Текст книги "Дочери дракона"

Автор книги: Уильям Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Десять лет спустя

Я стояла перед историческим факультетом в новом студенческом городке Сеульского национального университета и раздавала брошюрки, напечатанные на желтой бумаге. Этот университет, лучшее учебное заведение Кореи, только что переехал в район Кванак на юге Сеула. Здания тут были новые и шикарные, в городке кипела жизнь. Дул весенний ветер, и мне приходилось прижимать брошюры к груди, чтобы их не унесло. Цвели акебии, и в воздухе стоял их шоколадный аромат. Вокруг меня интеллигентные на вид студенты с книжками торопились на занятия, слегка наклоняясь вперед, навстречу ветру. Когда они проходили мимо меня, я протягивала им брошюры, и время от времени молодежь их брала. Я уже третий день раздавала листовки в университете, и они почти закончились.

Эти четырехстраничные брошюры я напечатала в маленькой типографии недалеко от моей квартиры. Когда владелец их прочел, он решил отказаться. Я пообещала никому не говорить, где их печатала, и заплатила на сто вон больше. Тогда он быстро напечатал брошюры и выдал их мне в простом бумажном пакете.

Я была довольна текстом, который написала. Заголовок гласил: «Секс-рабыни японцев. Нас к этому принудили». В брошюре объяснялось, как японская армия заставила меня и тысячи других девушек стать женщинами для утешения. Там говорилось, что корейское правительство должно потребовать от Токио признать военные преступления против корейских женщин и выплатить возмещение. Пока, однако, никаких откликов на свои предложения я не получила.

Я сунула брошюру студентке с короткими черными волосами, и та запихнула ее в сумку, не читая. Мне очень захотелось отругать эту девушку. Я проследила взглядом, как она шла на занятия. Она была из нового поп-поколения: длинные брюки клеш, куртка в тон, яркая блузка и длинный шарф. Выглядела она веселой, счастливой и уверенной в себе. А как же иначе, ведь вся жизнь у нее была впереди. В современной Корее перед ней открывались хорошие перспективы.

Девушка скрылась в здании исторического факультета, а я подумала о том, насколько ее юность отличается от моей. С моими способностями и даром к языкам мне было бы самое место в крупном университете вроде этого. Может, я стала бы юристом или дипломатом. Но судьба уготовила мне совсем другую участь.

И моей дочери Су Бо тоже. Я была готова на все, чтобы она поступила в такой университет. Но поскольку у нее не было отца и записи в семейном реестре, ей пришлось бросить учебу после того, как Чхоль Сон разорвал нашу помолвку. А без образования Су Бо вынуждена была трудиться на низкооплачиваемых работах, чтобы дополнить своим заработком мое социальное пособие от государства. Даже с теми деньгами, что она зарабатывала, нам еле хватало на квартплату, а к концу месяца иногда приходилось обходиться без обеда. Теперь наша жизнь была даже хуже, чем в последние годы на ферме в Синыйчжу.

Ветер задул сильнее, и я крепче прижала к себе брошюры. С бетонных ступеней исторического факультета ко мне торопливо спустился немолодой мужчина в костюме. В руке у него была одна из моих брошюр. Он спросил меня, что я тут творю.

– Рассказываю правду, – ответила я.

– Не хочу устраивать вам неприятности, – сказал этот мужчина с густыми седыми волосами и в профессорских очках, – так что просто попрошу вас уйти.

– Почему? – спросила я. – Здесь идеальное место для раздачи брошюр. В них говорится о важном периоде в истории Кореи. Студентам-историкам следует об этом знать. Всем корейцам следует об этом знать.

– Не вздумайте меня учить, что следует знать студентам, – раздраженно бросил мужчина. – Я возглавляю исторический факультет.

Я напряглась.

– Правда? Тогда вы, конечно, понимаете, насколько важно рассказать о том, что японцы сделали со мной и тысячами других корейских девушек. Это и ваша история тоже, профессор.

– Что такое наша история, определяем мы, историки, – заявил профессор, тыча в меня пальцем. – И я говорю, что ничего этого не было. Уходите.

Правильная кореянка поклонилась бы важному профессору и послушалась его, но меня разозлило его высокомерие. Слишком много высокомерных мужчин я встречала в жизни и не собиралась отступать перед еще одним из них.

– Но это было, – возразила я. – Нас с сестрой угнали на станцию утешения. Почему вы отрицаете правду? Почему?

Похоже, профессор не привык, чтобы с ним спорили. Он выглядел одновременно оскорбленным и обескураженным. Наконец он наклонился ко мне поближе и сказал:

– Слушайте, мы теперь современная нация. Если весь остальной мир не будет нас уважать, мы никогда не станем великой державой. Так что заберите, пожалуйста, свои брошюры и уходите, а то мне придется вызвать полицию.

– Нет, – ответила я. – Я не уйду и не перестану говорить правду. Я отказываюсь быть образцовой кореянкой и до конца жизни молча страдать. Наш народ слишком привык к положению жертвы, профессор. Корея никогда не станет великой, если мы и дальше будем позволять другим использовать нас. А для начала пусть те, кто насиловал корейских девушек, признают свое преступление.

Профессор отошел и пожал плечами.

– Ну что ж, – сказал он. – Мне очень жаль. – Он развернулся и поспешил обратно вверх по лестнице.

Я смотрела, как глава исторического факультета самого престижного университета Кореи скрывается внутри здания, и во мне все кипело. Значит, речь об уважении? Для корейцев уважение важнее правды – но мы никогда не добьемся уважения, если оно будет основано на лжи. И вообще, разве я делала что-то бесчестное и недостойное уважения? Пусть прочтут брошюру. Мы не по своей воле оказались на станции утешения!

Я огляделась, ища студентов, которым можно вручить оставшиеся листовки. В нескольких шагах от меня стояла симпатичная женщина средних лет, явно не студентка. Она огляделась и подошла ко мне. На секунду наши взгляды встретились, и она протянула мне сто вон, а потом молча зашагала прочь.

Я поспешила за ней.

– Подождите! – крикнула я, держа деньги в руке. – Почему вы мне их дали?

Женщина пошла быстрее. Я перешла на бег и догнала ее.

– Подождите, – умоляюще сказала я. – Ну пожалуйста, я просто хочу с вами поговорить. – Я положила ей руку на плечо, но женщина ее стряхнула.

– Оставьте меня в покое, – сказала она. – Я дала вам денег, но больше ничего не могу сделать.

Я еще несколько шагов шла за ней, потом остановилась. Ветер ненадолго утих, воздух был неподвижен. Я сказала достаточно громко, чтобы она услышала:

– Мне прислали предписание явиться на работу на обувную фабрику, а вас как забрали?

Женщина застыла спиной ко мне. Несколько секунд она стояла неподвижно, потом опустила голову, повернулась ко мне и призналась:

– За мной пришли ночью. Дедушка пытался остановить японцев, но его ударили ружьем, и он потерял сознание. Меня отправили на Филиппины и насиловали три года. Мне было всего пятнадцать.

Я подошла и положила руку ей на плечо.

– Я слышала, нас таких тысячи, – сказала я. – Может, сотни тысяч.

– Да, – ответила женщина, – я тоже слышала.

– Если мы будем действовать вместе, то сможем заставить японцев признаться в их преступлениях.

Женщина покачала головой.

– У меня есть муж, – сказала она просто. Ее умоляющий взгляд просил меня о понимании. Потом она повернулась и ушла.

Я сжала зубы, зашагала обратно к историческому факультету и снова стала совать студентам свои желтые брошюрки. Один парень-студент посмотрел на меня неодобрительно. Я протянула ему брошюру.

– Вам нужно об этом знать, – сердито заявила я. – Иначе подобное может случиться с вашей женой или дочерью.

Но студент ушел, качая головой.

Идущая мимо девушка посмотрела на меня с интересом.

– Корея не станет великой, пока мы не признаем свою историю, – сказала я ей. – Вот, возьмите и прочтите.

Она взяла брошюру и посмотрела на заголовок.

– Я слышала разговоры об этой истории. Неужели все действительно так и было?

– Да, – сказала я. – Со мной все так и было.

– Почему власти не хотят, чтобы мы об этом знали? – спросила девушка.

Не успела я начать рассказывать ей про правду и уважение, как с лестницы перед входом на факультет закричали:

– Эй ты, с брошюрами, а ну прекрати!

Двое полицейских сбежали вниз по ступеням и поспешили ко мне. Девушка сунула брошюру обратно мне в руку и бросилась прочь.

Полицейские подошли ко мне и отобрали оставшиеся листовки.

– Что это значит? – возмутилась я. – Я не сделала ничего незаконного!

Они ухватили меня за плечи и повели в сторону улицы.

– Там с вами хотят поговорить, – сказал один из них.

Когда мы шли мимо урны, полицейские выбросили брошюры, и я увидела, что в урне их уже и так десятки.

* * *

Меня привели в маленькую комнатку без окон в главном здании государственного аппарата. Напротив меня сидел ничем не примечательный мужчина в обычном костюме, который представился как господин Чхо, агент полиции Департамента национальной безопасности. Он заявил, что мне не разрешается раздавать брошюры.

– И вообще, – сказал он, – больше никогда не подходите к университету. Надеюсь, я достаточно ясно выразился.

Я подалась вперед.

– Я просто рассказываю правду о том, что со мной случилось. И не намерена останавливаться.

Господин Чхо постучал по столу и заметил:

– У вас интересная биография, госпожа Хон. Похоже, у вас постыдное прошлое.

– Я никогда не совершала постыдных поступков. Именно это я и пытаюсь сказать.

– Понятно. А что о вашей деятельности думает ваша семья?

– Моя семья?

– По нашим данным, у вас на Севере есть сестра, – пояснил господин Чхо. – Наверняка такая же коммунистка, как и вы. Вы с ней связывались?

– Я не коммунистка. А сестру я не видела почти тридцать лет и даже не знаю, жива ли она.

Господин Чхо скептически приподнял бровь.

– Есть же еще ваша дочь Су Бо…

Несколько секунд я молчала, озадаченно глядя на господина Чхо, а потом спросила:

– При чем тут Су Бо?

– Насколько нам известно, она родилась через пять месяцев после вашего бегства в Южную Корею. Наверняка ее отец – ваш любовник с Севера Пак Чжин Мо. То есть она дочь известного коммуниста.

– Не впутывайте сюда Су Бо, – резко отозвалась я.

Господин Чхо кивнул.

– Разумеется. Но тогда вам следует перестать провоцировать конфликты. И никто не узнает, кто отец вашей дочери.

Во мне вскипела ненависть. Я хотела сражаться, хотела вернуться в университет и прокричать свою историю со ступеней исторического факультета, чтобы все слышали. Меня не волновало, что обо мне подумают и что со мной сделают. Но приходилось думать о Су Бо. Если я не отступлюсь, все узнают, что она дочь женщины для утешения, и ее жизнь станет еще тяжелее, чем сейчас. Я не могла подвергнуть Су Бо подобному испытанию. Она и так достаточно страдала.

С минуту я смотрела на господина Чхо, потом кивнула в знак согласия.

– Замечательно, – сказал господин Чхо. – А теперь можете идти, госпожа Хон.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Четырнадцать лет спустя

Моей бедной Су Бо приходилось нелегко. Она уже практически дожила до среднего возраста, но по-прежнему зависела от меня. Волосы у нее были негустые, и сама она выросла бледной, долговязой и нескладной. Дальше средней школы ей не удалось выучиться, так что она занималась неквалифицированной работой за соответствующую плату. Читала она мало и, в отличие от большинства своих ровесников, никуда не ходила по вечерам и в выходные. Она была не очень красивая, не очень сообразительная и не очень везучая, но я любила ее, как может любить только мать.

Мне следовало найти для дочери мужа. Я пыталась, но никто не хотел на ней жениться. Так что, когда она забеременела от своего коллеги, я посчитала себя виноватой. Надо было лучше за ней следить. Но Су Бо никогда не говорила о своем любовнике, и я узнала, что они встречаются, только когда стало уже слишком поздно. А когда она ему сказала, что ждет ребенка, он ее сразу бросил.

Мы с Су Бо съездили в больницу на осмотр, и врачи порекомендовали ей сделать аборт. Они сказали, что у нее слабое сердце, и предупредили, что трудные роды могут ее убить.

Я боялась, что Су Бо и правда решит сделать аборт, и решила свозить ее во дворец Кёнбок. С самого дна сумки я вытащила немного денег, которые отложила на еду до следующего социального пособия. Я посчитала их: как раз хватало на такси. Автобусом было бы намного дешевле, но пришлось бы делать две пересадки и ехать больше часа в одну сторону – для Су Бо в ее состоянии это было бы слишком тяжело.

Такси высадило нас у ворот Кванхвамун. Был ясный весенний день. За унылым бетонным входом виднелось огромное здание японской администрации – Дом генерал-губернатора Кореи, который построили во время оккупации. Его огромный медный купол и мощные каменные стены закрывали находившийся за ним дворец. Японцы специально возвели Дом генерал-губернатора прямо перед королевским дворцом, чтобы корейцы помнили, кто тут главный. Как и большинство жителей Сеула, я ненавидела это здание. Безобразное и вульгарное, оно представляло собой оскорбление для всего корейского народа.

Мы обошли Дом генерал-губернатора и вышли во внутренний двор Кёнбока. Там зеленели трава и деревья, цвели цветы. Перед нами стояло несколько зданий: одни были старинные, другие еще только восстанавливались. Черепичные крыши изящно изгибались вверх, словно крылья огромных цапель, взлетающих в небо. Дорожки и дворы были вымощены камнем. За территорией дворца, словно гигантский страж, поднималась гора Пукхансан. Я посмотрела на самое важное место в Корее и почувствовала, как меня наполняет небывалый покой. Здесь обитал дух моих предков. Здесь я понимала, что значит быть кореянкой.

– Мама, зачем ты меня сюда привезла? – спросила Су Бо, пока мы шли по двору.

– Хотела, чтобы ты посмотрела на это место, – ответила я. – Пятьсот лет здесь жила династия Чосон.

– Я знаю. Это здесь японцы убили императрицу Мёнсон.

– Восьмого октября 1895 года, – добавила я и попросила: – Скажи мне, если устанешь.

– Пока все хорошо.

Мы медленно шли мимо павильона, вдоль которого тянулась длинная терраса. Вокруг нас туристы фотографировали друг друга и в восхищении глазели на яркие здания.

Наконец я произнесла:

– Я хотела с тобой кое о чем поговорить.

– Да? О чем?

– Тебе нельзя делать аборт.

– Но врач же сказал, что я могу умереть при родах.

– Знаю. – Я обвела жестом территорию комплекса. – Посмотри. Раньше здесь было гораздо больше зданий. Сотни. Я видела фотографии и карту прежнего Кёнбока. Здесь стояли великолепные дворцы, служившие императору, императрице и королевскому семейству. Говорят, другого подобного места не было во всей Корее.

– Сотни зданий? – воскликнула Су Бо. – Не могу себе представить, как это выглядело. Что с ними случилось?

– Японцы во время оккупации уничтожили почти все дворцы, оставив только десять. Поговаривают, что их все отстроят. Еще хотят снести Дом генерал-губернатора и восстановить ворота Кванхвамун. Надеюсь, так и случится.

– Но при чем тут мой аборт?

Я подняла взгляд к горе Пукхансан, и мы пошли дальше.

– Помнишь гребень с двухголовым драконом? – спросила я.

– Да, конечно.

– А помнишь историю, которую я тебе рассказывала?

– Да. Про богатую аристократку, которая отослала свою дочь на ферму и дала ей гребень.

Я взяла Су Бо за руку.

– Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мы подошли к комплексу зданий, главным среди которых была высокая пагода с пятью ярусами крыш, поднимавшихся ввысь, словно ветви огромной сосны. Мы вошли внутрь одного из дворцов. Здесь располагался Национальный музей Кореи. В его залах стояли стеклянные витрины с экспонатами, а на стенах висели образцы народного искусства. Возле каждого экспоната имелась табличка с кратким описанием его истории.

– Я езжу сюда по вторникам, – сказала я. – Вход бесплатный, и можно ходить и смотреть сколько хочешь. Кое-какие предметы здесь напоминают мне о детстве.

Я повела Су Бо по коридору, где были выставлены сокровища и оружие Кореи. Мы остановились возле витрины, в которой лежал меч с ножнами, украшенными тщательно проработанной гравировкой и золотой кромкой по краю.

– Видишь этот меч? – сказала я. – Посмотри на гравировку.

Су Бо принялась рассматривать ножны.

– Ой, тут такой же дракон, как на твоем гребне!

Я кивнула.

– Все верно. Прочитай, что написано на табличке. Вслух.

Су Бо наклонилась поближе и прочитала: «В 1967 году этот меч обнаружили в стене дома, когда-то принадлежавшего богатому торговцу. Историки считают, что двухголовый дракон, у которого одна голова смотрит на восток, а другая на запад, защищает Корею и тех, кто служит стране. Некоторые полагают, что символическое значение двухголового дракона придумала императрица Мёнсон, хотя доказательств тому нет. Во время оккупации Кореи японцы уничтожали все предметы с двухголовым драконом, которые удавалось найти. Этот меч – единственный известный сохранившийся предмет с таким символом».

Су Бо отошла от витрины.

– Мама, что это значит?

– Еще до твоего рождения твой отец объяснил мне, что означает этот дракон. Я не знала, правда ли это, но много лет хранила гребень. Увидев ножны, я поняла, что твой отец был прав. – Я указала на меч. – И еще вот на что обрати внимание. Сколько пальцев на лапах у дракона?

Су Бо наклонилась ближе к витрине.

– Четыре. У него по четыре пальца на лапах.

– Правильно. – Я пригладила ей волосы и кивнула в сторону выхода: – Пойдем. У тебя усталый вид. Поищем, где можно посидеть.

Мы вышли во двор и присели на ступени пагоды с пятью ярусами крыш. К югу открывался вид на Сеул, на огромные новые офисные и жилые здания. Над городом висела легкая дымка. По территории дворцового комплекса мимо нас прогуливались люди.

Я подождала, пока туристы пройдут, полезла в карман платья и достала сверток. Развязав веревочку, я развернула коричневую ткань. Внутри лежал гребень с двухголовым драконом.

– Он до сих пор у тебя! – воскликнула Су Бо. – Я думала, ты его давным-давно продала.

– Историю про аристократку из Сеула я не придумала, – сказала я. – Этот гребень мы с сестрой получили от матери. Ей его дала наша бабушка, а той – ее мать. Сделали его по заказу прабабушки моей матери, твоей прапрапрабабушки.

– А кем она была?

– Посмотри на дракона, – попросила я. – Сколько пальцев у него на лапах?

Су Бо осмотрела гребень.

– Пять, – сказала она.

– Верно, – сказала я. – Дракон с пятью пальцами на лапах. – Я повернулась к Су Бо: – Я не знала, что это значит, пока однажды не спросила экскурсовода, почему у дракона на мече по четыре пальца на каждой лапе. Она ответила, что у большинства драконов на сохранившихся предметах только три пальца. Торговец, владевший мечом, был очень важной особой, и это определили именно по тому, что на лапах у дракона их по четыре. Я спросила: а что, если пальцев пять? И она сказала, что пять пальцев на лапах дракона было только у вещей, принадлежавших императору и императрице.

Су Бо озадаченно склонила голову набок.

– То есть…

– Да, Су Бо. Этот гребень доказывает, что мы потомки императрицы Мёнсон, которая придумала двухголового дракона. Через этот гребень она завещала нам служить Корее.

Су Бо задумалась, переваривая новую информацию, а потом спросила:

– Мама, но чем я могу послужить Корее?

Я взяла дочку за руку.

– Су Бо, ты моя радость. За всю мою жизнь с самого детства только ты принесла мне счастье. Если я тебя потеряю, мое сердце будет разбито. Но мы королевской крови, дочка, и наш главный долг – долг перед всей страной. Я думаю, тебе на роду было написано родить этого ребенка. Дракон тебя защитит. – Я завернула гребень в ткань и протянула Су Бо.

Она взяла сверток и уставилась на него.

– Мама, ты правда веришь в силу дракона? Веришь, что он меня защитит?

Этот вопрос определял мою жизнь сорок лет. Верила ли я, что гребень с двухголовым драконом, наследие величайшей императрицы Кореи, в состоянии защитить тех, кто им владеет? Верила ли я, что я одно из звеньев в династической цепи, что мой долг передать гребень дочери? Я знала ответ. С гребнем я выжила там, где другие погибли, точно как говорили мама, Су Хи и Чжин Мо. Судя по всему, дракон и правда меня защитил, и мне оставалось только верить, что он защитит и Су Бо.

– Да, – ответила я, – я верю в гребень с двухголовым драконом.

Су Бо кивнула.

– Тогда я оставлю ребенка, – сказала она.

Мы долго сидели молча, окруженные величием дворца Кёнбок. Нас окружали духи Кореи. Я молилась им, чтобы они уберегли мою дочь.

Наконец я встала и протянула руку Су Бо. Нам пора было домой, чтобы она могла отдохнуть. Держась за руки, мы через ворота Кванхвамун вышли обратно в огромный Сеул.