Текст книги "Декоратор. Книга вещности"

Автор книги: Тургрим Эгген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

– Это точно. Особенно в Осло! – Посмеиваясь, я начинаю прикидывать. Получается тысяч шестьдесят. Одиноких образованных миловидных женщин от двадцати пяти до тридцати пяти, которые не отказались бы заиметь мужа с часами Patek Philippe, большими деньгами, неброской, но симпатичной внешностью и виллой, отделанной дизайнером.

– На самом деле дома у меня никогда не было. Я вечно в разъездах, поэтому снимаю жильё с обстановкой. И теперь мне важно довести этот проект с домом до ума, а уж одному жить, вдвоём – не суть.

– Солидный крепкий тыл, – киваю я понимающе.

– Именно. А Том Эрик Сандосен тебя нахваливал. Потом я прочитал то интервью в «Дизайн-форуме». Мне показалось, у нас похожие вкусы.

Он улыбается и чуть краснеет, как если б он предал огласке, что мы оба извращенцы со схожими маниями.

– Как ты считаешь, что именно я должен сделать?

Он машет официантке, отдаёт ей пластиковый прямоугольник. Потом залпом добивает вино, серьёзнеет и впивается взглядом мне в глаза.

– Все.

– Все-то все, – говорю я так, будто получаю такие заказы в неделю раз. – Но это работа на месяцы.

– У меня прорва времени. Может, подскочим поглядим на дом? Ты на машине?

Нет. Я приехал на трамвае.

Машина не то слово. Карл-Йорген Йэвер передвигается на танке. Под названием «хаммер». Это, условно говоря, гражданская версия новейшего американского джипа, бенефициант телерепортажей об операции «Буря в пустыне», занимающий в ширину два места на парковке. Он стоит в гараже под Концертным залом и напоминает об экспансии милитаризма. Машина знаковая, «трактор» финансовых олигархов девяностых, в Осло редкость. Салон просторный, удобный, с хорошими кожаными сиденьями. Мы на три головы выше всех остальных на дороге.

В пути он желает говорить только обо мне. Спрашивает об образовании, квалификации, пристрастиях в дизайне и прочее. Потом – о цене. Не во что встанет весь ремонт, это пока сказать невозможно, но – сколько стоит моя работа? Правильная постановка вопроса.

– Нет, я беру не почасовую плату. Во-первых, ты никогда не сможешь это проконтролировать, во-вторых, я не люблю работать с секундомером в руке. К тому же тебе важен не процесс, а результат.

– Ну и как же ты считаешь?

– Пятнадцать процентов от общей суммы.

– Общей? Включая материалы, рабочих, технику и прочее?

– Именно так. Но не забывай, что у меня скидки, которых тебе ни за что не дадут. На круг получается немногим дороже, чем если б ты сам ходил по магазинам и всё покупал. К тому же твоё время, я думаю, тоже недёшево стоит.

– Логично, – отзывается он и бестрепетно выворачивает свой танк на подъём на Сёркедалсвейен. Только у меня на глазах этот человек выпил два стакана вина. Что превышает допустимый промилле. Хотя жизнью он вряд ли рискует. «Хаммер» расплющит бронированный «мерседес», как бумажную фигурку. У «хаммера» противоударный кузов. Он спроектирован, чтобы его скидывали с парашютом с транспортного самолёта «Геркулес».

– И так у вас все работают?

– Все, кого я знаю, – говорю я.

– То есть чем дороже выдумки, тем больше твой навар. А кто контролирует уровень расходов?

– Ты конечно. Я готовлю тебе ориентировочную смету и первые наброски. Потом мы работаем над ними, обсуждаем, пока не приходим к окончательному решению. Тогда я делаю полные расчёты и через пару дней представляю их тебе. Сильнее всего колеблется зарплата рабочих, сейчас они в цене. Но погрешность в моих расчётах процентов пять, не больше. Причём она колеблется в обе стороны.

– Ты шутишь? Что, может получиться дешевле, чем договаривались? Чего-то я такого не слышал!

– Нет, в самом деле. Самое важное – чтобы мы были постоянно в контакте, чтобы ты мог найти время встретиться со мной и посмотреть, как что идёт. Обычно заказчики по ходу работ вносят кучу изменений. Самых разных.

И даже влюбляются, додумываю я про себя. В том числе в женщин, помешанных на тканях. Такое случается даже с обладателями «хаммеров», не замеченными, готов поклясться, в приверженности к занавескам в цветочек.

– Это вопрос, – отзывается он. – У меня зимой сплошь поездки за границу. У тебя электронная почта есть?

– Нет.

– Заведи. Так проще всего. И я буду за несколько дней сообщать о своём приезде, чтобы мы могли встретиться.

Что-то не тянет его рассказать, чем он занимается.

– Приехали, – говорит он, съезжая на дорожку, на вид узкую для нашего авто.

Дом скрыт от дороги высокими деревьями. Когда они голые, я их не различаю по названиям.

Это не шедевр, сделавший Корсму имя, не Вилла Бенжамин и не Вилла Стенерсен, но в доме есть красота и интрига. Снаружи он кажется вполне ухоженным: стены оштукатурены и рамы покрашены лет пятнадцать назад, не больше. Дом невелик, правильных пропорций – квадрат. Крыша плоская. Игриво разнесенные окна. Миниатюрный элегантный навес над входной дверью. Вот она в ужасном состоянии.

– Будешь менять? – спрашиваю я, пока он возится с замками. Их два.

– Буду, – кивает он.

Оказавшись внутри, я вижу, что прежние жильцы относились к творению Арне Корсму без должного пиетета. В доме смердит старостью и смертью. В прихожей жуткое красное виниловое покрытие. Ободранные обои. На кухне тоже винил, хотя сам гарнитур кажется первозданным. Вот бы воссоздать его! Правда, шкафчики убитые. И пожелтевшие от старости.

– Хозяйка умерла, – объясняет Йэвер. – Ей было уже за девяносто. Когда я впервые попал сюда, дом произвёл на меня тягостное впечатление. Но мне кажется, у него есть потенциал.

Тут он абсолютно прав. Я влюбляюсь в дом, едва перешагнув порог гостиной. Она элегантная, просторная и светлая. Даже серый декабрьский свет играет в ней, благодаря панорамному окну, выходящему на террасу, обращённую к саду за домом. Мебель, слава богу, вывезли. Боюсь и думать, чем здесь всё было заставлено. Направо небольшая комната, задуманная как кабинет, но служившая спальней старухе с тех пор, как лестница наверх стала для неё неодолимой. Первым делом, прикидываю я, надо будет соединить эту клетушку с гостиной. Да, пожалуй, и с кухней. Получится лофт на нью-йоркский манер, только санузел надо обособить. Ни одной несущей стены нет? Нет. Да здравствует функционализм!

Мы обходим второй этаж. Там уже полное запустение и разруха. Но я этого не замечаю и не чувствую. Я вижу, каким дом станет, и первым делом мне хочется прибить этого Йэвера и завладеть домом. Ему досталась жемчужина.

– Забодай меня лягушка, сколько времени уходит у старушек в этой стране на переход в лучший мир, – весело ляпает Йэвер.

– А ты знаешь, что, если зимой много снега и скользко, это видно по рынку недвижимости? Они пачками ломают шейки бедра и отправляются в дома престарелых. Во что дом тебе обошёлся?

– Стыдно сказать, – отвечает он, смущённо улыбаясь. Оказывается, мне импонирует привычка Карла-Йоргена Йэвера смущаться, она весьма обаятельно противоречит его авантажной манере подавать себя.

– Миллионов шесть, я думаю. Ещё ведь и участок не маленький.

– Меньше.

– Сильно меньше?

– Четыре.

У меня буквально отваливается челюсть.

– Я знаком с владельцами.

– Всё равно...

Четыре миллиона крон за дом кажутся огромной суммой. Но не в Осло. И не в этом районе. И не за подлинного Арне Корсму. Многие взрослые дяди будут рыдать от досады, когда узнают, за сколько Йэвер отхватил этот дом. Я вот еле сдерживаюсь.

– Другими словами, у тебя вполне осталось на ремонт? – говорю я с деланным равнодушием.

– И ты бы хотел взяться за него? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Здесь колоссальный объём, – тяну я, набивая себе цену.

– Что сулит тебе немалые барыши.

Он стоит, широко расставив ноги, посреди комнаты, готовой обратиться в тонную спальню. Он держит во рту тонкую, длинную, нераскуренную сигариллу и, не спуская с меня глаз, прикуривает от сверкающей золотом зажигалки. Растекается аромат жжёной коровьей лепёшки.

– В своё время дом был великолепен. Приложив определённые усилия, я смогу вернуть ему этот статус, – говорю я.

– Я здесь не в первый раз. Мне кажется, у дома хорошая аура.

«Аура». Тоже мне, нахватался слов.

– На мой взгляд, есть два пути. Можно воссоздать дом в прежнем виде, это предполагает стильную мебель тридцатых-сороковых годов и основательную, но бережную пластическую хирургию по всему дому. Он тридцать пятого года постройки?

– Тридцать шестого, – расплывается в улыбке Йэвер.

– Может получиться потрясающе, но на то, чтобы найти аутентичные предметы мебели и декора, потребуется много лишнего времени. Причём и антикварные вещи, и их современные копии стоят одинаково дорого.

– А второй путь?

Прежде чем ответить, я снимаю очки – для пущей важности, хотя без них я почти не вижу.

– Дом – само совершенство. Но внутренняя планировка несовременна. Можно перестроить дом полностью. Я имею в виду, сохранить коробку и переделать всё внутри.

– А так делают?

– Делают. Здесь внизу я бы, например, снёс все стены, за исключением туалета. Нет, конечно, некоторые предпочитают открытые решения и для туалета, но, на мой вкус, это отдаёт экстремизмом. Однако тогда надо убирать и лестницу, её можно заменить чем-нибудь более броским. Как тебе такое решение? Ты как относишься к открытым кухням?

– Это когда запах пищи по всему дому?

– Не обязательно. Хотя доподлинно это не выяснится, пока ты не начнёшь здесь жить. А ты увлекаешься готовкой?

– Пока нет. Но я хотел бы этому научиться.

– Теперь есть мощные вытяжки. Особенно если мы решимся вырезать дырку в стене и подвесим мотор снаружи. Хотя, сам понимаешь, на все сто они проблему не решат. Но если тебя интересует моё мнение, то я считаю, что такой выигрыш в комфорте, свете и свободном пространстве стоит некоторых жертв. К тому же бывает еда, которая пахнет вкусно.

– Одна огромная комната?

– Именно так. Как студия или ателье художника. А всю приватную сферу мы разместим на втором этаже.

– Но хоть там комнаты останутся?

– Мы редуцируем одну – сделаем из двух большую хорошую спальню. И увеличим ванную с туалетом, сейчас это убожество. У тебя ещё останется кабинет, или комната для занятий любимым хобби, или что скажешь. Плюс ещё одна – для гостей, которых ты не хочешь пускать в свою спальню. Или на случай прибавления в семействе, – добавляю я с широчайшей улыбкой.

Вмастил ровнёхонько. Я же вижу, что рассекающий на «хаммере» господин Йэвер вынашивает мысль обзавестись семейством. Любовная лодка разбилась не в щепы. И хорошо.

– А если я встречу женщину, скажем, уже с двумя детьми. Как тогда быть?

– Позволь уточнить: встретишь или уже встретил?

– Нет, ты чего, чисто гипотетически.

– Тогда, как только встретишь, немедленно звони мне. Раньше, чем она успеет что-нибудь сообразить.

– Другими словами, ты взялся за эту работу?

– Взялся, при условии, что ты соглашаешься на мой вариант перестройки номер два и не сомневаешься в том, что я справлюсь.

– Само собой, – говорит Карл-Йорген Йэвер, после чего делает жест, которого с некоторой долей вероятности можно было, наверно, ожидать от владельца «хаммера» cum Patek Philippe, но самая мечта о котором не пришла мне в голову утром, когда меня разбудил назойливый телефонный звонок: Йэвер спрашивает, не откажусь ли я от аванса.

По дороге домой я заезжаю в Градостроительный комитет и беру копии чертежей дома. Они старые, в пятнах, но полностью читаемые и сделаны с трогательной дотошностью. Так что не придётся мне несколько часов кряду обмерять всё на месте. Заварив здоровенный термос кофе, я усаживаюсь за рабочий стол, включаю компьютер и принимаюсь ждать, когда на экране появится улыбающаяся рожица. Пользователей юбилейного выпуска «макинтоша» – «20th Anniversary Macintosh» – в Норвегии можно перечесть по пальцам: в стране было продано двузначное число этой модели по соответствующей цене, но, если без снобизма, – машинка-то этих денег стоит. Да и негоже практикующему дизайнеру с утра пораньше впериваться взглядом в допотопную развалюху типа тех, чем оснащают конторы социальных служб. У моего «макинтоша» чёрная плоская беспроводная клавиатура с подставкой из итальянской кожи, цилиндрической формы колонки BOSE плюс сабвуфер (мне ни для чего не нужный) и жидкокристаллический цветной LCD монитор на активной матрице. Изображение у него чётче, чем даёт экран на катодах, и более естественное. Он снабжён массой потрясающих, как говорят, наворотов, всякими RAM, ROM MHz, но, пока всё работает без сбоев, я в это не вникаю. Как и остальные дизайнеры, я пользуюсь программой «Form-Z».

Самое утомительное в ней то, что для начала надо забить в компьютер подробные размеры всех помещений. Быстрее, чем за полтора-два часа, с этим не управишься. Зато потом она выдаёт вам объёмные картинки. Я начинаю с плана первого этажа и заранее убираю все стены, кроме туалета. Шаг за шагом проступает форма. Но пока комнате не хватает видимых осей, они появятся, лишь когда я скрупулёзно перерисую с чертежей все окна и двери, на это рукоделие уходит ещё полтора часа. Лестницу на второй этаж я оставляю до лучших времён.

Теперь, когда есть окна, можно поэкспериментировать со светом. По этой части компьютер имеет известные ограничения, но льющийся во все окна солнечный свет он имитирует прекрасно. Теперь картинка производит впечатление настоящей комнаты. Весьма многообещающей. Чтобы не обманывать себя, я рисую вместо лестницы колонну от пола до потолка, глухо застящую свет. На самом деле моя конструкция будет куда прозрачнее.

Программа позволяет мгновенно менять перспективу, так что виртуальную комнату можно рассмотреть под всеми мыслимыми углами зрения. Я долго балуюсь этим, а потом для наглядности добавляю фактуру пола. Хотя это ещё предстоит обговаривать с Йэвером, но мне единственно естественным представляется пол деревянный, и я вижу уже, что самое правильное – класть доску в направлении от входа к окну и террасе, как оно сейчас и сделано. Видно также, что даже самый тёмный тон пола не отнимает у комнаты свет. Нужных мне оттенков в компьютере, конечно, нет, но варьируя стандартные фабричные цвета мне удаётся приблизиться к тому, что я держу на примете, – к бразильскому ореху. Он, вы правы, недёшев, зато экологичен, у него тёплый, красивый тон, и он более-менее вечен. В мою собственную квартиру он не вписался, но в нашем с Арне Корсму дворце света и удачи придётся как нельзя более к месту, чувствую я. Потому что такой пол – роскошь, которая делает мебель излишеством.

Я помечаю себе, что нужно запастись образцом.

Потом приношу с кухни хлеб, половинку чиабатты с паштетом с луком и принимаюсь мусолить бутерброд, не отрывая глаз от трёхмерного изображения первого этажа виллы Корсму. Кое-что я с ходу подправляю: например, перекрашиваю белые оконные рамы в тёмно-серые. Так они смотрятся лучше. Потом убираю дверь на террасу и увеличиваю окна. Большая сдвижная дверь, можно даже с электроприводом, —хорошая в принципе вещь для такого случая, но по рисунку этого не поймёшь. Практически можно бы начинать расставлять вещи. Но я чувствую робкое внутреннее сопротивление, значит, час не пришёл. Квартира должна ещё улежаться у меня в голове, опуститься в подсознание и наполнить собой сны. С этой точки зрения отсутствие Катрине кстати, что ни говори. Можно вволю помедитировать над проектом, отдать ему каждый миг бодрствования, да и всякий миг сна. Никакой рутины, натужных обязательств, вот телефон молчит уже полдня. Роскошно.

Тут я некстати вспоминаю, что с одним рутинным делом придётся покончить немедля, быстро и эффективно. Необходимо разобрать почту.

К чести домовладельца надо сказать, что наши именные таблички уже давно красуются на почтовом ящике и в списке у входа. Они появились там через два дня после нашего переезда. Я не жду никаких вестей. Но нахожу в ящике толстый конверт с заполненными квитанциями на оплату коммунальных услуг за шесть месяцев (сегодня сумма тревожит меня меньше, чем напугала бы вчера), разноцветные агитки сети продуктовых магазинов – что-то насчёт шокового падения цен на фарш и сосиски, а также адресованный мне конверт. С написанным от руки адресом и приклеенной жёлтой бумажкой переадресовки. Письмо от матери.

Она пишет часто и в охотку. Что ей теперь понадобилось? Я предпочитаю телефонные переговоры, чтобы не обременять себя заботами с хранением частной корреспонденции. Но мать любит писать. Она видит в этом смысл. Письмо бередит мне совесть. Не то чтобы я имел привычку не отвечать родительнице – с таким бы она не смирилась, но в процессе переезда я выкинул, не распечатав, два письма от неё. Почему я не стал их читать? По прочтении матушкиных писем я, как бы это сказать, не всегда чувствую себя на верху блаженства, так что я решил отложить их чтение до лучших времён, когда и с нервами станет полегче. А потом взял да и выбросил. Что можно сказать о человеке, который письма родной матери отправляет в помойку, не читая? – укоряюсь я теперь и ёжусь в предчувствии ответа.

Так что это письмо нуждается в прочтении. Немедленном. Тем более скоро Рождество, так что внутри, можно надеяться, безобидные поздравления. Я вскрываю конверт особым ножичком от Георга Йенсена и обнаруживаю стопку плотно исписанных листков.

Мелёй, Нурдланд, 14 декабря 1998

Дорогой Сигбъёрн!

Вот уже много недель, как я не имею от тебя никаких вестей. Я полагаю, вернее, да не оставит нас Господь своими милостями, надеюсь, что всему виной твоя чрезмерная загруженность в этом Осло. Единственное моё объяснение – напряжённый темп столичной жизни, которую ты решил выбрать, и неподъёмные требования, предъявляемые к тебе со всех сторон. Береги себя! И не забывай, что где-то на Севере твоя мать неустанно думает о тебе, о Катрине и мечтает о том, что всё у вас будет хорошо.

Когда мы говорили в последний раз, ты будто упомянул переезд. Вышло из этого что-нибудь? Ума не приложу, как люди умудряются ещё что-то покупать по столичным ценам, хотя вы, видно, хорошо зарабатываете, вы же работаете оба. Надеюсь, ты не забываешь откладывать и на чёрный день. Всё-таки так рискованно не иметь постоянного места. Что будет, если ты заболеешь?

У меня всё прекрасно, хотя в одиночестве здесь иногда тоскливо, особенно полярной ночью. Я стала лучше спать, далее по совету врача уменьшила дозировку лекарств. Инвалидности моей мне хватает, тем более её повысили. Они что-то напутали в социальной помощи, так, представь, мне ещё и разницу выплатили! На эти деньги я перекрасила кухню и гостиную в те цвета, которые ты мне посоветовал, когда приезжал, и ты не поверишь, до чего вышло удачно. Фру Аанонсен навещала меня на днях и была в безумном восторге, да я ещё показала ей номер «Мезонина» с той квартирой, которую ты обставил. Могу же я иногда похвастаться сыном! Жаль, она не совсем такая шикарная, как у нас тут делают, но я вижу, что ты постарался и всё сделано тщательно и симпатично.

Твоё долгое молчание надо, видимо, расценивать так, что мне не стоит рассчитывать на твоё появление на праздники. Жаль, было бы изумительно, особенно если б вы приехали вместе с Катрине. Она ведь никогда не бывала в Северной Норвегии, да? Мне кажется, тебе следовало бы показать ей родные места, хотя лето подходит для этого, пожалуй, больше. В этом году у нас стояло такое жаркое, превосходное лето – лучше даже, чем в Восточной Норвегии, все говорят. Если и следующее окажется таким же, я прямо-таки настаиваю, чтобы вы добрались до меня. Летом здесь так романтично, Катрине обязательно понравится. (И не пойми это так, будто я скучаю без внуков. Я ещё молода и подожду. Поживите в своё удовольствие, сколько не надоест.)

Но двое других моих детей обещали навестить старуху мать, так что грех жаловаться. Труде приедет из Трумсе за четыре дня до Рождества. Она только что сдала магистерские экзамены, и мы предвкушаем рассказы, как всё прошло. Ходят слухи о каком-то молодом человеке, но приезжает она, похоже, одна. Хьеллю Турлайфу дали отпуск, и я наконец-то увижу его, через два с лишним года разлуки. Он частенько пишет мне, но ведь у него куда больше времени, чем у тебя, насколько я понимаю. Похоже, он хорошо зарекомендовал себя и в будущем году его выпустят совсем. Я общаюсь с его инспектором, и он считает, что XT полностью избавился от зависимости и всерьёз хочет найти себе стоящее дело в жизни, завязать с наркотиками и остепениться. Я стараюсь не думать о том, что нам приходилось уже обманываться на его счёт, всё-таки и он тоже постепенно взрослеет. Каждый день, утром и вечером, я молю Бога о том, чтобы он вразумил XT. Может, подействовало? А самая моя сокровенная мечта – что вы, братья, снова станете родными друг другу. Всё детство вы были не разлей вода и не ссорились почти. Если я с Божьей помощью сумела забыть столько грустного и страшного, вам тоже должно быть под силу не поминать старое.

Я отправила рождественские подарки тебе и Катрине. Надеюсь, они поспеют до праздника. Сразу скажу, не ждите чего-то дико оригинального. У нас тут снега больше метра да ещё столько уборки к Рождеству, так что писать кончаю. Может, к весне удастся подкопить на билет до Осло. Думаешь, в вашей новой квартире найдётся на пару дней местечко для пожилой опрятной женщины?

Храни и благослови тебя Господь, ненаглядный сыночек!

С сердечным приветом,

любящая тебя мама Астрид».

Ну что тут скажешь? Не хуже, чем я ожидал, но и не лучше. Особенно красноречив почерк автора: буквы пляшут вразнобой и сильно кренятся влево – плохой знак. Мать явно не в духе. И я был бы не лучше, проведи я самую тёмную неделю года на убогом острове в компании Хьелля Турлайфа. Последний его визит запомнился мне тем, что он украл мой видеомагнитофон. Когда мы с Катрине стали жить вместе, я отказал ему в посещениях. По правде сказать, я просто боялся, что он – помимо прочего – может переширяться дури прямо у нас в клозете. Меня не часто заносит в места сборищ наркоманов, но когда это случается, я гляжу в оба, чтоб только не столкнуться с ним. Особенно если я с Катрине. Она обходится смутными намёками на наличие у меня брата. Как-то я упомянул мельком, что он работает на нефтяной платформе в Норвежском море, так и то она сморщила нос довольно-таки неприятно.

Мать и Катрине общались дважды, светски коротко. В первый раз место встречи: итальянский ресторан на Стургатен, неудачно выбрала не разбирающаяся в таких вещах мать. Катрине чувствовала себя не в своей тарелке. Однако ворковали они, когда дело дошло до беседы, вполне терпимо. Во всяком случае, в следующем письме мать написала, что Катрине произвела на неё сильнейшее впечатление и что мы удачная пара. Но чего никак нельзя допустить, так это даже наикратчайшего проживания матушки под нашей крышей. Тогда вскроется всё, это выше моих сил и нервов.

Я ненавижу думать подобное, но иметь таких кровных родственников всё равно что жить под дамокловым мечом мучительного неизлечимого недуга, пожирающего семью. Который неровен час настигнет и меня.

Спасибо, меня ждёт работа. На время чтения письма я изменял ей, но теперь отдаюсь с новой страстью. Не проходит и четверти часа, как я начисто забываю о письме.