Текст книги "Стратагемы заговорщика (СИ)"

Автор книги: Тимофей Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

– Баянгол, – пробормотал генерал.

– Баянгол, – подтвердил Прозорливый. – Приготовь людей и лёгкий обоз. Мы выступим на завтра в полночь, когда Стальной феникс вернётся, чтобы сразиться с Царь-камнем. Не хочу давать родственникам убитых время для кровной мести.

Дарсен Тагар приложил кулак к груди, глядя в след уходящему правителю. Союз с драконьими жрецами Баянгола был очевидным решением. Но как они воспримут желание Прозорливого войти в древнее Святилище, да ещё с помощью бледной колдуньи? Как храбрость или святотатство? И на какой исход рассчитывает Улагай Дамдин?

Генерал поднял взгляд на темнеющий небосвод, где мчался к зубчатой стене гор Стальной Феникс – меньшая из двух лун Среднего мира. Сейчас, на границе дня и ночи, силы героя были ещё невелики, и он спешил скрыться от гнева царя живых камней, медленно втаскивавшего уродливую, изрытую оспинами кратеров тушу на другой край небосвода. Но позже, когда станет видна фиолетовая Вуаль, и на её фоне взойдут, словно чёрные звёзды, обломки Драконьей Ладьи, Феникс вернётся, чтобы сразиться с древним врагом.

Смотрящий-в-ночь, признанный всеми воплощением древнего героя, сейчас собирался повторить эту мистерию на земле. Но помнил ли он, что каждые восемь лет, сойдясь в ближнем бою, две луны порождают приливную волну, грозящую неисчислимыми бедами всему побережью?

Стратагема 1. Бить по траве чтобы спугнуть змею

Сезон засухи близился к концу. Дух морского ветра, виночерпий и казначей Лазурного Дракона, возвещал начало нового года, выгоняя на небесные пастбища своих длиннорунных овец. Пушистые облака, светло-серые с золотистой каймой, нарисованной лучами молодого Светила, резвились в пронзительно-синих вышних лугах, а внизу наперегонки с ними бежали по улицам портового Бириистэна сухие листья, куски кровельного тростника и маленькие пыльные смерчи. Высокий голос ветра звучал из каменных флейт городского Святилища, и ему вторили большие и малые бронзовые колокола, созывая горожан на праздник Дозорных. В этот день духи тумана и пара возвращались с далёких островов, чтобы пролиться дождём в Великую Реку и рассказать Дракону обо всём, что они видели и слышали. Надеясь на благосклонность Дозорных, подданные Смотрящего-в-Ночь привязывали к бельевым верёвкам и козырькам крыш разноцветные шёлковые вымпелы, расшитые священными символами и словами молитв, и если те стремились к небу, развеваясь на ветру, значит, духи тумана внимательно читали прошения людей, чтобы передать их правителю Великой Реки.

Айсин Тукуур вместе с другими выпускниками бириистэнского сургуля стоял на площади перед главным алтарём духов, глядя, как слуги законоучителя натягивают толстые канаты, увешанные молитвенными знамёнами. Он с удовольствием помог бы младшим служителям, чтобы размять затёкшие ноги и отвлечься от ожидания, но будущему соратнику Прозорливого не подобало суетиться. Оставалось только бормотать вполголоса мантры, слушая, как тревожно трепещут на ветру знамёна, словно домашние птицы, увидевшие стаю диких собратьев. Но всё же, несмотря на скуку и боль в ступнях, Тукуур испытывал огромное облегчение от самого факта, что он находится здесь, у подножия рукотворной скалы в центре городского Святилища. Это значило, что гранильщики и плавильщики сургуля сочли его достойным восьмого, а может – чем не шутит речной дельфин – и седьмого ранга превосходства. С высоты этого осознания дурным сном казались дни изматывающей подготовки к экзаменам, когда он едва не сломался, сражаясь со страхом неудачи.

Этот страх, многократно усиленный чувством сыновнего долга, тяжким грузом давил на плечи каждого из них – детей соратников Смотрящего-в-ночь. Стоило провалить экзамен, и вся семья опозоренного лишалась рангов и должностей. Для большинства мелких чиновников, не успевших накопить на собственный земельный надел, это означало голодную смерть. Их дети вгрызались в камень науки с остервенелым упорством, с чёрной завистью и затаённой враждой поглядывая на вальяжных и жизнерадостных учеников-богачей, чьи родители могли нанять личных наставников. Кому-то эта вражда дарила силы, но у большинства отнимала, и они не выдерживали гонки. Убегали в горы, топились, принимали яд. Друзья старались забыть их имена, боясь привлечь обозлённых духов, и только поредевшие ряды выпускников напоминали о том, что не каждому удаётся перепрыгнуть первую расселину на пути соратника.

Каменные флейты внезапно смолкли, перекрытые потайными заслонками, и толпа радостно загудела, приветствуя процессию Лазурного Дракона. Впереди и по бокам чинно шагали рослые добдобы в бордовых кафтанах, подпоясанных жёлтыми кушаками. Они синхронно ударяли о землю окованными концами своих тяжёлых палиц, отпугивая ретивых охотников за благодатью, жаждущих прикоснуться к одеянию законоучителя. Правитель области в богато украшенной усатой и клыкастой маске изображал самого духа Великой Реки. Его шёлковые одежды блестели и переливались на солнце всеми оттенками синего. Восемь младших знатоков церемоний несли за ним пятнадцатиметровый плащ-хвост, украшенный кованым серебряным гребнем и перламутровыми чешуйками. Следом четверо плавильщиков, облачённые в древнюю фарфоровую броню, несли на парчовых подушках священные предметы: свиток Речей Прозорливого, серебристый венец духовидца, ларец тайн и ритуальную чашу. За ними, печатая шаг, шли солдаты местного гарнизона, держа наперевес неказистые картечницы-огнеплюи с короткими коническими стволами. Замыкали колонну домашние рабы законоучителя из мохнатых островитян, колотящие на ходу в свои деревянные барабаны, и служители сургуля с молитвенными знамёнами.

Дойдя до площади, солдаты и добдобы разделились на две колонны, отгородив жрецов от народа. Верховный шаман подошёл к лестнице, ведущей на вершину алтаря. Зарокотали барабаны. Четверо старших гранильщиков вышли ему навстречу из круглого павильона, венчающего рукотворную скалу. За ними четверо служителей тащили высокий трон со спинкой в виде дельфиньего хвоста. Они установили сидение на небольшой площадке, где законоучителя могли видеть собравшиеся богомольцы. В тот же миг снова протрубили каменные флейты, и правитель области медленно двинулся вверх по ступеням. Остановившись перед троном, он повернулся к народу и ученикам, подняв руки в благословляющем жесте, а затем осторожно сел, стараясь не помять плащ. Плавильщики поставили у его ног ритуальную чашу и соединили её витым серебристым шнуром с древним ларцом тайн. Гранильщики по очереди выложили на крышку ларца драгоценные камни: топаз, рубин и два изумруда. Законоучитель снял тяжёлую маску, и старший плавильщик осторожно возложил ему на голову венец духовидца, следя за тем, чтобы серебряные пластинки-чешуйки плотно прилегали к гладко выбритой по древним канонам коже на висках. Один из четырёх гранильщиков протянул верховному шаману листок с символом призыва, другой опустился на колени, держа за цепочки небольшую курительницу с раскалёнными углями. Законоучитель закрыл глаза, бормоча напев единения. В какой-то момент листок выпал из его руки, и гранильщик ловко поймал его курительницей. Пропитанная ароматным маслом бумага ярко вспыхнула. Второй гранильщик убрал с ларца рубин, а затем все наставники выстроились по бокам трона и переливчато загудели в ритме песни шамана.

Некоторое время правитель сидел неподвижно, но затем вдруг резко вскочил, взмахнув руками как крыльями.

– Слушайте слово Дракона! – громогласно произнёс он.

– Слушайте! Слушайте! – проревели добдобы и солдаты.

Горожане и ученики сургуля привычно повалились в пыль. Наставники снова запели, прославляя щедрость и силу покровителя реки, обещая от его имени вознести усердных и покарать нерадивых. Острый кусочек камня больно впился в грудь Айсин Тукуура, прогоняя остатки того радостного благоговения, которое он испытывал на праздниках в детстве. Оно ещё посещало его, несмотря на годы учёбы в сургуле, способные превратить в циничного нигилиста даже самого пламенного неофита. Не решаясь пошевелиться, будущий соратник сочувственно глядел на небольшую гусеницу, пытающуюся убраться с шумной площади.

– Великий дух Реки призывает своих новых слуг! – возгласил кто-то из гранильщиков. – Дзамэ Максар, Бодоо Боргут, Улан Холом, Айсин Тукуур! Предстаньте перед Драконом!

Не веря своим ушам, Тукуур неуклюже поднялся, путаясь в полах кафтана. Радость и страх, гордость и стыд сплелись в его сердце. "Избранник Дракона! Один из четырёх лучших! Всего на ранг младше отца! Мог ли ты мечтать о таком?!" – восторженно вопила страстная часть его разума. "Только потому, что закололся кинжалом Морин, утопился Эрдэ, потерял разум Аюка" – ворчала рассудочная часть, – "И теперь тебя отправят в столицу другой провинции. Радуйся, если увидишь родителей лет через десять".

Поднявшись по каменным ступеням, четверо учеников снова упали ниц.

– Ноша слуги дракона тяжела, – глубоким басом прорычал верховный шаман. – Если сомневаетесь в своих силах, лучше отступите сейчас.

Снова расселина на пути, снова внутреннее противоборство. Айсин Тукуур любил своих родителей и хотел бы навещать их чаще. Как и многие сверстники, он любил помечтать о приключениях, но не слишком хотел пережить их в действительности. К тому же, ему досталась от отца тяга к уединению, приведшая в своё время Айсин Алдара в Бириистэн – тогда не более чем рабочий посёлок у верфей Прозорливого. Но в сердце Тукуура жило и доставшееся от матери стремление к славе, путешествиям и подвигам. Её рассказы о чудесах страны Смотрящего-в-ночь и его священной Столицы помогли ученику перепрыгнуть первую пропасть. А потому, надеясь увидеть гордость в глазах матери и зная, что отец примет его выбор, Айсин Тукуур поднялся с земли и, без робости глядя на законоучителя, произнёс:

– Я принимаю иго духа Реки и ищу прибежища в его мудрости, ищу прибежища в его беспристрастности, ищу прибежища в его мастерстве!

Бледная улыбка тронула сухие губы верховного шамана, и он провозгласил:

– Стань же причастником его славы, стань причастником его могущества, стань причастником его красоты!

Один из младших служителей одел на шею Тукуура плоскую лазуритовую пластину на синей шёлковой ленте. Выгравированные на ней строчки крылатого письма складывались в символ Равновесия.

– Выбери своё оружие, – негромко сказал один из гранильщиков, протягивая новоиспечённому соратнику парчовую подушку.

На ней лежали обычная кисть для письма и остро заточенный стилос, именуемый кистью судьи загробного мира. Айсин Тукуур не раздумывая взял кисть для письма, привычно сжав тростниковый черенок между пальцами. Подростком он, как и все, зачарованно слушал сказания о подвигах Смотрящего-в-ночь, первых соратников и бессмертных воителей прошлого, но занятия с плавильщиками сургуля быстро показали разницу между военной романтикой и военным делом. Из последнего Тукууру нравилась, пожалуй, только наука о строительстве крепостей. Но среди его друзей были те, кто вступил на путь доблести с первого года обучения. Даже не поворачивая головы, молодой знаток церемоний знал, что Максар и Холом взяли с подушек стальные стилосы.

– Войдите же в дом духов, вознесите молитвы, и пусть они решат вашу судьбу! – торжественно провозгласил законоучитель.

На вершине рукотворной скалы, в маленьком круглом павильоне с резными каменными стенами и золочёной остроконечной крышей, царствовал ветер. Он то тихо гудел в стропилах, то взвизгивал, как щенок, прорываясь сквозь каменное кружево. Серебряные бубенцы, подвешенные к балкам крыши, непрерывно звенели, словно стая мелких птиц. На мозаичном полу, в геометрических узорах которого угадывалась схема Трёх Миров, стоял бронзовый сосуд для жребия и вокруг него восемь шкатулок, расставленных парами по сторонам света. Напротив входа в стену было вделано огромное серебряное зеркало – волшебный портал в мир духов. В древних святилищах сквозь него можно было увидеть самого Лазурного Дракона и его спутников, но здесь в полированном серебре виднелись лишь слегка размытые отражения четверых соратников Прозорливого. Дзамэ Максар, сын начальника порта, рослый крепыш с широким улыбчивым лицом. Он легко набирал вес, и давно превратился бы в шар, если бы не ежедневные тренировки с тяжёлой боевой киркой. Статный красавец Улан Холом, сын первого гранильщика, с вечной маской горделивого безразличия, за которой пряталась настороженная чуткость бдительного – человека, способного за сто шагов учуять биение сердца колдуна. От самого рождения он был обещан Ордену Стражей, и сейчас искренне не понимал, зачем ему тянуть жребий. Флегматичный Бодоо Боргут, младший сын одного из провинциальных наставников, чьи старшие братья предпочли святости богатство и основали первую на юге ткаческую мануфактуру. Худощавый гибкий Айсин Тукуур с рассеянным взглядом больших, как у его пернатого тёзки-филина, светло-карих глаз. Бедняк среди богачей, но отнюдь не чужак в их кругу: Бэргэны, клан матери Тукуура, потеряли богатство и влияние, но не длину родословной, а это ценилось едва ли не больше ароматных дощечек, заменявших в стране Смотрящего-в-Ночь перламутровые раковины и золотые монеты.

Максар ободряюще улыбнулся Тукууру и хлопнул его по плечу.

– А ты молодец, – весело сказал он. – Даман и Хобоо бились об заклад, что ты откажешься. Теперь они должны мне по две щепки каждый.

– Последнее пари слуги Дракона? – хмыкнул Боргут.

– Пф, – фыркнул Максар. – Сам Прозорливый в пятом воплощении благословил тех, кто почитает удачу!

– А ещё приморскую кухню и любовные стихи, – ехидно заметил Холом.

Тукуур тихо вздохнул. Он недолюбливал болтовню в алтаре, но, увы, ей не брезговали даже старшие гранильщики.

– Если бы по стороне, в которой лежит шкатулка, можно было угадать своё назначение, – мечтательно произнёс Максар. – Я, не раздумывая, выбрал бы юг.

– Южнее Бириистэна что-то есть? – поднял брови Холом.

– Нет, и в этом главная прелесть, – ухмыльнулся сын моряка.

– Первая флотилия? – понимающе улыбнулся Тукуур. – Высокие пальмы, говорящие птицы, ловцы жемчуга и океан приключений вокруг?

– В десятку! – расплылся в довольной улыбке Максар.

– Куда бы я не отправился, – пожал плечами Холом. – Я буду служить Ордену. Указ, который лежит в моей шкатулке, пропадёт зря.

– Довольно о мирском! – сердито оборвал его Тукуур. – Покровительство одного из четверых посланников Дракона неизмеримо ценнее и важнее всего, что может лежать внутри шкатулок!

Холом едва заметно усмехнулся и с легким поклоном пригласил Тукуура пройти к бронзовой урне.

– Тогда соверши для нас гадание, наставник церемоний. Помолимся, братья-соратники!

Избранник Дракона медленно обошёл сосуд и остановился между друзьями и зеркалом в том месте, где на полу были выложены четыре звезды Врат Верхнего мира и их чёрные тени – обломки Драконьей Ладьи.

– О бессмертные посланники, по слову Дракона освободившие людей из рабства Безликого и указавшие нам путь из тьмы Нижнего мира к звёздам мира Верхнего! – нараспев произнёс он, воздев руки. – Ныне явитесь и поднимите для нас фиолетовую Вуаль, отделяющую мир смертных от мира духов! Выберите среди нас, собравшихся здесь, по одному наиболее угодному каждому из вас! Дайте нам хотя бы малую часть своей мудрости, чтобы усилия наши принесли процветание государству, величие правителю и гармонию народу!

Опустившись на колени перед бронзовой урной, он положил дрожащие от волнения руки на крышку и закрыл глаза. Улан Холом шагнул к нему и склонился, держа перед собой сложенные руки.

– Лента Вуали размечает путь, и голос Дракона прорекает из пустоты! – необычно глубоким и серьёзным голосом провозгласил воспитанник Ордена.

Судорожно вздохнув, Айсин Тукуур откинул крышку и вынул из глубины сосуда медную пластинку.

– Первый из них – сияющий воин, подобный расплавленной стали, непобедимый на свету и во тьме, вошедший в неприступную крепость, святая святых Безликого, и посвятивший её Лазурному Дракону, – прочёл он и положил пластину в руки Холома.

Глаза юноши округлились. Он молча прижал пластину ко лбу, поклонился до земли и отошёл в тень, освобождая дорогу товарищам.

– Высокая честь! – пробормотал Максар.

В его голосе Тукууру почудилась обида на то, что Стальной Феникс, покровитель воинов, выбрал не его, а юного стража. Сын моряка замешкался, и Бодоо Боргут шагнул к урне.

– И третий, чьё сердце прозрачно как чистая вода, а натиск сокрушителен как бросок крокодила, – прочёл Тукуур на его табличке.

Боргут поклонился и отошёл в тень. Дзамэ Максар занял его место перед урной. Повинуясь внутреннему импульсу, Айсин Тукуур молча отдал ему табличку.

– Лицо же четвёртого внушало благоговейный трепет, и молнии были подвластны ему! – торжественно прочёл воин и, победно улыбнувшись, отошёл.

Знаток церемоний вынул из сосуда последнюю пластину.

– Второй – мудрец, быстротой ума подобный лису, чьи речи были звонки как серебро, – смущённо прочёл он.

– Возблагодарим же духов и примем их дар, – пробасил Максар.

Айсин Тукуур осторожно взял в руки шкатулку, украшенную изображением Скального Лиса и пером – символом пути мудрости. Внутри лежал листок плотной бумаги с аккуратно выведенными синей тушью строками крылатого письма:

Буря внезапная

Рушит расчёты людей

Воля правителя

– Как нам это понимать? – холодно спросил Холом.

Третий ученик раздражённо покрутил в руках свой листок, украшенный точно таким же стихотворением, и уронил его на пол. Остальные мрачно переглянулись.

– Право удержания, – пробормотал Тукуур, словно пробуя слова на вкус. Они казались горькими. – Неужели снова война?

– Здесь написано "спуститесь и слушайте", – сказал Максар, перевернув листок. – Пожалуй, лучшее, что мы можем сделать.

Они одолели половину ступеней, когда один из гранильщиков подал знак.

– Слушайте! Слушайте! – снова прокричали солдаты.

Законоучитель встал и развернул небольшой свиток.

– Прозорливого избранника духов, связывающего воедино Три Мира, вечно бодрого стража Удела Духов, неустанно Смотрящего-в-ночь, держащего слово, вернувшегося из Верхнего Мира в двадцать второй раз, священное повеление! – провозгласил он, а затем поцеловал печать и поднял свиток над головой.

Четверо товарищей скатились по лестнице до ближайшей площадки и снова упали в пыль, совершая положенные три простирания.

– Открылось Нам, – продолжил читать законоучитель, – что некоторые злодеи, потерявшие истинную веру, пользуясь высоким званием Наших соратников, исказили основы учения, неоднократно на протяжении многих лет удаляя и добавляя знаки и символы так, чтобы это казалось незначительными ошибками. Но сейчас множество этих проступков сложилось в великое бедствие, ослабляя духов-хранителей. Узнав, что духи открыли Нам это, святотатцы впали в безумие, решив между собой убить Нас и солгать народу, будто бы они нашли Нас в двадцать третий раз, но под именем Нашим поставить одного из своих детей. С великой болью в сердце Мы пресекли зло, исходящее от них, обрубив ствол и удалив корни до мельчайшего кусочка. Но ныне предстоит Нам великий труд, и к нему призываем Мы всех Своих соратников, старших и младших, учёных и доблестных. Повелеваем наставникам и законоучителям извлечь из хранилищ драгоценные рукописи Наших заветов и прибыть с ними на Великий Собор, которому Мы определили быть в Баянголе – священном городе, где никогда не прерывалась проповедь учения Дракона. Пусть те, кого несут реки, отправляются в сезон дождей, когда они полноводны. Те же, кто шествует по суше, пусть отправляются в путь с началом засухи. Но, когда бы ни шли вы, берегите священные страницы как зеницу ока, от влаги ли, жара, плесени или моли. Зная верность вашу, не напоминаю об ужасах Нижнего Мира, уготованных нерадивым.

Правитель области передал свиток одному из гранильщиков и продолжил:

– Повинуясь мудрости Прозорливого, мы отправимся в путь с началом первых дождей, как только соберутся по моему зову наставники малых святилищ. Первый плавильщик Темир Буга займёт мое место на время Собора. Заботиться о вас ему помогут эти четверо избранников Дракона, которых я удерживаю в Бириистэне властью, завещанной мне неустанно Смотрящим-в-ночь. Повинуйтесь им как самому Прозорливому, помня, что помогающий неопытному наставнику возрасти в мудрости тысячекратно увеличивает свои благие заслуги.

По знаку Законоучителя Темир Буга вышел вперёд, и правитель области с плохо скрываемым облегчением расстегнул тяжёлое облачение Лазурного Дракона. Младшие служители споро натянули его на старшего плавильщика, прямо поверх фарфорового панциря. Затем настал черед четверых товарищей. Максару досталась рыжая косматая шуба и щекастая маска Всепобеждающего Громовержца – гневного бога мохнатых островитян. Боргуту – зеленая пупырчатая кожа Крокодила-рыболова. Холому – плащ из посеребрённых перьев птицы-бегуна и боевые веера Стального Феникса. Тукууру – бархатный халат, пушистая метёлка-хвост и хмурая остроухая личина Скального Лиса.

Зарокотали барабаны, запели боевые раковины, и начался Танец Духов. Скальный Лис, верный герольд Дракона, бежал первым. Он то замирал, прислушиваясь, то стремительно бросался вперёд или в сторону, высоко подпрыгивая, кружась на месте, подметая пушистым хвостом путь Правителю Реки. Под тяжёлым парчовым халатом пот градом катился с Тукуура, заливая глаза, а маска то и дело сбивалась, закрывая обзор, но зато он мог выбросить из головы грядущие проблемы, полностью сосредоточившись на лисьей пляске. Оборачиваясь, он видел, как струится за ним тело Лазурного Дракона. Темир Буга не бежал, а словно перетекал с места на место, идеально выдерживая темп, чтобы не сбились с шага восемь знатоков церемоний, несущих его хвост на посеребрённых шестах. Казалось, что древний доспех не сковывает движений пожилого плавильщика, а, как в старинных сказаниях, помогает ему, удваивая силы. Воин не стал надевать тяжёлую маску, и его седая грива развевалась на ветру, сплетаясь с длинными тонкими усами и бородой, точь-в-точь как на изображениях Дракона. Справа от него притопывал, жонглируя тяжеленной палицей, косматый царь островитян, а слева вышагивал, взмахивая крыльями-веерами Стальной Феникс. Боргут в образе Крокодила-рыболова неспешно плыл за хвостом Дракона, обрызгивая народ освящённой водой. Процессия обогнула главный алтарь и двинулась по широкой спирали к воротам Святилища, окружённая храмовой стражей и толпами ликующих горожан. Там, за воротами, их всех ждал Средний Мир с его тяготами, тревогами, опасностями и грузом долга, но пока можно было смеяться и плясать вместе с Лазурным Драконом, хотя бы на время отрешившись от земных забот.

Не каждый был способен на это, не каждому это было позволено. Шагая размеренной птичьей походкой рядом с извивающимся телом Дракона, Холом знал, что его темп, как и широкие прорези для глаз в клювастой маске, специально предназначен для того, чтобы оставаться настороже. Ему выпало жить в тяжёлое для страны время. Множество солдат утонуло вместе с кораблями у Черепаховых островов, не успев сделать ни единого выстрела. Многих из вернувшихся уволили со службы только для того, чтобы через два года погнать их и их близких на строительство новых Святилищ и обелисков Смотрящего-в-ночь. Трескались и протекали плотины на рисовых полях в обезлюдевших посёлках. На восточном побережье посевы убивала какая-то новая плесень. Смутьяны всех мастей поднимали головы и выходили на улицы для проповеди или грабежа. Вольнодумные философы обвиняли шаманов в косности и глупости, требуя у правительства больше власти для мирян. Жрецы и шаманы ругали Орден за то, что в сургулях духовные практики пришли в упадок, зато процветают сомнительные теории, придуманные мирянами. Недобитые фанатики Безликого грозилигневом и местью полузабытого бога, а бродячие предсказатели пророчили новое Падение Звёзд. Неграмотные крестьяне легко покупались на такое: всегда легче обвинить в своих бедах кого-то другого, чем помнить, что зло прорастает из собственного сердца. Нижний Мир тянул свои когти к душе каждого, цепляясь за любую шероховатость, обвивая человека толстыми лианами страстей, наконец – выливаясь из глаз огнём злобы и алчности. Эти глаза и искал в толпе Холом, позволяя телу самостоятельно шагать в заданном ритме. Добдобы то и дело поглядывали на него, готовые по сигналу стального веера броситься в толпу. Они тоже чувствовали, что сегодня Смотрящий-в-ночь толкнул народ на путь перемен, и, возможно, древнее праздничное перемирие между преступниками и стражей уже не действует.

Враг был многолик, но неизменно хитёр и опытен. На короткий миг Холом выхватил из толпы однорукого человека, во взгляде которого горела жажда мести. Стоило моргнуть – и тот исчез словно призрак. Юный страж сердито сжал губы. Шанс вновь заметить незнакомца был невелик. Конечно, добдобы не выпустят никого из Святилища, пока шаманы не снимут облачения и не уйдут в большой зал сургуля, но убийце несложно будет затеряться в толпе. В портовом городе после войны за острова хватало калек. Улан Холом прикрыл глаза, воссоздавая в памяти лицо бунтовщика. Обветренная загорелая кожа, выступающие скулы, тонкий шрам на щеке… Что ещё? Почему юный Страж вообще успел посмотреть в его сторону?

Оказавшись за воротами, Холом быстро сбросил плащ и маску на руки младшего служителя, но веера сложил и спрятал в рукава. Служитель – один из домашних слуг его отца – молча отдал ему свою потёртую плетёную шляпу и поспешил в сторону трапезной. Прислонившись к ограде рядом с воротами, юный страж спрятал под одежду лазуритовый талисман избранника и приготовился ждать. В запылённом от многочисленных простираний светло-коричневом кафтане он мало чем отличался от многочисленных храмовых служек и небогатых горожан.

Ожидание тянулось мучительно долго, и только шанс раскрыть заговор в самом начале карьеры удерживал Холома на месте. В том, что это был заговор, он почти не сомневался. Если бы человеческий взгляд мог убивать, Темир Буга уже превратился бы в обугленный скелет. Но человек с таким взглядом не бросился врукопашную, не метнул в плавильщика кинжал, не бросил пороховую бомбу, не выстрелил из карманного огнеплюя. Незнакомец затаился, а, значит, у него были сообщники, и время покушения ещё не настало.

Внезапно страж ощутил лёгкое покалывание в шее и левом предплечье, и почти одновременно с этим увидел знакомую сутулую фигуру. "Неужели?!" – довольно осклабившись, подумал он. В одноруком слабо, но отчётливо бился пульс грозы. Холом тихо выдохнул и начал складывать в уме простые числа, пряча от врага собственный пульс. В сказках всё было просто: в сердце колдуна прячется маленькая гроза из Нижнего Мира, а в сердце бдительного – один из духов-дозорных. Он-то и указывает стражу на колдуна. На деле же и чувствительность, и пульс были частью одного и того же проклятого наследия. В сердцах великих предков бушевали бури, недоступные фантазии нынешних людей. С помощью этого дара они читали мысли, оживляли стальных и фарфоровых чудовищ, оказывались одновременно во многих местах, исцеляли смертельные болезни. Но тот же дар открыл дорогу в их души мстительным духам живых камней и злым божествам Нижнего Мира, которым поклонялись морские чудовища. Поэтому и завещал Смотрящий-в-ночь: дети, которые могут чувствовать сердечную грозу, обязаны стать Стражами, чтобы оберегать народ от древнего ужаса. Тех же, чья буря выплёскивается наружу, должно убивать без пощады.

В сердце Холома гроза едва тлела, как, похоже, и в сердце однорукого бунтовщика. Незнакомец мог оказаться как пережившим чистки колдуном, так и покинувшим Орден стражем. Всё реже рождались опасные дети, почти не осталось древних боевых чудовищ, и стражи всё глубже погружались в трясину бюрократии и политических интриг. Неудивительно, что бойцы старой закалки зачастую предпочитали бумажному болоту азарт и наживу преступного мира или призрачные идеалы какой-нибудь бунтовской секты.

Однорукий шёл быстрым пружинистым шагом человека, привычного к долгим переходам. Время от времени он останавливался, внимательно осматривая окрестности, а затем резко менял направление. Сначала Холом подумал, что бунтарь почувствовал слежку, но потом понял, что тот не слишком хорошо знает город.

Они прошли по широким мощёным улицам квартала соратников Прозорливого, мимо каменных заборов, за которыми скрывались ухоженные сады и просторные поместья городских жрецов-чиновников, и углубились в переулки ремесленного города. Большинство лавок было ещё закрыто, и только некоторые продавцы уличной еды разогревали свои жаровни, готовясь встретить проголодавшихся почитателей Лазурного Дракона. На полупустой рыночной площади несколько слуг законоучителя старательно оттирали с памятной стелы грубо намалёванные соком клейкой лианы идеограммы "разум" и "справедливость". До сих пор доморощенные революционеры не заходили дальше мелкого вандализма, но очень скоро всё могло измениться.

Брусчатка сменилась утоптанной глиной. Однорукий явно вёл своего преследователя вглубь Птичьего Базара – переплетения кривых улочек, зажатых с обеих сторон плетёными заборами бедняцких лачуг. Полагаясь на своё чутьё, Холом позволил незнакомцу скрыться из поля зрения. В детстве он с ватагой приятелей нередко искал в трущобах приключений, а потому знал местность куда лучше пришлого бунтовщика.

Однорукий ходил кругами, то ускоряясь, то замедляясь. Пыль и сор Птичника сменились склизкой грязью Порта, а потом снова брусчаткой центральных кварталов. Юный страж начинал терять терпение. Неужели этот болван заметил слежку? Или он убивает время, не желая возвращаться в свою зловонную лачугу до темноты? Холом едва сдерживался от того, чтобы обогнать однорукого и устроить ему засаду. Но в чём он может обвинить оборванца? В том, что тот злобно таращился на правителя, да ещё в образе Дракона? Двадцать плетей вряд ли сильно повредят дублёной шкуре старого волка, и после них однорукий надолго заляжет на дно. Нет, дичь домой приносит только терпеливый охотник.

И терпение юного стража было вознаграждено. Совершив круг почёта по нищим кварталам, однорукий вернулся на рыночную площадь. Служители власти уже победили крамольную надпись, и, рассевшись на камнях, курили длинные трубки. Горожане толпились вокруг лотков с засахаренными орехами, жареной в масле рыбой и маринованными побегами золотистого тростника. Холом ожидал, что незнакомец присоединится к ним, ведь уже давно пора было подкрепить силы, но тот неожиданно направился к двухэтажному чайному домику с высоким резным крыльцом.