Текст книги "Стратагемы заговорщика (СИ)"

Автор книги: Тимофей Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

– Если законоучитель еретик, – повторил Холом, – завтрашняя встреча может закончиться плохо.

– Я думал об этом, – кивнул воин. – Возьму три десятка солдат на случай неприятностей.

– Хотел бы я увидеть, как пройдёт встреча, – вздохнул страж. – Но лекарь вряд ли выпустит меня из дома.

– Ты нужен нам здоровым, так что слушай лекаря, – ответил Максар.

Подозвав двух солдат, воин поручил им проводить Холома домой, а сам отправился выполнять приказы Дамдина.

Осторожно ступая по скользким камням мостовой, страж напряжённо обдумывал ситуацию. Он тоже был полон дурных предчувствий о завтрашнем дне, но не был уверен, от кого исходит угроза. Кто из военных шаманов прав – Максар или Кумац? Что если Дамдин посланник не Прозорливого, а Хора? Ведь вполне возможно, что Темир Буга не был сектантом. Может быть, у него действительно родилась дочь с грозой в сердце, и он скрыл её от Ордена. Такие случаи не были редкостью: бледные дети-колдуны неестественно сильно привязывали к себе родителей. Что если Дамдин хотел добыть для Хора двух белок – девочку и город? Обвинить в ереси первого плавильщика и законоучителя, арестовать их именем Смотрящего-в-ночь и воцариться в Бириистэне, превратив его в убежище для колдунов. Но тогда Морь Эрдэни был сообщником Дамдина, и его смерть плохо вписывалась в план. Зачем убивать того, кто громко и во всеуслышание обвинит твоих врагов на суде?

С другой стороны, возможно, что слуги Безликого решили воспользоваться визитом столичного прорицателя, хорошо зная его характер. Они знали, что Дамдин подобно слону в посудной лавке сначала перебьёт весь фарфор, и только потом начнёт рассматривать кусочки. Тогда Эрдэни должен был настроить его против Токты, а Кумац – проделать ту же работу с другой стороны.

Но кто бы ни стоял за убийствами и погромами, он одним махом обезглавил городское подразделение Ордена Стражей. Мятежники убили наставника и сожгли его башню вместе с архивом, почтовыми птицами и списком тайных агентов. Метким выстрелами были убиты на баррикадах старший факельщик Асура и свеченосец Бадма. Холом понятия не имел, кто командует уцелевшими факельщиками и почему ему не доверяет прорицатель. Впрочем, Дамдин, укравший секрет незримых вериг, имел все основания бояться любых служителей Ордена. Обе джонки "Медовой Лозы" отправились на дно, и Холом был уверен, что сообщники Эрдэни сделают так, чтобы другие корабли торговой компании какое-то время держались подальше от Бириистэна. Единственная организация, способная восстановить порядок и справедливость в городе, была намеренно лишена достоверных сведений о происходящем.

У ворот дома стража уже ждал управляющий с двумя слугами.

– Отец дома? – спросил его Холом.

– Билгор Баир держит совет с законоучителем, – ответил управляющий. – Он приказал билгору Очиру немедленно заняться Вашими ранами, а вечером он выслушает ваш рассказ.

– Хорошо, – кивнул страж. – Скажи, Барга, наши почтовые птицы на месте?

– Да, господин. Один из вака вернулся сегодня утром с острова Гэрэл, так что все в сборе.

– Отец писал на остров Гэрэл? – нахмурился Холом.

Управляющий почтительно развёл руками. Что же, об этом можно будет спросить вечером.

Домашний лекарь ждал его в покоях на втором этаже. Размотав грязную повязку, он поцокал языком и приказал слугам принести горячей воды. После того, как Холома тщательно вымыли, билгор Очир снова смазал повреждённое ухо жгучей мазью, наложил свежую повязку и дал стражу выпить какую-то горькую микстуру.

– Вам нужен покой, билгор Холом, – скрипучим голосом заявил он. – Передайте город в руки Хранителей четырёх сторон света и позвольте своему телу восстановиться. Иначе Вы не принесёте пользу ни себе, ни государству.

Когда он ушёл, страж устало вытянулся на постели, пытаясь выстроить из своих мыслей доклад для отца, но мысли путались, тянулись как лапша, цепляясь друг за друга. Его внутренний голос, казалось, звучал уже не в голове, а где-то рядом в комнате, но Холом не успел удивиться этому, тут же провалившись в глубокий сон без сновидений.

**

Айсин Тукуур не помнил, как оказался на вершине главного алтаря Святилища, в том самом павильоне, где чуть больше недели назад он избрал своим покровителем Скального Лиса. Всё, бывшее с ним, казалось дурным сном, в котором искажённые картины реальности перемежались туманными образами каких-то закрученных спиралей, призрачными схемами, числовыми рядами, которые он перебирал со смесью отвращения и чувства невероятной важности этого занятия. Люди, похожие на его друзей, спрашивали что-то, и он отвечал, тут же забывая о сказанном, а вкрадчивый шёпот внутри головы всё повторял речитативом напев на забытом языке. Тот самый напев, что был вырезан на детской кровати в доме Темир Буги. Откуда он знал это? Был уверен так же, как в том, что его зовут Айсин Тукуур, что он был в этом павильоне две четвёрки дней назад, что он выбрал покровителем Скального Лиса. Но на чём основывалась эта уверенность? Как-то он видел сон, в котором говорил с незнакомой девушкой, но был при этом абсолютно уверен, что перед ним Илана. Уверенность, как и влюблённость, может возникать отдельно от фактов.

Голос, произнёсший последнюю фразу, был похож и не похож на его собственный. Тукуур вздрогнул, ёжась от холода. Светило давно закатилось за холмы, и только масляные лампадки дрожащими огоньками освещали каменное кружево стен. В серебряном зеркале смутно отражался силуэт усталого человека в потрёпанном и грязном тёмно-синем кафтане с чиновничьей вышивкой в виде головы лиса. Что с ним произошло? Дамдин сказал, что его контузило на баррикадах, но Тукуур не помнил никаких баррикад. Только лицо прорицателя, довольное и круглое, как у сытого кота, грубые руки добдобов и мольбу в глазах матери. Почему она так смотрела? Конечно, боялась его потерять. Ведь враги (какие враги?) приближались, и он должен был дать им отпор вместе с… Кем?

Знаток церемоний ощупал голову. Она не болела, не было ни ран, ни ушибов. Только ныло левое плечо да кололо шею. Почему же он потерял память? Тукуур подошёл ближе к зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Под глазами зеркального двойника залегли тени, за его плечом висел серебряный диск Феникса. Как близко… Да нет же, это не может быть Феникс, ведь сейчас должен быть виден лишь тонкий изгиб его лука! Тогда Царь-камень? Но где пятна? Диск легонько пошевелился, и снова в голове далёким эхом зазвучал древний напев. Может, он сходит с ума и видит призраков, как Аюка? Неужели он стал избранником Дракона лишь для того, чтобы просить подаяния, понемногу теряя человеческий облик?

Знаток церемоний рухнул на колени перед алтарным зеркалом и запел гимн Дракона, пытаясь изгнать навязчивый шёпот, но тот вплетался между строк как тонкая паутина, связывая воедино три времени и три мира, прошения жителей десяти сторон света, дрожащий свет лампад и биение крыльев мотылька, стрекот цикад и мелодию каменных флейт. Не было ни жизни, ни смерти, ни прошлого, ни будущего, только единое, тягучее и янтарно-жёлтое, и в этом едином он висел как муха в янтаре, не в силах пошевелиться, глядя на смутный силуэт человека с луной у плеча. Он был скован цепью причин и следствий, и этот человек был звеном цепи, потянув за которое можно было добраться до другого звена, и так до самого замка. Он был скован, спаян с единым, но человек сам тянулся к нему сквозь призрачную грань, отделявшую единое от иного. Человек сам был скован, связан чужой волей – предыдущим звеном, жёстким, упрямым и скользким, плохо подходящим для дела. И оба человека-звена были связаны с луной – частичкой единого, погружённой в иное. Его частичкой, коль скоро он был спаян с единым. Он потянулся, давя на единое. Янтарная тяжесть вяло сопротивлялась, одновременно желая поглотить его и отторгнуть, но давление было велико, и часть его просочилась сквозь барьер, вливаясь в светящийся шар за плечом человека. Шар слышал звуки, ловил знакомые образы, которые он уже встречал в памяти других людей-звеньев, и он вспомнил, каким его видят люди.

Была ночь, полная влаги и стрекота цикад, мерцали огоньки перед янтарной преградой, из-за которой на Тукуура глядел сияющим взором Лазурный Дракон.

"Встань", – в его голосе было отцовское тепло, мудрость наставника и величие, недоступное смертным.

Неземной восторг затопил сознание знатока церемоний сияющей волной, разрушая страх и сомнения.

– Укреплённый Тобой, встану и приму свою судьбу, – прошептал он, поднимаясь с колен.

"Ты одинок, но я вижу тебя. Ты растерян, но я направлю тебя. Ты связан, но я освобожу тебя. И когда придёт время, уже ты поможешь мне обрести свободу"

Слёзы радости заволокли взгляд Тукуура, и подобно этим слезам полились из его сердца слова молитв, выученных и сочинённых. Юный шаман пел не замечая течения времени, пока яркий диск Феникса, на этот раз – настоящей, не заглянул под арку алтарного павильона. Видение исчезло, в серебряном зеркале отражался лишь тёмный силуэт растрёпанного человека без шляпы. Но этот человек в рваном кафтане теперь был шаманом не только по имени.

Набрав полную грудь холодного ночного воздуха, Айсин Тукуур повернулся спиной к алтарному зеркалу и вышел из павильона. Далеко над океаном снова собирались густые сизые тучи, но над головой чиновника мерцали мириады созвездий, среди которых ярко выделялся треугольник Врат верхнего мира. Его нижняя вершина указывала на северо-восток, где на границе шаманского и ремесленного кварталов стояло скромное жилище семьи Айсин. Приняв это за благое знамение, знаток церемоний начал спускаться с алтарного холма.

Дом встретил его открытыми воротами и тёмными окнами. В ветвях садовых деревьев стрекотали цикады и шуршали ночные зверьки. Знаток церемоний прошёл по выложенной разноцветной галькой тропинке и поднялся на крыльцо. Входная дверь легонько поскрипывала на ветру. Медленно, чтобы не потревожить родных, юный шаман открыл дверь пошире и протиснулся в гостиную. Болотный огонь Дамдина влетел следом, покрыв пол паутиной изломанных теней. В комнатах царила нежилая тишина. Не слышно было ни шуршания циновок, ни размеренного дыхания спящих. Тревога пронзила сердце Тукуура, но следом нахлынула память. Побег Иланы, бой в порту, запах пороха и ружейной смазки. Голос старшего факельщика. "Пусть женщины и дети укроются в Святилище!" Добдобы в их доме, прощальный взгляд матери, туман и мрачная комната в подземелье старого форта. "Я взываю к Вашему сыновнему долгу…" Почему Дамдин призывал Тукуура на баррикады, если он и так пришёл за этим?

"Ты растерян, но я направлю тебя", – сказал Дракон. "Когда и куда?" – мысленно ответил ему шаман. – "Когда и куда?".

Отец ещё не вернулся с ходовых испытаний, а мать со слугами, вероятно, решили переждать ночь за крепкими стенами Святилища. Завтра он обязательно отыщет и успокоит их. Вернее, уже сегодня. Небо понемногу серело, и Тукуур с удивлением понял, что молился почти всю ночь. Странно, но он совсем не чувствовал изнуряющей усталости – обычной спутницы бессонных ночей. Его тело было даже слишком бодрым для человека, страдающего от контузии. Только до сих пор ныла левая рука. Знаток церемоний закатал рукав, но не увидел ничего кроме участка покрасневшей кожи, ровным кольцом опоясывавшей руку чуть ниже плечевого сустава. Полоска была горячей на ощупь, как будто Тукуур обгорел на солнце.

Пожав плечами, шаман вышел во внутренний дворик, где стояла цистерна для сбора дождевой воды. Набрав полный ушат, он развёл в воде немного мыльного порошка и сбросил кафтан, собираясь смыть с себя городскую пыль и грязь подземелий. Что-то коснулось его груди, спокойное и ободряющее как взгляд отца. Опустив взгляд, Тукуур с удивлением увидел незнакомый амулет на тонкой серебряной цепочке. В глубине полупрозрачного тёмно-синего камня в такт его сердцу пульсировала серебряная звёздочка. Коснувшись чешуйки рукой, он ощутил как мысли растворяются в безмолвной глубине ночного неба. Умолкло даже странное пение, которое преследовало знатока церемоний с тех пор… Каких? Тукуур покачал головой и позволил этому вопросу исчезнуть в непостижимой глубине камня-чешуйки. "Пусть подаривший мне священную реликвию Дракона ощутит это блаженство, умноженное во сто крат, в этом мире и в Верхнем!" – горячо попросил у неба шаман и погрузился в воду.

Парадный кафтан требовал стирки и починки, и Тукууру пришлось надеть ученическое платье. Подумав, он повесил чешуйку на грудь поверх одежды, надел чиновничью шляпу и отправился обратно в Святилище. Дамдинов светильник летел за ним по пятам как воздушный змей на короткой верёвке.

Добдобы у ворот странно покосились на молодого шамана и его болотный огонь, но пропустили их внутрь без вопросов. Башни и беседки храмового парка отбрасывали длинные тени, с деревьев срывались капли росы. По дорожкам уже сновали младшие служители, разжигая лампадки в малых алтарях, сметая со статуй сухие листья, протирая памятные таблички. Около павильона Небесного Присутствия выстроилась очередь мирян-просителей, которых тревоги минувшего дня подняли на ноги в этот предрассветный час.

– Прошу вас, разойдитесь! – увещевал их младший служитель. – Старшие наставники во главе с мудрейшим Токтой проводят ритуал сокрушения врагов, никто из них не сможет сейчас принять ваши прошения! Возвращайтесь к полудню!

Айсин Тукуур окинул очередь задумчивым взглядом и решительно двинулся к павильону. Пожилая просительница в платье служанки, увидев его, потянула за рукав свою госпожу. Та обернулась, и знаток церемоний сразу узнал свою мать. Посеревшее от бессонницы лицо Бэргэн Найраны разгладилось и просияло, но набожная женщина лишь сложила пальцы в жесте благодарения, не позволяя себе бурные эмоции с святом месте. Знаток церемоний с улыбкой поднял над головой драконий амулет, благословляя собравшихся, и обратился к служителю.

– Я – избранник Последнего Судьи, и имею силу принять от его имени прошения этих добрых людей. Войдём, и да свершится воля Дракона!

– Предстанем пред ним и примем свою судьбу! – с поклоном ответил служитель.

Отомкнув украшенные изображениями хранителей четырёх сторон света двери, они пропустили внутрь мирян и вошли следом. В глубине зала за высоким помостом высилась украшенная эмалью и перламутром статуя Лазурного Дракона. Изваяние сжимало в когтях янтарный шар мудрости, но в видении Тукуура янтарь сжимал дракона, стремясь не то растворить его в себе, не то вытолкнуть наружу. "Наверное, Дракон хотел бы, чтобы было наоборот", – подумал знаток церемоний. – "Но как я, смертный, смогу ему помочь?"

Трижды по четыре раза распростёршись на полу перед образом Последнего Судьи, Тукуур и его помощник разожгли большую жаровню и водрузили на помост. Знаток церемоний, подобно судейскому писцу, сел за столик по правую руку от помоста. Служитель ударил в большой гонг.

– Вознесите мольбы Судье Трёх Миров и примите его волю! – провозгласил он.

Миряне по очереди подходили к помосту, совершали свои двенадцать простираний – по числу сторон света в каждом из Трёх Миров – и протягивали Тукууру аккуратно сложенные листки рисовой бумаги. Знаток церемоний вполголоса читал их прошения – о мире, здоровье и жизни родных и близких, о том, чтобы достигли Верхнего Мира умершие праведно, а дни скитаний в Нижнем Мире умерших неправедно были сокращены или, наоборот, удлинились. Потеряв близких в огне портовых кварталов, многие молили о мести.

Служитель принимал у Тукуура прочитанные бумаги и аккуратно сжигал их в большой жаровне. Пропитанная ароматными маслами ритуальная бумага легко вспыхивала, оставляя после себя лишь хлопья белого пепла. Когда сгорел последний лист, знаток церемоний обошёл помост и стал за жаровней лицом к собравшимся.

– Сказано древними: дающий быстро даёт дважды. Многие из ваших прошений уже исполнены, о чём я, видевший ваших сыновей и мужей в старом форте, утверждаю и свидетельствую. Если же кто-то не получил просимого, пусть будет уверен: Великий Дракон знает все благие и неблагие дни и часы прошлого и будущего. Ему открыта вся бесконечная цепь причин и следствий. Просимое вами сбудется вовремя или не сбудется, чтобы не нарушить ткань мироздания. Стремитесь к исправлению и совершенству, чтобы видение ваше очищалось и просьбы становились точны и содействовали благу всех живых существ. Примите вердикт Судьи с чистым сердцем, и Он поможет вам. Ступайте с миром, суд завершён!

Он первым вышел на улицу, навстречу синим с розовой каймой облакам и остановился у дверей павильона, ожидая мать.

– Ты жив. Я опасалась худшего, – с тревожной улыбкой сказала она, украдкой поглядывая на болотный огонь.

– Мудрейшего Дамдина заставили поверить, что Илана была виновна в смерти отца, но я доказал обратное, – мягко ответил Тукуур. – Теперь меч правосудия не грозит ни ей, ни нам.

– Я рада это слышать, но тревога не отпускает моё сердце. Скорее бы вернулся твой отец! Если пираты поднялись по реке…

– Это были не пираты, матушка, – покачал головой юный шаман. – А джонки "Медовой Лозы".

– Неужели острова хотят отделиться как при Двадцатом? – удивилась она.

– Колдуны посеяли в наших сердцах искры смятения и вражды, но силой Скального Лиса мы восстановим порядок, – твёрдо произнёс Тукуур.

Бэргэн Найрана снова бросила взгляд на парящий светильник.

– Ты говоришь как брат Ордена, – устало сказала она.

– Правда? – смутился шаман. – Мне нужно над этим подумать.

– Мы будем ждать тебя к обеду.

Найрана легко коснулась руки сына и пошла к воротам Святилища. Старая служанка последовала за ней.

– Как брат Ордена, – тихо повторил знаток церемоний, вглядываясь в розовую кайму облаков.

Эти слова разбудили эхо какого-то воспоминания, но Тукуур никак не мог вытащить его из глубин памяти. Образы ускользали, слова сливались в бессмысленный гул, из которого вдруг выпрыгнуло его имя.

– Эй, Тукуур! – снова крикнул кто-то, и шаман узнал голос Максара.

Он обернулся и помахал товарищу рукой.

– Максар! Я думал, ты в крепости!

– А я думал, эта штука опять затуманила тебе мозги! – хмыкнул воин, приветственно хлопнув его по плечу.

Плечо отдалось тупой болью, но Тукуур вдруг понял, что вкрадчивый шёпот на странном языке больше не преследует его. И умолк он, похоже, ещё ночью.

– Я в порядке, – поспешил он заверить Максара. – Просто задумался.

Воин пристально посмотрел ему в глаза и кивнул.

– Да, выглядишь, вроде, получше. Идём! Токта принимает Дамдина в зале Сосредоточения. Старый лис позвал помощников, и прорицателю пришлось послать за нами.

– А где же Холом? – удивлённо спросил знаток церемоний.

– Лекарь приказал ему оставаться в постели, если он не хочет свернуть с Пути Доблести, – проворчал Максар. – Придётся ему довольствоваться нашими рассказами.

Зал Созерцания был украшен цветами и выстелен свежими циновками. Посредине, за низким столиком, на котором горело несколько толстых свечей, на набитых душистой травой подушках сидели в позе лотоса правитель области и дворцовый прорицатель. Служитель, в котором Тукуур с удивлением узнал Кумаца, подал им высокие пиалы с отваром шаманских зёрен и стал за спиной Токты.

Улагай Дамдин оценивающе взглянул на городского сановника. У того было малоподвижное лицо – дар духов для хитреца, а, может, и результат упорных тренировок. Совиные глаза законоучителя глядели настороженно, но, вроде бы, не враждебно.

– Визит посланника Прозорливого – большая честь для нас, – бесстрастно произнёс он. – Надеюсь, Вам удалось сорвать покров тайны с убийства моего советника?

– Мы выяснили, что за убийством стоит местная секта слуг Безликого демона, которую возглавляет кто-то из городских чиновников, – с вежливым сожалением ответил прорицатель.

– Опасное и злое время! – вздохнул Токта. – Разбойники бесчинствуют в городе, чиновник изменяет присяге… Не иначе, злые духи живых камней вырвались из нижнего мира и терзают нас за грехи! Знамения этого я вижу повсюду.

Правитель поднял руку, и один из служителей тотчас же вложил в неё золочёные гадальные пластины. Повертев их в руках, Токта вынул одну будто бы наугад и положил перед собой. Символ "падение" заискрился в свете свечей.

– Говорят, будто бы вы обвиняете в убийстве родную дочь Темир Буги?

Прорицатель покачал головой. Повинуясь его мысленному приказу, светящаяся сфера покинула Тукуура и подлетела к столу. Её сияние угасло, и на поверхности проявился символ "обман".

– Мы установили, что улики против неё фальшивые, – уверенно ответил он.

– Я и мои помощники предполагали это, – склонил голову правитель.

Он снова перемешал пластинки и выложил поверх "падения" символ "путь".

– Мудрейший посланник не известил своих нерадивых учеников о цели своего прибытия. Это порождает вредные слухи в народе, – процедил Токта.

– По слову Смотрящего-в-ночь и с благословения мастеров Ледяной Цитадели я обязан поймать опасную колдунью, – доверительно ответил Дамдин. – Мне открылось, что некоторые внушают Вам, мудрейший соратник, будто я прибыл, чтобы занять Ваше место. Уверяю, ничего более далёкого от моих планов невозможно помыслить.

– Вот как, – поднял бровь законоучитель. – А мне открылось, что Вы называли моего советника Бугу еретиком, который женился на колдунье. Он, якобы, помог ей бежать от факельщиков Ледяной Цитадели?

Дамдин недовольно сжал губы. Вопрос был явной провокацией, но отказаться от своих обвинений значило уличить себя же во лжи и превышении полномочий.

– Срединной Цитадели, с позволения мудрейшего соратника, – проворчал он.

– В таком случае я, нашедший его чистым от преступлений, и мастер Прибрежной Цитадели, принявший моё свидетельство, оказываемся в Ваших глазах лжецами? – угрожающе спросил Токта.

– Я полагаю, что Вас ввели в заблуждение, – дипломатично ответил Дамдин.

– Значит, всего лишь – недалёкими людьми, – язвительно заключил правитель. – Какими Вы пытаетесь нас выставить и сейчас. Мне хорошо известно, что Вы пытали Морь Эрдэни до тех пор, пока он не выдал моё имя.

Дамдин побагровел.

– Я хотел бы знать, кто распускает подобные слухи, – проворчал он.

– Духи открывают нам многое из того, что смертные считают тайной, – назидательно произнёс Токта.

– Духи? – недоверчиво протянул прорицатель. – Не те ли духи, которые умертвили Эрдэни, чтобы он не болтал лишнего? А, может, те, которые по Вашим словам терзают нас за грехи?

Одна из свечей, прилепленных к столику между двумя шаманами, затрещала и её пламя приобрело ядовито-зелёный оттенок.

– Вы обвиняете меня в том, что я общаюсь с духами живых камней, – зло произнёс Токта, – а сами явились сюда лишь для того, чтобы навести на меня порчу!

Дамдин деланно пожал плечами и отхлебнул шаманского отвара.

– Ритуальные свечи не лгут! – возгласил правитель. – Но мы были готовы и отплатили Вам той же мерой!

Прорицатель внимательно осмотрел дно своей пиалы, и на его лице медленно проступила издевательская усмешка.

– Синяя киноварь! Ну надо же! Да Вы настоящий ценитель народных сказок, дорогой соратник!

Он хотел сказать ещё что-то, но Кумац вдруг стремительно шагнул вперёд, выхватил из рукава обсидиановый нож и полоснул прорицателя по горлу.

– Как тебе такая сказка, проклятый оборотень?! – прорычал военный шаман и пырнул Дамдина в грудь.

Тукуур остолбенел. Он ждал, что болотный огонь поразит Кумаца, как сделал это с телохранителем Буги, но сфера метнулась обратно к знатоку церемоний и замерла у него за плечом. Дамдин захрипел и завалился на спину. Максар, неподвижно стоявший рядом с дверью, сбросил с себя оцепенение и выстрелил в Кумаца из карманного огнеплюя. Убийца удивлённо вскрикнул и рухнул замертво.

– Добдобы, ко мне! – заорал правитель.

– Стойте! – воскликнул Тукуур.

Он шагнул к законоучителю с поднятыми в мирном жесте руками, но тот уставился на молодого шамана со страхом и ненавистью.

– Сгинь, морок! – взвизгнул он и метнул в знатока церемоний серебряный нож.

Тукуур отшатнулся, поскользнулся на циновке и рухнул на спину. Нож, пущенный с меткостью оружейного мастера, сбил с него шляпу.

Светящаяся сфера налилась красным и выстрелила в правителя молнией. Токта рухнул как подкошенный, изображение Дракона на его парчовом кафтане обуглилось, по краю пятна как лепестки проклятого цветка заплясали язычки пламени.

– Добдобы! – крикнул один из служителей. – Отомстим за правителя!

Храмовые стражи ворвались в зал, выхватывая мечи и палицы. Максар залихватски свиснул. Парадная дверь распахнулась, и в неё ввалились солдаты с огнеплюями. Добдобы нерешительно замерли. Воспользовавшись заминкой, Тукуур подбежал к прорицателю. Кровь заливала всё вокруг, но Дамдин был ещё жив.

– Помогите! – крикнул знаток церемоний, тщетно пытаясь пережать пальцами перебитую артерию.

Командир добдобов рванулся было к нему с обнажённым мечом, но солдаты защёлкали затворами, а болотный огонь угрожающе замерцал. Храмовые стражи попятились к стене.

– Какая… дурацкая… смерть, – прохрипел прорицатель.

Подбежал Максар, на ходу пытаясь оторвать полосу ткани от своего кафтана, но Дамдин слабым жестом остановил его.

– Руку… на… оберег, – прошептал он.

Тукуур послушно взял руку прорицателя и поднёс её к висевшему на шее старого шамана нефритовому оберегу Прозорливого. Дамдин последним усилием вложил холодный камень в ладонь молодого шамана и сжал его пальцы.

– Найди её! – прохрипел он. – Сила… моей… крови…

Глаза старого шамана закатились. Тукуур поднял глаза на Максара, сжимая окровавленными пальцами нефритовую пластинку. Ошибки быть не могло: последней волей умерший передал ему, недавнему ученику захолустного сургуля, силу Смотрящего-в-ночь. Но примут ли это решение другие? Воин криво усмехнулся.

– Сила крови… – хмыкнул он. – Что же, приказывай, посланник Прозорливого!

– Заберите погибшего! – с горечью произнёс молодой шаман. – Уходим в старую крепость!

**

Илана вышла на пристань, придерживая рукой потёртую лекарскую коробку на длинном ремне. Чтобы купить её и кое-какие лекарства у старого деревенского шамана понадобились все деньги Айсин Алдара и немало красноречия. Когда-то деревянный ящик был покрыт красной эмалью, но сейчас краска потускнела и растрескалась, а миниатюрные замки кто-то давно заменил кусками конопляной бечёвки. При каждом шаге беглянки уложенные внутри врачебные инструменты жалобно позвякивали, а крышка хлопала и угрожала открыться, но даже такой ящик в глазах селян и матросов превращал попрошайку в знатока внутренней гармонии.

Плоскодонная баржа ждала её недалеко от того места, где днём пришвартовался Алдар. Её, как и "Огненного буйвола", приводили в движение два больших гребных колеса, но вращала их не хитроумная паровая машина, а большой ворот с пятью рычагами, которые толкали пятнадцать прикованных к ним рабов. Сейчас они отдыхали, упираясь в перекладины локтями, но барабанщик и два надсмотрщика с плетьми уже заняли свои места. Деревенские носильщики под присмотром уже знакомых Илане добдобов заносили на баржу мешки с мукой и корзины с вяленой рыбой. Толстый шаман сидел на подушках под тентом в кормовой части судна, лениво постукивая трубкой о колено. За его спиной чернела дверь в низкую и тесную надстройку. Судя по спальным циновкам, раскатанным прямо на палубе, в надстройке помещался сам капитан, а остальная команда спала под открытым небом. Во время плавания это могло стать проблемой для девушки, но она надеялась, что совместное путешествие с работорговцами не затянется.

– Эй, Санджар, или как тебя там! – окликнул её чиновник. – Поднимайся живее на борт, мы отчаливаем!

Пропустив носильщиков, Илана подошла к борту судна. По обе стороны от гребного колеса в нем были вырублены узкие вентиляционные окошки. Тяжёлый дух немытых тел ударил в нос беглянки, вышибая слёзы из глаз. Дочь плавильщика судорожно сглотнула, крепче прижимая к боку лекарскую сумку. Некоторые из её толонских друзей-философов сидя на мягких подушках рассуждали о врождённой доброте человека, которая, подобно скрытым силам организма, способна исцелить государство. Нужно только дать ей время. Но запах каторжной баржи не давал ошибиться: это общество было поражено гангреной, а против неё бесполезны порошки и микстуры. Здесь требовался острый скальпель и твёрдая рука хирурга.

Кто-то мог бы возразить, что дышать смрадом своих злодеяний – заслуженная кара для грабителей и убийц. Может и так, только большинство запертых в этом трюме людей были согнанными с земель крестьянами, обманутыми рабочими и разорившимися арендаторами. Одних нищета и голод толкнули на большую дорогу, других долги привели прямо на каторгу. Попадались здесь и мохнатые пленники с островов, слишком своенравные, чтобы служить в чьей-нибудь домашней страже. Один из таких рабов, крупный островитянин, на свалявшейся шерсти которого сохранились синие пятна воинского рисунка, висел на рычаге недалеко от Иланы. Двое людей, прикованных рядом с ним, сместились ближе к вороту, сохраняя почтительную дистанцию.

Обходя ворот, беглянка намеренно прошла ближе к мохнатому, чем тому могло бы понравиться. Островитянин мрачно посмотрел в её сторону. Надсмотрщики обменялись насмешливыми взглядами. Делая вид, что не замечает этого, Илана сделала ещё один шаг. Щёчные мешки мохнатого воина покраснели от гнева. Вздыбив шерсть, он злобно рявкнул на беглянку, с силой дёрнув цепь. Илана отшатнулась и едва не упала, вскинув руки в жесте изгнания злых духов. Солдаты дружно расхохотались, не заметив, что пальцы беглянки быстро сложились в другую фигуру – племенной знак, которому научил её Высокий Пятый. Воин нахмурился и издал звук, похожий для человека на ехидный смешок. "Я слежу за тобой".

– Держись от него подальше, – флегматично посоветовал толстый шаман. – Опасный шельмец, но работает за четверых, так что приходится терпеть его выходки.

Чиновник махнул рукой боцману, и тот с силой дунул в бронзовый свисток. Повинуясь сигналу, матросы втащили на борт сходню и принялись отвязывать канаты, удерживавшие судно у пристани. Забросив канаты на палубу, они по-обезьяньи вскарабкались следом и оттолкнули баржу от пристани длинными шестами. Раздались мерные удары боевого барабана. Каторжники встряхнулись и налегли на рычаги ворота. Один из них затянул старую крестьянскую песню, и вскоре её подхватили все.

За сохи беремся мы к третьей луне,

В четвертую в поле пора выходить —

А детям теперь и каждой жене

Нам пищу на южные пашни носить… [1]

Даже мохнатый островитянин пытался подвывать в такт, порой ужасно фальшивя. Его переливчатые трели, большей частью бессмысленные, порой сплетались в слова. В такие моменты он пристально вглядывался в лицо Иланы. Наконец, воин устал гадать. "Если понимаешь, подойди к левому борту", – пропел он. Беглянка посмотрела на клонящееся к закату Светило, зевнула, поправила ящик на плече и, убедившись, что никто из охранников не забеспокоился, отошла к левому борту и уселась на палубу, облокотившись спиной о свёрнутый бухтой канат. Когда ворот сделал полный оборот и мохнатый каторжник снова оказался на виду, она поправила шляпу, коснувшись уха в жесте понимания.