Разве они могли такое понять? Но мне очень хотелось снова их увидеть, и чтобы все стало как раньше. Так что я закинула на плечо завязанное в узел одеяло и спросила старого китайского крестьянина, как идти к Корее. Крестьянин показал на пыльную дорогу, проходившую мимо станции утешения, и я отправилась в путь.

Километра через полтора я вышла на дорогу с двусторонним движением. Оглянувшись на невысокие черепичные крыши Донфена, я вспомнила одиннадцать девушек, с которыми там познакомилась, своих сестер-ианфу. И Су Хи, мою старшую сестру. Почему-то выжила только я, хотя не знала почему. Может, потому, что родилась в год Дракона. Может, гребень все-таки принес мне удачу. Как бы то ни было, придется жить дальше ради них. Так что я влилась в узкую серую цепочку беженцев с тюками за спиной, с котелками и кухонной утварью на поясе. Многие тащили за руки детей. Тут были старые и молодые, китайцы и корейцы, все с тяжелой ношей, и все шли на восток или на юг – шли домой.

* * *

Каждый день я преодолевала много километров пешком. На третий день русский солдат предложил подвезти меня в кузове своего грузовика-платформы. Я устала и стерла ноги, так что залезла в грузовик и уцепилась за что смогла, чтобы не свалиться, когда грузовик тронется. Проехав несколько километров, водитель остановился там, где на дороге никого не было. Он ссадил меня с грузовика и повел в канаву. Я лежала в росистой траве и смотрела в небо, как раньше смотрела в потолок своей комнаты на станции утешения. Я знала, что надо делать. Пока водитель снимал штаны, я расстегнула платье. Он попытался овладеть мной, но член у него еще не встал.

– А ты ударь меня, – сказала я по-японски.

Он с недоумением уставился на меня.

– Ударь посильнее! – крикнула я. Я взяла его руку и заставила его шлепнуть меня по лицу. – Ущипни меня! – Я поднесла его пальцы к своей груди и заставила ущипнуть. – Ну же! – закричала я. – Я знаю, что тебе нравится. Ты что, не мужчина?

Он отодвинулся, явно не понимая, что происходит, и начал застегивать брюки. Он меня отвергал. Да, я не смогла для него помыться, но это же ко мне на станции утешения всегда стояли самые длинные очереди, это меня полковник предпочитал остальным девушкам. Или солдат не знал, с кем имеет дело? Я пришла в бешенство, набросилась на него, царапала ему лицо, плюнула в него. Я кричала на русского, вспоминая самые гадкие слова, которым научилась у японских гейш. Я ударила его в нос кулаком, так что у него пошла кровь. Он тоже ударил меня, и я упала на землю.

– В чем дело? – сказала я, глядя на него снизу вверх. – Ты меня не хочешь?

Он пятился от меня до самого своего грузовика, бормоча под нос что-то на русском, потом залез в кабину и уехал, оставив меня одну в канаве.

Я сидела посреди высокой травы и смотрела, как уезжает грузовик. А потом засмеялась. Я громко смеялась над глупым русским водителем, который думал, будто я не знаю, что нужно делать. Я посмотрела в сторону Донфена и посмеялась над тысячами японцев, которые меня поимели. Я смеялась над заносчивыми гейшами, которые делали ровно то же, что и мы, только за деньги. Я смеялась над всеми ними, не прикрывая рта. А потом я встала и закричала. Я кричала так громко, что у меня горло заболело. Мой крик эхом разнесся по холмам, и когда я услышала его отголоски, то засмеялась снова, но на этот раз все-таки прикрыла рот.

Я стояла в траве в расстегнутом платье и в конце концов чуть не заплакала. Но вместо этого привела одежду в порядок, подняла мешок и пошла дальше.

На восьмой день у меня закончилась еда. Колени болели от ходьбы, ступни покрылись волдырями и кровоточили, в животе ныло от голода. Я еле держалась на ногах от усталости. Я остановилась передохнуть на день вместе с двумя пожилыми китаянками. Они сказали, что идут в Даньдон, местечко в Китае на берегу реки Амноккан, прямо напротив Синыйчжу. Я заговорила с ними по-китайски, и впервые за два года кто-то, кроме моих корейских сестер, был ко мне добр. Китаянки дали мне немного рису, и еще таби – защитить стертые ноги. Они пригласили меня идти с ними.

Вечером, перед тем как мы уснули, одна из китаянок спросила:

– А что ты делала в Донфене?

Я не знала, что ответить. Я устала и плохо соображала, вдобавок прошедшие два года очень сложно было объяснить. После долгой паузы я сказала:

– Мы с сестрой работали на японцев.

– И чем же вы занимались? – спросила меня китаянка.

– Я… я… – Я запнулась. – Мы должны были работать на обувной фабрике, – объяснила я наконец.

Она удивленно приподняла бровь.

– Вы работали на японцев на обувной фабрике?

– Мы не по доброй воле! – поспешно добавила я. – Мы не чхинильпха, нас заставили.

Китаянки переглянулись и больше ничего не сказали. Они залезли под одеяла и уснули. Когда я проснулась на следующее утро, их уже не было.

* * *

На четырнадцатый день пути в полдень я пришла в окрестности Синыйчжу. У меня опять закончились еда и вода. В животе уже день как перестало ныть, язык пересох и еле шевелился. Я потратила кучу сил, чтобы добраться сюда, но продолжала идти – подальше от Донфена. Собрав последние силы, я добрела до нашей фермы на холме. Мне отчаянно хотелось домой, хотелось снова увидеть маму и папу. И чтобы Су Хи там тоже была – но последний раз, когда я видела сестру, она лежала при смерти. Она никак не могла выздороветь и вернуться домой. Нет, это невозможно.

Когда я увидела наш большой оштукатуренный дом с брезентовым пологом вместо двери, сердце у меня отчаянно заколотилось. Серо-зеленая крыша покосилась, многие черепицы потрескались – видно было, что никто не следит за порядком. Хурму кто-то срубил, во дворе росли сорняки. Окно на фасаде было разбито.

Я долго стояла на дороге, глядя на наш дом, и пыталась придумать, что сказать родителям, если они там, внутри. Как рассказать им обо всех тех ужасных вещах, которыми я занималась? Мне даже подумалось, не повернуть ли назад, в Синыйчжу.

Наконец я подошла к дому и шагнула внутрь. Там было темно и пахло затхлостью.

– Мама? – позвала я неуверенно. – Папа? – Мой голос эхом отдавался от стен. Ответа не было. К лицу липла паутина. – Су Хи?

Я отправилась на задний двор. В поле высокая трава отбрасывала длинные тени в лучах заходящего солнца. Я пошла к колодцу и напилась воды, потом сняла платье и вымылась. Я терла кожу, пока она не покраснела, но чистой себя так и не почувствовала. Постирав одежду и положив ее сушиться, я пошла в дом и завернулась в одеяло. Я легла на полу в большой комнате, свернулась клубочком и уснула посреди пустого дома.

На следующее утро живот у меня опять мучительно свело от голода. Я оделась, вышла на задний двор и выкопала онгги с рисом и овощами, которые мы с Су Хи закопали два года назад. Их никто не трогал. Я открыла один. Маринад и специи не помогли: овощи сгнили. От их вони меня чуть не вырвало.

Я открыла другой онгги. Рис не испортился, так что я втащила горшок в дом, развела огонь, взяв для растопки сухие травы, и принесла вскипятить воды в кастрюльке, которую нашла в печи. В воду я бросила рис. Пока он варился, я пошла в поле и нашла там немного одичавших картофеля и моркови. Я выкопала овощи и отнесла в дом, а потом вымыла и нарезала ржавым ножом из кухонного ящика. Когда рис сварился, я съела его с сырой морковью и картофелем. Потихоньку живот перестал болеть.

Я обошла дом. На полу повсюду лежал густой слой пыли, с потолка свисала паутина. В основном помещении остался только один стул и низкий столик. Я пошла в спальню. Мамин комод исчез. Но там, где он когда-то стоял, я нашла фотографию моей семьи: ее сделали в тот новогодний праздник, когда мне было всего четыре года. С фотографии на меня смотрела моя семья, все в парадных костюмах ханбок. Отец держался прямо и гордо, рядом с ним была молодая красавица жена, а перед родителями стояли, держась за руки, мы с Су Хи, невинные маленькие девочки. Я была счастлива, что нашла эту фотографию, но почему-то все равно расплакалась.

Я сунула снимок за пазуху и пошла в поле накопать еще картофеля и моркови. Заодно я нашла и немного чеснока, который тоже выкопала. Потом я собрала сухих трав и палок. Я отнесла все это в дом и разожгла огонь в печи. Скоро пол нагрелся благодаря системе ондоль. Рядом с печью обнаружились немного молотого поричха и папина жестяная кружка. Я налила в нее воды, насыпала щепотку чаю и поставила на огонь, чтобы заварить. Через несколько минут у меня уже был горький крепкий поричха.