Текст книги "Декоратор. Книга вещности"

Автор книги: Тургрим Эгген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Катрине дуется, что я не еду в Хемседал на долгие новогодние выходные, но я неумолим и стою на том, что должен работать. К моему искреннему огорчению. Обычно мало что радует меня так, как лыжные вылазки: несколько дней белого безмолвия, ясный воздух, прочищающий мозги, даже бесконечные часы après-ski у камина, обычно в компании Тани и Кристиана, с бокалом хорошего коньяка и, например, книжкой. Я читаю последний роман Эрика Фоснеса Хансена, рождественский подарок. Обложка – оторви и брось, но классическая элегантность его точёного языка вызывает у меня трепет. К сожалению, я не далеко продвинулся в чтении.

Я спрашиваю Катрине, обойдётся ли она без машины. Да, Кристиан заедет за ней. Едва он около трёх появляется на пороге, я уезжаю в Виндерен. Хочу посмотреть на дом, пока не стемнело. Йэвер прислал мне ключи.

Сейчас, при втором свидании, дом выглядит совершенно иначе. Всё, что отвлекало и раздражало меня первый раз – обои с позолотой, виниловые панели, облупившаяся краска и штукатурка – не цепляет взгляда. Сейчас я вижу неисчерпаемые возможности дома, укоренённого сколь в материальном мире, столь и в царстве идей. Такое чувство, что стен, которые я собираюсь снести, уже нет. Я смотрю как бы сквозь них.

В одиночку я провожу в доме почти час. Он не отапливается, и у меня пар изо рта; непривычное зрелище для помещения. Смеркается, я беру старый уродливый торшер с медным основанием и таскаю его за собой по комнатам. Теперь, когда я абстрагировался от уродливых ляпов, я не устаю восторгаться пропорциями, благородной гармонией простого, не напоказ сделанного дома. Арне Корсму. Наша величайшая величина. Крупнее Фена, крупнее Арнеберга, перед которыми я тоже, не побоюсь этого слова, преклоняюсь. Но Корсму – мировая величина. Почти что Мис.

На втором этаже я инспектирую две небольшие комнаты и втиснутый между ними крохотный санузел, которые я хочу объединить в хозяйские спальню и ванную. По счастью, трубы идут где надо. Но обнаруживается проблема. Окно меньше, чем мне запомнилось, так что перестроенной ванной будет не хватать естественного освещения. На этот счёт есть два подхода. Некоторые полагают, что для ванной дневной свет не столь важен, но я не из их числа. Именно в этом помещении, где человек проводит первые минуты после пробуждения (по крайней мере, так делаю я), день должен ощущаться физически – манить светом.

Но решение есть. Экстравагантное. Навеянное раздвоившейся картиной дома, этим взглядом сквозь несущественное. Если сделать дверь между ванной и спальней из стекла (не целиком, но значительную часть), то свет будет падать из большущих окон спальни. Одновременно открывается не всегда желательный вид на ванную, и вот с этим придётся бороться нетрадиционным способом. На выставке в Лондоне я видел стекло двойной видимости. Это безумный хай-тек: в стекло натыкана куча невидимых электродов, которые электризуются при включении рубильника. Стоит нажать на кнопку, и стекло делается матовым. А выключил электричество, оно опять прозрачное. Я сохранил буклетик производителя. Можно предполагать, что такое стекло не особо дёшево, но, с другой стороны, ясно, что Йэвер из тех, кто может запасть на эту игрушку. Если человек за бешеные деньги покупает часы, которые нужно ежедневно заводить вручную, значит, он жаден до эффектных деталей.

По большому счёту, я предлагаю то, чем норвежский дизайн помещений не интересуется; мы мастаки бороться с холодом и непогодой, мы готовы пойти на несуразные крайности, лишь бы создать «скандинавский уют», но мы не умеем поражать воображение. Именно эту цель я поставил перед собой в этом доме. Первое, что увидит входящий в дом, будет парящая в воздухе лестница. Невесомый объект, распёртый между узенькими стальными прутьями, не замаскированными, но такими тонкими, что почти незаметными. Лестница будет упираться в прозрачное плато. За лестницей мне видится стеночка типа ширмы, из пейзажного камня или мрамора. Это будет единственная стена на первом этаже, она не отнимет свет, но закроет сквозной обзор помещения. Отчасти такая конструкция – слепок с Барселонского павильона (Мис тоже не гнушался то и дело воспроизводить её в своих домах), отчасти – элемент, безусловно необходимый с точки зрения фэн-шуй. Он призван удержать и сконденсировать жизненную энергию «ши», а то иначе она распылится по дому.

Не думаю, что я всерьёз рискую опошлить творение Корсму, исказить его видение дома. Просто в моём распоряжении технологии и материалы, которых не было у него, и я мечтаю с их помощью оттенить структуру дома, выставить её во всей красе, убрав с пути света и воздуха ненужные препоны. Я чувствую, что мастер благословит меня из гроба.

У меня руки чешутся поскорей приняться за работу. В прямом смысле слова: они дрожат от предвкушения, пока я запираю замок и иду к машине, чтобы рвануть домой рисовать.

* * *

На одном дыхании я как проклятый черчу под диктовку вдохновения до половины десятого, пока не кончаются силы. Потом я делаю два бутерброда из руколы с сыром бри и паприкой, наливаю стакан ледяного молока и усаживаюсь перед телевизором. Я не смотрю его почти никогда. Обычно мы с Катрине берём фильм в прокате (всегда на её вкус), а если она в отъезде, я предпочитаю вечером поработать. Способность телевидения развлекать, интриговать или информировать вызывает у меня хорошо обоснованные сомнения.

Сегодняшний вечер тому пример. По всем каналам или боевики (такая жажда убивать мне недоступна), или ток-шоу (а такая болтливость подозрительна). Мой любимый второй канал, показывает оперу, «Бориса Годунова», как выясняется. Я часто слушаю оперу, чтобы расслабиться, и качество нашего телевизора В&О позволяет воспроизводить спектакль близко к оригиналу, но сегодня у меня нет сил. Тем более половину я уже пропустил.

Может, прошвырнуться разок в город? К примеру, заглянуть в «Y2K», посмотреть, как там дела. Быстро ты вошёл в роль соломенного вдовца, потешаюсь я сам над собой, едва жена в горы, муженёк по барам, хотя клятвенно обещал из дома носу не казать, а разобраться в подвале, выгулять собачку и всё такое. Да ладно, я ж не собираюсь напиваться. Да и сколько это будет? Как правило, через час меня разбирает скука.

Я выбираю строгий шерстяной костюм от Ermenegildo Zegna, шёлковую рубашку, туфли и нерешительно бегаю пальцами по вешалке с галстуками. Нужен ли он? А почему бы и нет – по-моему, наряжаться имеет смысл как раз для таких импровизированных выходов в свет, а не когда от тебя это кровь из носу требуется. Пусть будет серый муаровый от Armani. Очки в тонкой овальной золотой оправе смягчают облик. Остаётся вызвать такси.

* * *

На часах почти половина одиннадцатого, а в «Y2K» относительно тихо. Хотя сегодня выходной, но на дворе начало января. Самое гиблое время для клубов. Народ перестарался с празднованием Рождества и Нового года, у всех холодная испарина и кислая отрыжка, но виноваты в этом не они, а, понятное дело, порочность общего стиля жизни. Его и будем менять. Не в одной Норвегии, а по всей Скандинавии первые две недели года проходят в тоске по Новой Разумной Жизни.

Так что в городе остались только самые потерянные и убогие. Парочка в углу занимается сексом. Нет, нет, они пока на стадии прелюдии. Но смотреть тошно. Чего им дома не живётся по-новому и по-разумному? У стойки два рекламщика лет по пятьдесят – случайно я знаю их в лицо – ломают голову над тем, почему и второй брак не оправдал возлагавшихся на него надежд. Я заглядываю в «матку», там два писаки сугубо потрёпанного вида обсуждают творчество Тарьей Весоса. Бармен, с которым мы друг другу представлены, расплывается в улыбке и спрашивает, с чего начнём. Не имея грандиозного опыта заказов в баре, я говорю первое, что приходит на ум: виски. Так-то я его не пью. Какое виски? Обычное. Я получаю стакан с виски и кусками льда, на вкус как если б в холод приморозить язык к железному столбу.

Как я уже сказал, вечер не самый многолюдный. Пара в углу дошла до расстёгивания пояса, рекламщики уныло пялятся в свои пивные кружки, кто-то забегает в туалет, из «матки» долетает смех; один из весосоведов появляется в пальто и выходит на улицу, второй следом подходит к бару с объяснением, что не в состоянии расплатиться за сбежавшего коллегу. Они едва знакомы. Его стрижка вызывает в памяти идиотский сериал «Линия Онедин». Я фиксирую мелочи: положение тел на крайнем сиденье, где разворачивается действо – парочка вот-вот отпустит тормоза; насколько удобно устроились со своими заботами рекламщики у стойки; не смущал ли посетителей литературный диспут в «матке». Я чувствую себя здесь поразительно чужим. Меня это, не утаю, настораживает – вряд ли нормально чувствовать такое отторжение в самолично созданном интерьере?

Тут вкатывается компания из семи человек, явно продолжающая обход питейных заведений. Краснорожие, в расстёгнутых пальто, под водительством субъекта с зажатой во рту наполовину выкуренной сигарой и зажатой между безымянным и указательным пальцами карточкой «Американ Экспресс», которой он начинает постукивать по стойке, прежде чем его воинство успевает сделать заказ. За ним следует темноволосая дама в синтетической шубе и вечернем макияже, решительно сворачивающая в туалет, за ней двое мужчин, похожих на близнецов из-за одинаковой одежды и стрижки, за ними дама с рыжими волосами и зелёными тенями, потом мужчина с серьёзными проблемами с кожей и Сильвия.

Она входит, весело перекидываясь репликами с господином с рябым лицом. Я вижу, как останавливается её взгляд – на мне, но она не отвлекается от разговора. Огромные, круглые, ничего не говорящие глаза кажутся двумя прожекторами в относительной темноте заведения. Мой первый вариант освещения был отвергнут как «слишком светлый». Поверь мне на слово, сказал тогда Туре Мельхейм, когда ты расслабляешься в баре, меньше всего тебе хочется видеть прыщи на лице собутыльника. Теперь мне очевидна его правота, потому что у кавалера Сильвии, которого я уже окрестил «пиццерожий», не просто прыщи и фурункулы, а обожжённое лицо. И ожог был сильный, видно, лицо восстанавливали пластические хирурги, потому что местами кожа натянута и блестит, а местами дряблая и сморщенная, и цвет меняется от багрового до белого. Я слышал, в таких случаях пересаживают кожу с бедра. Носа, считай, нет, лишь вздёрнутая кромка над двумя зияющими отверстиями, как свиное рыло. Я горжусь Сильвией, что у неё хватает духа общаться с этим страдальцем, что она не жалеет сил на то, чтобы посмеяться с ним, поговорить, составить ему пару, лишь бы он не чувствовал себя никчёмным. Не многие женщины способны на такое.

Я рассеянно киваю ей, они с безрожим проходят мимо меня внутрь, но Сильвия посреди фразы приближает лицо к моему и выдыхает «С Новым годом!», а я в ответ обнажаю все тридцать два безупречно ухоженных зуба и заказываю ещё одно обычное виски. Отчего-то мне делается так чертовски хорошо, что губы расплываются в улыбке, и если Сильвия сейчас оглянется на меня, она увидит, что я улыбаюсь сам себе, и начнёт гадать, откуда такое внутреннее умиротворение, а на самом деле я сижу и перебираю в уме, что рассказывал о ней Туре Мельхейм, и когда я ловлю себя на этом, то жутко смущаюсь и прячу улыбку. «С Новым годом!», а раньше: «Он весь как большой сериф». Что она имела в виду? Сериф – засечка на конце буквы. Я уж скорее беззасечный шрифт. Позволительно ли принять такое за комплимент? Как говорится, каждый понимает в меру своей испорченности. Скоро полночь. Интересно знать, почему я не могу плюнуть и уйти, почему я торчу тут как привязанный – смех один – и улыбаюсь в пустоту. Чего я на самом деле жду?

Один раз я всё же бросаю взгляд в зал. Сильвия по-прежнему стоит почти вприжимку с господином с перепаханным лицом и заливисто хохочет.

Парочка в углу доделала своё дело или благоразумно решила перенести апофеоз в иное место, во всяком случае, они рассчитываются с барменом и уходят – волосы всклокочены, щёки пылают. Рекламщики в обнимку шатко ковыляют к дверям, в пути обмениваясь «я тебя уважаю». Покинутый любитель словесности разглядывает меня оценивающе, понимает, что вряд ли я способен на откровения о творческой манере Весоса (тем более что я его не читал), нехотя подписывает счёт сбежавшего приятеля и уходит. В баре остались только я, бармен, Сильвия и её компания. Я должен уходить.

Тут-то она и окликает меня:

– Ты здесь каждый вечер торчишь? Нет?

Я оборачиваюсь; круглое лицо, большие пытливые глаза, пара лишних слоёв помады, не рот, а правильное «О», дутое, как причальный круг. На какой скорости не шмякнись об него, не побьёшься.

Я отвечаю с сухим смешком:

– Последний раз я был здесь, когда мы с тобой разговаривали.

– Во как! А я заходила сюда ещё раз. Мне здесь нравится. Есть аура, обычно на это годы уходят, а здесь сразу.

– Благодаря чему? – ёрничаю я.

– Спроси сначала, какая аура, я ведь не уточнила, да? Кстати, это не ты забиваешь мусорный бак винными бутылками? Меня это возмущает. Их обязательно надо сдавать в утиль.

Я отвечаю, что почти не пью вина.

– А что ж у тебя в стакане?

– Виски.

В подробности я не вдаюсь. Виски и виски.

– Мне закажешь? Или пойти попросить другого?

– Так какая аура? – спрашиваю я, одновременно показывая официанту два растопыренных пальца, знак, в своё время означавший «викторию», потом «мир», а в наши дни понимаемый исключительно как «ещё пару».

– Мне трудно сказать. Так не определишь, но что-то вроде Армагеддона, последние дни, высший суд.

– Ты знаешь, как расшифровывается «Y2K»?

– Слышала. Полнейшая чушь. Компьютеры, может, и сгорят, но человеческие сердца будут биться как прежде.

– Это чужие слова.

– Может быть. Ты... Сиглайф?

– Сигбьёрн.

– Слушай, я устала и хочу домой. Возьмём мотор?

– А твои друзья.

– Я ими сыта по горло. Знаешь: на раз привет, на два прощай. Ну что, едем?

– Я готов, – отвечаю я, беря пальто.

* * *

Мы сидим в такси. Это «мерседес» с широченным задним сиденьем, но почему-то мы втиснулись так, что моё бедро прижато к её бедру. Когда я обнаруживаю это, отодвигаться поздно. Это будет странно выглядеть. Поэтому я сижу и греюсь от её тепла. По пути она – в ответ на мой вопрос – рассказывает о человеке с ожогом. Он работает в нефтяной промышленности, один из моих врагов, говорит она. Но он мне нравится, так странно. Ты видел, его изуродовало при пожаре на платформе. Представь, кипящая нефть прямо в морду. Каково ему теперь найти себе подружку, говорит Сильвия.

Я поддакиваю: «страшное дело». А бедро у неё жаркое. Жаль, ехать недалеко.

Мы вылезаем перед дверями доходного дома, построенными так, чтобы человек не сожалел о расставании с тем, что было, а распахивал дверь как бы навстречу новым приключениям.

– Мне нравится тут, – говорю я, демонстрируя, что язык меня слушается.

– Всем нравится, – гогочет она. – Это всё высокие потолки.

Я пропускаю её вперёд на лестнице. Даже в тяжёлом пальто заметно, как её филейная часть – роскошная филейная часть, должен сказать, – переваливается туда, сюда, обратно. Подол пальто выписывает кривули, которым место в диснеевских мультиках.

Мы доходим до моей квартиры. Я отпираю дверь. Потом потайной замок. Сильвия остановилась и видит это.

– Ты один дома? – спрашивает она.

– Один до среды. Катрине уехала в Хемсдал походить на лыжах. А мне надо работать.

У меня пересохло во рту. Сильвия смотрит на меня с небольшой – по масштабам Сильвии – улыбкой.

– Может, выпьем у меня стаканчик вина? Или чая.

Меня, что называется, не приходится упрашивать дважды.

Есть такие места, такие двери, куда человек входит с благоговением и трепетом. Возьмите хотя бы римский Пантеон или – если речь обо мне – павильон Миса в Барселоне. Шаг мерный, важный, тяжёлый, дыхание ровное и спокойное. Это в чистом виде сакральное переживание. Другого слова не подберёшь. Предназначение здания (собрать под одной крышей сонм позабытых богов, как в Пантеоне, или создать имя немецкому промышленному дизайну и архитектуре, как в случае с павильоном в Барселоне) не суть важно.

Но, выяснил я только что, в такой же трепет повергает вас осквернение святынь. Я испытал это, переступив порог квартиры Сильвии и шествуя вглубь за хозяйкой, которая походя включает лампу за лампой, обнажая новые пласты катастрофы. Я переставляю ноги медленно, тяжело, важно, а дышу ровно и спокойно. Профанация производит на меня неожиданно сильное впечатление.

Во-первых, я не могу поверить, хотя разумом и понимаю, что это точно такая же квартира, как моя собственная, досконально мне известная. Здесь нет ни одного прямого угла, ни единой выверенной плоскости, их замещает безумно новаторская стереометрия, и хотя внедрялась она непланомерно, но результат ошеломляет. Похоже, Сильвия делала квартиру по образу лабиринта в Кносе.

– Спорим, твоя выглядит иначе, – хихикает Сильвия.

Тут и спорить не о чем. Взять хотя бы цвета. Стены покрыты красно-оранжевой краской, нашлёпанной с помощью губки а-ля средиземноморская роспись по мокрой штукатурке. Косяки и двери, для пущей игры контрастов, окрашены в ядрёный кобальт, а подняв глаза, я обнаруживаю патину коричневой грязи поверх позолоты, размазанной по потолку так халтурно, как будто малярная лесенка была недостаточной высоты. Заглянув в комнату, которая мне служит кабинетом, а здесь является одновременно рабочим местом, мастерской и телевизионной, я зажмуриваюсь при виде голубых стен и оранжевых косяков, спасибо, позолоченный потолок связывает квартиру в единое концептуальное пространство. От гостиной нелегко отойти. Это изначально гулкое помещение забито миллионами не имеющих и копеечной ценности предметов сентиментального, надо думать, происхождения; навскидку судя, здесь коэффициент вкуса выражается многозначным отрицательным числом.

– Садись давай, – приглашает Сильвия. —Ты будешь чай или красное вино? Я бы предпочла вино. – Потом хмыкает: – Хотя мне уже хватит.

– И мне вина, пожалуй, – соглашаюсь я.

Я позёрствую. Стакан вина мне жизненно необходим.

Говорят, что тридцать пять процентов столичных квартир занимают одиночки. Квартира Сильвии – одно из самых душераздирающих свидетельств пагубности этой тенденции. Страсть, до чего может довести помещение женщина, давно живущая одна.

Она действительно собирает слоников. Семь их стоит только на подоконнике под синими бархатными занавесками, эффективно пресекающими малейшие попытки дневного света проникнуть в комнату; слоники индийские и африканские, прирученные и дикие, сделанные из фарфора, из искусственной слоновой кости, из стекла, вырезанные из дерева красного, эбенового и янтаря, отлитый из меди плюс бронзовый с зелёным налётом, кобальтовый и один пластмассовый – это я перечислял, так сказать, объёмных. Кроме них есть нарисованные, напечатанные, вытравленные, вышитые и выпиленные, развешанные по стенам в рамках, роднит которые только полнейшая разностильность. Похоже, я напал на слоновью братскую могилу.

Оказывается, слонами разрисовывают вазы. И делают, скорее всего в Индии, столы, опорой которым служит вырезанный из красного дерева слонёнок около шестидесяти сантиметров в холке. В комнате два таких, разных, но каждый украшает маленькая медная лампа с шёлковым розовым абажуром с бахромой.

Я не большой дока в зоологии, но всё же помню, что слоны обитают в саванне. Здесь их переселили в джунгли. Потому что, кроме слонов, в глаза бросается обилие огромных зелёных тропических растений с мясистыми листьями, в одной этой комнате их не меньше дюжины. Источаемая ими липкая влажность окутывает комнату, и вдруг, когда все фибры моего существа поглощены этой влажностью (Сильвия умелый цветовод, это заметно), я слышу настоящий крик из джунглей! Сначала я грешу на галлюцинации, но потом за толщей листьев обнаруживается изящная кованая антикварная вещица, обитатель которой, зелёный попугайчик, заметив оживление в комнате, вопит, привлекая к себе внимание.

Я всё ещё не успеваю собраться с мужеством опуститься в одно из обрамляющих неотёсанный деревенский столик глубоких старых кресел, обитых посёкшимся плюшем, когда появляется Сильвия с двумя бокалами, бутылкой вина и штопором. По чести сказать, у кресел такой вид, будто рискуешь вляпаться и в плесень, и в клопов.

– Извольте, мужчина... – говорит она, протягивая мне штопор, фактически первую нормальную практичную вещь, увиденную мной здесь, такую, как бывает у официантов, – наверняка прихватила из ресторана. Вино оказывается вальполичеллой.

– Прости, пойду переоденусь, – извиняется она. Понятно, думаю я, уже дошли до «зато удобной» одежды.

Квартира изначально имела очень гармоничные пропорции, чем, видно, смущала хозяйку особенно сильно. Поэтому она решила перекроить её, с каковой целью поперёк был поставлен невысокий дряхлый стеллаж тёмного, почти чёрного дерева на ножках в виде (ха!) львиных лап. Проблему малой презентабельности задней стенки Сильвия решила, завесив её как бы гобеленом в пошлых, кислотных тонах. Он изображает индийского бога Ганешу, слона, короче, с человечьим телом.

Я откупориваю вино, наполняю оба фужера до половины и тут же отхлёбываю из своего. Божественно! Эликсир жизни для меня и моих органов чувств, замученных этим... хаосом. Этот дом не просто кунсткамера, собрание преступлений против принятых норм просвещённого вкуса, здесь всё мрачнее и глубже – это хаос, возведённый в абсолют. Это джунгли Гоббса, влажная пульсирующая арена, на которой борются самые примитивные, самые низменные инстинкты, здесь легко может пролиться человеческая кровь, недаром в зарослях крадучись пробирается хищное зверьё.

Но вот и сиятельная королева джунглей, на ней тонкая блуза без рукавов леопардовой расцветки, шкура убитого ею зверя, нет, скорее, убитого ей в подарок. Это не домашний наряд. На ней прежняя короткая чёрная шерстяная юбка, болезненно и безнадёжно облипающая живот; пока Сильвия усаживается, я отчётливо вижу, как огузок жира с внутренней стороны бедра, выдавленный ниже подола, распирает в поисках жизненного пространства тонкие колготы, поехавшие на щиколотке. Она подправила макияж, сняла серьги и заменила их ниткой фальшивого жемчуга на шее.

– Представляешь, это первый раз, что у меня в гостях кто-то из соседей, – говорит она. – Твоё здоровье! Скол!

– Скол! – подхватываю я.

– Как тебе кажется, хорошо у меня? – спрашивает она с легчайшей издёвкой, широко распахнув серо-зелёные бублики.

– Да.... Не совсем, правда, в моём стиле, – произношу я. Мы не настолько знакомы, решаю я, чтобы обсуждать джунгли Гоббса.

– Фи, какой вежливый джентльмен. Ты, конечно, считаешь всё это кошмаром, так? Не сказать, чтобы здесь гужевались сотни дизайнеров.

– Вот один пришёл покормиться, – отвечаю я, борясь со смехом.

– Экспонаты не трогать, только смотреть, – распоряжается она. – Да, но ты не видел сокровища моей коллекции. Пойдём покажу.

Мы заходим в мастерскую-кабинет, здесь получше, не такой хаос, хотя на стене висит огроменная картина в золочёной барочной раме. Естественно, слоны на фоне снега, льда и гор. Драматичные свинцовые облака. Люди. Слоны в боевой амуниции. Они штурмуют неприступный перевал. Насколько я в состоянии судить, эта беспомощная мазня может быть подлинником девятнадцатого века.

– Догадываешься, что это?

Я ненадолго задумываюсь.

– Ганнибал, да? Карфагенский полководец. Он провёл слонов через Альпы, чтобы напасть на римлян с тыла.

– Браво, – говорит Сильвия. – Я ценю хорошо образованных мужчин. Но мне так жалко слонов!

– А почему именно слоны? – недоумеваю я.

– Не знаю. Я наткнулась на слоника, он мне понравился, потом мне показалось, что ему одиноко, я купила второго, и не успела я охнуть, как оказалась слономанкой. Знакомые стали тащить их мне из каждой поездки. Но правда, в этом что-то есть? Разве слон не символ силы, мудрости, долголетия и незлопамятства? Или дело в том, что я девчонкой мечтала о лошади, но никогда не имела её. И это сверхкомпенсация, а?

Мы снова усаживаемся. Но она немедленно всплёскивает руками и вскакивает, будто забыла что-то важное. Точно. Забыты стеариновые свечи. Она притаскивает два тяжёлых латунных пятисвечника, позеленевших от старости за те годы, что белый и бледно-зелёный стеарин оплывал на них, никем ни разу не потревоженный, как я вижу. Когда разгораются свечи и тухнет электричество, исчезают последние намёки на европейскую цивильность.

– Правда, так поуютнее?

– Чертовски уютно, – откликаюсь я. Впервые раззудясь до подобного определения, я артикулирую его со смаком – вкус как у всякого запретного плода: горчащая сладость ухарства.

– Сигбьёрн, так откуда ты всё-таки родом? Ты классно маскируешься, но что-то северное мне слышится, иногда.

– Мелёй в Нурдланде, – отвечаю я.

– Крохотное местечко?

– Умирающее.

– Гордиться нечем?

– Во всяком случае, обратно я не собираюсь. Там мне нечего делать, так что дорога назад заказана.

– И родной говор тебе ни к чему. Он кажется тебе грубым?

– Не то что грубым, но он мне не имманентен. Да и непрактичен. Дизайнеру нелегко заработать на хлеб, даже когда он не распугивает клиентов местечковым диалектом.

– И ты никогда на него не сбиваешься? Не позволяешь себе расслабиться?

– Расслабиться? Я не чувствую, чтоб моя речь меня напрягала.

– Но я-то вижу. Ладно, в гостях у Сильвии можно расслабиться, ей-ей. Не бойся, я не стану заставлять тебя говорить как в Мелёе, но ты можешь... ты можешь ослабить галстук для начала. Ещё вина?

Она гогочет. Я киваю и автоматически берусь за узел галстука, я и забыл про него. Что-то здесь слишком жарко. В Норвегии в домах принято топить сверх меры, особенно в провинции, это гротескное осложнение роста благосостояния. Человек мёрз десять тысяч лет, но теперь – баста. Теперь в наших домах такая парилка, особенно зимой, что котелок перегревается и мозги выкипают, ставя крест и на мыслительной деятельности, и на духовной жизни. Максимальная высота полёта мысли вечерком – уследить за номерами в лото. Для себя я давно выбрал европейскую прохладу в квартире и чувствую себя отлично. А здесь душно и влажно, как в джунглях. Я ослабляю узел, расстёгиваю верхнюю пуговку, потом распускаю весь галстук и оставляю его болтаться так.

– Отлично, – говорит она. Ей нравится мной помыкать.

Я думаю: чего ей от меня надо? Игра уже началась, а в правилах-то я не разобрался. Мой психиатр говорит, что я страдаю «социальной дислексией». Может, и так. Правил я не понимаю, в чём цель игры – боюсь догадаться, а тут ещё совсем тревожная мысль: мне-то что от неё надо?

Ну, секс. С этой точки зрения проект неактуален. Я же не стану водить шашни с соседкой сверху. Это было бы форменным безумием. Она увлекает меня, это достаточно очевидно, но я стыжусь своего желания. Стыжусь, поскольку меня притягивает в ней нечто, в глубине души мне отвратительное. Не наружность – я бросаю взгляд на Сильвию, в мерцании свечи она настоящая красавица. Разжиревшая, разбитная, вульгарная – но красивая. Нет, манит и отпугивает меня другое: хаос.

Мне удаётся вызвать её на рассказ о себе, она откровенничает о работе, называет её интересной, но нудной. Признаётся, что ведёт бурную светскую жизнь – богемничает пару раз в неделю, выкладывает всё о своих пристрастиях в чтении, музыке, хобби. Её занимает история религии и мифологии, она ходит в школу танцев.

Я слушаю вполуха. Теперь я вижу, чего мне от неё нужно и как это банально, тоже вижу. Признания. Пусть эта женщина даст мне понять, что хочет меня, а тогда уж я отвечу, что и рад бы, да вряд ли такое кстати при столь близком соседстве, к тому же мы ведь видимся у почтовых ящиков, правда? Именно настолько я примитивен и прост.

Она снова говорит, что ходит на танцы.

– Что танцуешь? – спрашиваю я.

– Показать? – загорается она.

Нет, нет, отнекиваюсь я, мне медведь на ногу наступил. Причём это правда, Катрине всегда говорит, что я безнадёжен.

– Это совсем другие танцы. Хочешь посмотреть?

Я соглашаюсь в основном из учтивости. Две минуты, говорит она, скрываясь в спальне, расположенной прямо над нашей. Если бы мы с Сильвией... закрутили роман, Катрине слышала бы нас. Тьфу, что за гадкая мысль.

Я пользуюсь паузой, чтобы прогуляться в туалет. Здесь позолоты не пожалели даже на трубы. Стены пронзительно-красные (бордельно-красный, думаю я), сплошь завешанные маленькими зеркалами, круглыми, овальными, квадратными, каждое в своей золочёной рамке. Пуская струю, я вижу себя в десятке отражений. Симпатичный, но взопревший. Слегка перебравший. После танцев откланяюсь, всенепременно.

В гостиной её всё нет, поэтому я доливаю себе вина и делаю два больших глотка. Ещё раз озираюсь в комнате. Глаз уже замылился.

– Боюсь, я слишком пьяная, – гудит она у меня за спиной. – Ну ничего, посмотрим. Там-тарарам-тарара-тарарам!

Фанфары. Я оборачиваюсь. Господи, спаси и сохрани!

Она вырядилась в маскарадный костюм из зелёного прозрачного тюля, украшенный блёстками, золотыми метёлками и стразами. Он состоит из двух деталей, причём верхняя, с длинными рукавами, заканчивается задолго до пупка, на манер тинейджерской моды, в то время как широченные плиссированные брюки, замотанные на щиколотках, с кардинально спущенной талией, фиксируются низко на бёдрах с помощью конструкции, напоминающей распустившийся гардинный шнур. В ушах теперь нечто размером с блюдце, с висюльками, испещрённое филигранью, возможно, из чистого золота, в левой руке кассета. Ноги босые, лак жуткий. Сквозь шаровары я вижу безразмерные чёрные трусы.

– Не смеяться! – вскрикивает Сильвия. – Без костюма не то впечатление.

– Что ты изображаешь?

– Изображаю? Ну...

Она всерьёз задумывается над вопросом.

– Предположим, инкарнацию женского начала, вечной женственности, да? Или мифический образ луны?

Она принимается шарить на полу, там стоит заваленная стереосистема. Орёт попутай.

– Самое главное в танце – свобода. Стремление вырвать тело из узких рамок повседневности и вернуться к истокам, к подлинному. А самое сложное – это отрешиться от идеалов и ценностей Запада.

Из невидимых колонок зазвучала приглушенная хламом музыка, она кажется и современной, и экзотической. Жёсткость басов и электронных барабанов приправлена колокольчиками, стуком дарабуры, визгом уда и диковинными руладами волынки. В сонме этих звуков, на крохотном свободном пятачке пола замерла Сильвия в этнической позе. Вступление. Она улыбается мне мягко и чуть ли не взволнованно.

Потом начинается песня, женский голос поёт по-арабски, догадываюсь я, и Сильвия заводит танец. Сперва она делает махи руками, но потом движения упорядочиваются, а в зрачках, сходящихся всё ближе, читается сконцентрированность.