Текст книги "Стратагемы заговорщика (СИ)"

Автор книги: Тимофей Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

"Ты из детей грома?" – разобрала она вопрос.

Илана слышала, что восставшие рабы называют себя "Детьми Громовержца" в честь своего грозного божества. Ответить утвердительно было бы легче всего, но потом придётся объясняться. Если не с этим каторжником, так с его друзьями на берегу, если удастся их найти. И разговор этот – Илана не сомневалась – не будет приятным. Поколебавшись, она сложила пальцы в фигуру отрицания.

"Кто тогда?"

На этот вопрос нелегко было найти быстрый ответ. Девушка задумчиво посмотрела на реку. В сезон дождей вода была особенно мутной, у её поверхности цвели зелёные и бурые водоросли. Гребные колёса баржи поднимали тучи брызг, взбивая светло-зелёную пену. С обеих сторон от судна оплетённые лианами деревья подступали вплотную к воде, их воздушные корни торчали вверх как наконечники копий. Илана чувствовала себя лягушкой, осторожно плывущей среди водорослей. Одно лишнее движение, и цапля выхватит тебя из воды. Убедившись, что все заняты своими делами, она сплела руки на коленях в сложном жесте "беглец".

"Я слежу за тобой", – снова ответил мохнатый.

Это уже было очень много для первого раза. Илана не была настолько наивной, чтобы думать, будто каторжники только и ждут, чтобы их освободил таинственный незнакомец. В отличие от несчастных, запертых в трюме, толкатели ворота были частью палубной команды. Да, ржавые цепи накрепко связывали их с рычагами, им не давали сходить на берег и бродить по кораблю когда вздумается. Но кок кормил их из одного котла с матросами, а капитан выдавал одежду немногим хуже той, в которой они работали на полях до того, как попали на баржу. Для нерадивых у надсмотрщиков всегда были наготове плеть и меч, но никто не бьёт без причины вола, тянущего борону.

То, что среди толкателей оказался строптивый островитянин, было огромной удачей для беглянки. По правде говоря, её первоначальный план выпустить запертых в трюме не выдерживал никакой критики. Те люди слишком истощены и забиты, чтобы справиться с пятью крепкими солдатами и шестью проворными матросами. Даже если бы Илане удалось бросить в бобовую похлёбку несколько сонных или слабительных листьев, шансы пережить этот бунт были невелики. Поэтому ей следовало либо сговориться с мохнатым, либо тихо доплыть до Белой Крепости, а оттуда двинуться вверх по Гремящей к Толону. Беспокоила только остановка на острове Гэрэл, но Илана надеялась, что никто не будет искать беглую дочь еретика в сердце владений Ордена Стражей.

Ставший в одночасье совсем чужим Бириистэн остался далеко за кормой. Баржа вошла в дельту Великой Реки – огромную топкую низину, в которой бесчисленные рукава реки петляли вокруг заросших джунглями островов, переплетаясь подобно корням векового дерева. То здесь, то там виднелись илистые отмели, на которых грелись в лучах заходящего солнца крокодилы-рыболовы, время от времени разевая свои похожие на зазубренные щипцы пасти.

Когда солнце скрылось за горизонтом, боцман сыграл отбой. Матросы бросили якорь и зажгли фонари, чтобы другие суда в темноте не напоролись на баржу. Надзиратели проводили каторжников по одному в гальюн и снова приковали к рычагам. Мохнатого отстёгивать не стали, а вместо этого заставили одного из товарищей по несчастью подать ему ночной горшок. После этого двое солдат остались дежурить, а остальные улеглись на палубе, прикрывшись грубыми циновками. Илане кое-как удалось свить из каната подобие гнезда, но твёрдые доски впивались в спину, а ненасытные комары противно зудели у самого лица. Наконец, усталость взяла своё, и беглянка провалилась в сон.

Когда сырость и холод вырвали беглянку из забытья, ей показалось, что не прошло и получаса. От поверхности реки поднимался густой туман, в котором терялись фигуры часовых. Илана заворочалась, зябко кутаясь в рыбацкий плащ. Кто-то из матросов храпел, из чащи леса ему вторили древесные жабы. Беглянка отвернулась к борту, но туман не давал заснуть. Она села, и тут же поймала настороженный взгляд мохнатого. Воин лежал в десяти шагах от неё, неуклюже сложив скованные руки. Струйки тумана обтекали его, почти скрывая из виду двух других каторжников. Мохнатый пошевелил пальцами ног, почти такими же длинными и цепкими, как на руках.

"Кто научил тебя рисунку и песни?" – спрашивали его жесты.

Не опасаясь взгляда надсмотрщиков, Илана перешла от жестов-слов к жестам-звукам.

"Друг и наставник. Его звали Высокий Пятый с острова Драконьего Когтя".

"Нет такого острова".

"Вы зовете его Уутапийоа".

"Племя каменной пальмы. Хорошие охотники, но слабые воины. Чего тебе нужно?"

"Я ищу детей грома. Говорят, они принимают людей".

"Плохой выбор для этого – лодка работорговцев".

"Может, дети грома захватят её?"

"Захватят – оставят жить только рабов. Но если освободишь нас раньше – боя не будет".

"Как мне знать, что вы меня не убьёте, если освобожу?"

"Ты правда лекарь?"

"Правда".

"Глупо убивать лекаря".

"Хорошо. У кого ключ от кандалов?"

"У толстяка. Добудь его – дальше дело за нами. Только не суетись".

"Ждите".

Туман перешёл в дождь, сначала мелкий, а потом всё более сильный. Разбуженные матросы с проклятиями принялись вычерпывать воду из зловонного трюма. Боцман, чтобы не терять времени, дал свисток к отплытию. Снова забил барабан и завертелись гребные колёса. Дождь лил до полудня, затем перестал на несколько часов и припустил снова. Помощник казначея в этот день на палубе не появлялся. Пользуясь этим, Илана укрылась от дождя под его тентом, напряжённо размышляя, как добраться до ключа. Для этого нужно было попасть в каюту, но дверь в неё была либо заперта либо хорошо охранялась. Нужно было сделать так, чтобы хозяин сам пригласил её внутрь. В учёном собеседнике пожилой шаман явно не нуждался, да и на здоровье пока не жаловался. Вот этим "пока" и стоило заняться.

Шанс представился через день. Плоскодонное судно осторожно ползло вдоль стены леса, огибая бесчисленные островки. Четыре матроса постоянно ощупывали дно шестами, опасаясь блуждающих мелей. Боцман постоянно играл на своей дудке, заставляя барабанщика менять темп. Быстрее – медленнее – снова быстрее. Несколько раз он командовал полный стоп. Каторжники перехватывали рычаги и начинали что есть силы толкать ворот в обратном направлении, уводя судно с отмели.

Когда они обошли очередной островок, густо поросший съедобным тростником, Илана увидела посреди реки странный камень. Зеленовато-серый валун был похож на остроконечный воинский шлем, только ребристый как тыква. Пять впадин пролегало от вершины к подножию камня так, что с высоты птичьего полёта он должен был казаться пятилучевой морской звездой или цветком с пятью лепестками. На бугристой поверхности камня наросли морские водоросли, кое-где виднелись похожие на морщины трещины. Беглянка решила было, что валун венчал какую-нибудь памятную колонну древних, но, когда судно подошло поближе, камень вдруг заворочался. Из-под купола, как из-под панциря улитки, показалось несколько круглых глаз на гибких стебельках.

– Живой камень! – крикнул кто-то.

Пожилой шаман побледнел, выронил трубку и сложил руки в жесте изгнания злых духов.

– Убейте его! – закричал он. – Стреляйте немедленно!

Стражники защёлкали затворами, а помощник казначея ринулся в каюту, оставив под тентом свою шкатулку с табаком. Первая пуля ушла в лесную чащу, вспугнув стаю сине-алых вака. Птицы закружились над деревьями, возмущённо вопя на весь лес. Чудовище встало на дыбы, грозя барже двумя острыми ороговевшими конечностями. Ещё одна пуля зацепила купол, но только отбила с него роговую бляшку. Гибкое щупальце высунулось из-под брюха живого камня и ловким движением метнуло в добдобов увесистый ком грязи.

Илана никогда прежде не видела живых камней, и ей стоило немалых усилий стряхнуть с себя восторженное оцепенение. Пользуясь общей сумятицей, она всыпала в шкатулку шамана немного листьев алой камнеломки. Раздалось ещё два выстрела. Живой камень издал клокочущий звук, как будто у него в утробе быстро застучал собственный барабан, и с шумом ушёл на глубину. Мелькнули мощные ласты, покрытые серой и морщинистой, как у слона, кожей.

– Кажется, попал, – неуверенно сказал один из стрелков.

– Коротковат огнеплюишко, – пожаловался второй. – Против эдакой бестии длинный мушкет нужон, как у крыс гарнизонных. А это – так, попугать.

– Как бы он нас клыком своим не попугал, – фыркнул кто-то из матросов. – Говорят, как махнёт – и человека надвое.

– Только с тех пор как горцы придумали мушкет дураков нет больше к ним вплотную лезть, – лениво заметил боцман. – И они к нам теперь не суются. А то прадед мой рассказывал, что под самым Бириистэном и выше полно их было. Копали себе ямы на берегу и сидели в них на яйцах что твои квочки. Ни тростника нарвать, ни рыбы наловить.

– Уб-били демона? – дрожащим голосом спросил шаман, высовываясь из каюты.

– Куда там… – буркнул боцман. – Ушёл!

– Храни нас Стальной Феникс! – вздохнул помощник казначея. – Зловещее это знамение! Крутите ворот усерднее, нужно скорее убираться отсюда!

Забрав трубку и шкатулку с табаком, он скрылся в каюте. Через некоторое время оттуда послышались песнопения.

– И то верно, – вздохнул стражник. – Злой у него глаз, у живого камня-то! Как посмотришь ему в зрачок его кривой, так сразу дураком и сделаешься!

– То-то ты заместо в его целиться, всё отворачивался! – гоготнул один из каторжников.

– Молчи, шкура, али батога захотел?! – рассердился неудачливый стрелок.

Илана терпеливо ждала, когда толстый шаман хорошенько накурится камнеломки. Ждать пришлось часа два или три, а затем шаман громко постучал в стену каюты. Боцман зашёл внутрь, а через минуту вышел и позвал беглянку.

– Эй, лекарь! Господин Иртя тебя кличет!

В маленьком тесном помещении было почти нечем дышать от дымящихся благовоний. Первым порывом Иланы было распахнуть настежь дверь и окошки, но это помешало бы её плану. Толстый шаман полулежал на подушках, уложенных поверх большого сундука. На его покрытом испариной лбу ароматным маслом были начертаны охранные символы.

– Похоже, не уберёгся я от дурного глаза этого чудовища, билгор Санджар, – слабым голосом пожаловался он. – Голова раскалывается и всё тело ломит.

Половиной работы знатока внутренней гармонии, наиболее долгой и утомительной, была борьба не с болезнью, а с суевериями и дурными привычками больных. И больные за эту работу нередко платили чёрной неблагодарностью, привечая и одаривая тех врачей, кто хорошо разбирался в характерах пациентов и умел искусно потакать их капризам, укутывая это покрывалом мистерии. Илане глубоко претило такое шарлатанство, но на кону стояла её жизнь и свобода.

– Головная боль – благой знак борьбы между Вашим духом-защитником и чарами живого камня, билгор, – вкрадчиво сказала она. – Нам нужно лишь помочь защитнику одержать верх.

– Я усердно читал молитвы задержания и возжёг лучшие благовония, но стало только хуже, – всхлипнул Иртя. – Не надо было соглашаться на это плавание, лучше бы меня лишили должности…

– Я вижу, что билгор имеет особые причины бояться живых камней, – уверенно сказала беглянка. – Прошу Вас, мудрейший соратник, не скрывать их, чтобы я знал, где нарушена гармония жизненных потоков.

Старый шаман горько вздохнул.

– Мой предок в десятом колене, благородный Дондов, женился на девушке с побережья вопреки воле родителей. Вместе с её кровью вошло в наш род проклятие живых камней. Не было поколения, в котором злые духи не умерщвляли и не лишали разума кого-то из детей. Никто из моих предков не достиг высот в служении Смотрящему-в-ночь, и я не исключение. Когда гранильщики моего сургуля определили меня в Белую Крепость я радовался, что превзошёл своего отца. Но грешная эта радость вскоре померкла. Наставник внутренней гармонии из крепости, читая мои ладони, определил, что мне следует держаться вдали от моря и живых камней. Но вот я здесь. Как мог я, несчастный, убежать от родового проклятия? О, если бы мне удалось хотя бы умертвить чудовище…

– Дело Ваше очень серьёзное, билгор, – нахмурилась Илана. – Но нет такого проклятия, от которого бы не мог избавить Последний Судья. Но чтобы он ответил на наш призыв, следует привести в порядок внешнее.

– Да, да… Как вовне, так и внутри, я знаю. Но что я сделал не так?

– Вы лежите в восточной части каюты. Это предел Крокодила-рыболова, милостивого проводника усопших. Как бы ни был силён Хранитель востока, его силы и умения слишком специфичны, чтобы помочь Вам исцелиться. Следует перенести постель в центр, в точку равновесия стихий, где проявляется мудрость Дракона.

Шаман с жалобным кряхтением поднялся и переполз на середину комнаты. Илана перенесла туда его подушки и помогла толстяку устроиться удобнее. В сердце её вонзился зазубренный шип жалости. Готовя бунт, она обрекала старого помощника казначея на верную смерть, а убивать легко только чудовищ. Иртя же был, как она теперь видела, таким же несчастным, запертым в темнице собственного разума, скованным цепями суеверий, опутывающих всех подданных Смотрящего-в-ночь подобно стальной паутине. Но врач не может исцелить всех, и некоторых он обязан обречь на смерть в одиночестве, чтобы не заразились другие.

Илана расставила курительницы по сторонам света и протянула шаману сонную пилюлю.

– Растерянный дух человека мечется беспорядочно, мешая великим хранителям исцелить себя, – назидательно произнесла она. – Поэтому, чтобы помочь Дракону, Вам следует погрузиться в целебный транс. Эта пилюля утишит боль. Проглотите её и сконцентрируйтесь на плеске волн и скрипах судна, затем – на своём дыхании. Я же напишу и сожгу прошение Великому Судье. Где у Вас бумага и кисть?

– В верхнем ящике стола, – ответил шаман. – Вот ключ.

Он снял с шеи маленький ключ на засаленной верёвке и протянул беглянке. Та почтительно приняла его обеими руками и, достав из ящика бумагу, принялась писать, ожидая, когда подействует снадобье. Она едва сама не потеряла сознание от духоты, когда Иртя, наконец, заснул. Быстро осмотревшись, Илана отомкнула все ящики письменного стола. В среднем лежало несколько денежных щепок, статуэтка Стального Феникса и бумажный веер. В нижнем – карманный огнеплюй и бронзовый ключ побольше. Этот ключ был слишком изящным, чтобы отпирать кандалы. Скорее, он подходил к сундуку, с которого беглянка предусмотрительно прогнала старика. Убедившись, что шаман крепко спит, а боцман занят греблей, Илана отомкнула сундук. Внутри лежал чистый кафтан и пара шаровар, печатная копия "Завещания Первого", несколько тяжёлых связок васанговых дощечек и, наконец, грубый стальной ключ. Спрятав его в рукаве, беглянка аккуратно уложила всё на место и заперла сундук. Уходя, она всё-таки открыла окошки, пустив внутрь сырой речной воздух. Пусть у старика хотя бы голова пройдёт напоследок.

Ночью снова поднялся туман. Подкравшись к мохнатому, Илана вынула из ящика горшочек с конопляным маслом и тщательно пролила замок. Несмотря на это звук провернувшегося ключа показался ей громким как выстрел. Беглянка затравленно оглянулась, но часовые оставались на своих местах. Воин-островитянин медленно, стараясь не греметь, протащил цепь через проушину оков. Его руки оставались скованы вместе, но теперь его ничто не привязывало к рычагу. Бесшумно, как серая тень мохнатый метнулся к ближайшему часовому. Раздался тихий хруст, и человек мешком осел на палубу. Островитянин ловко подхватил выпавший из рук стражника огнеплюй. Стараясь ступать как можно тише, Илана подкралась к телу. Поменявшись с убитым шляпами, она встала на его место, сжимая в дрожащих руках мушкет. Стальной раструб огнеплюя был мокрым и скользким от росы.

Второй стражник успел вскрикнуть, но тут же получил стальным браслетом в висок и рухнул за борт.

– Тревога! – завопил, просыпаясь, кто-то из матросов.

Боцман вскочил, выхватывая из-за пояса кривую саблю. Илана стиснула зубы, направила раструб огнеплюя ему в спину и нажала на спуск. Ничего не произошло.

– Побег! – рявкнул боцман. – Держи его!

Надсмотрщики бросились на мохнатого, но тот увернулся от них, гортанно улюлюкая. Один из каторжников подставил ближайшему надсмотрщику подножку, и тот растянулся на палубе. Илана, чудом вспомнив наставления отца, сорвала с пояса убитого стражника один из флаконов с порохом и начала насыпать его на полку.

– Стреляй, чего телишься! – развернулся к ней боцман, и сразу заметил подмену. – А, лисица!

Беглянка снова нажала на спуск. Огнеплюй рявкнул, едва не разорвавшись у неё в руках. Огнём от затравочного пороха ожгло руку. Боцман с воплем рухнул за борт.

– Всем стоять! – звонко крикнула Илана. – Ни с места, если вам дорога жизнь!

Лишившиеся предводителя матросы растерянно замерли, а освободившиеся каторжники уже похватали оружие стражников. Бунт на корабле окончился успехом, но какая участь теперь ждала его организатора?

[1] "Песня о седьмой луне" из китайской классической "Книги песен и гимнов", перевод А. Штукина.

Стратагема 5. Запутывая клубок, не оставлять свободных концов

Дым из серебряных курительниц поднимался к потолку, скрывая старинные росписи крепостного святилища. От благовоний щипало ноздри, но знаток церемоний всё равно ощущал запах крови, пропитавшей его кафтан и парадное одеяние Дамдина. Перед сожжением покойника полагалось одеть в чистое, но Тукуур так и не смог открыть странный сундук прорицателя.

– Ныне дух твой освобождается от оков тела, – бормотал он, поливая убитого лампадным маслом, – омытый чистейшим елеем в знак достоинства…

Знаток церемоний тяжело вздохнул и поставил кувшин на столик для приношений. Кем был для Тукуура этот человек, которого он готовил к кремации бережно, как умершего родственника? За последний… День? Час? Когда он успел привязаться к столичному чиновнику? Не был ли Улагай Дамдин злым врагом его возлюбленной и первого плавильщика, которого он ещё вчера называл духовным наставником? "Нет, это была только ошибка следствия. Чудовищная оплошность, которую нам удалось исправить", – эта мысль тёплым туманом укутала тлеющие угольки тревоги, но те не спешили гаснуть. Удалось исправить? Где сейчас Илана? Успел ли кто-то разослать её портрет на сторожевые заставы? Успел ли Дамдин отменить приказ? Всем этим придётся заняться Тукууру после кремации. Но прежде всего, важнее всего – последняя воля убитого. "Найди её". Где и как младшему знатоку церемоний, ставшему посланником Прозорливого только по имени, искать загадочную сестру Иланы? У него не было ни знаний, ни влияния дворцового прорицателя, а солдаты – он хорошо это чувствовал – подчинялись ему только от безысходности да из страха перед болотным огнём. Даже помощник прорицателя Цэрэн, похоже, был обижен тем, что Дамдин назвал своим преемником не его. Почему прорицатель так поступил?

Тукуур задумчиво потёр левое плечо. За дверью нетерпеливо топтались солдаты, готовые отнести тело на большой костёр, сложенный во дворе крепости. Ритуал прощания был завершён, но знаток церемоний медлил, чувствуя, что упустил что-то очень важное.

– Ты обещал направить меня, – прошептал он, гладя изображение Дракона на обереге посланника. – Сейчас я нуждаюсь в этом больше всего.

Плечо слегка саднило, как будто по нему не так давно ударили палкой. Может, так и произошло? Зря он, канцелярский служащий, полез на баррикады… Только, если его достали палицей, почему цела кость? Ведь боль была… Боль была всепоглощающей, как будто тысячи игл вонзились в его тело. Сердце бешено билось, голова раскалывалась на части. Грудь горела, а ноги сковал мертвящий холод. Казалось, пытка не закончится, но забвение пришло как тёплое ватное одеяло, как благовонный дым курительниц…

– Вы слышали когда-нибудь о незримых веригах? – спросил Дамдин.

Тукуур в ужасе оглянулся, но тело прорицателя лежало неподвижно, только кровь ещё сочилась из-под давящей повязки на шее. Болотный огонь подлетел к нему и закачался в воздухе, переливаясь жёлтым и красным. Угольки тревоги в сердце знатока церемоний разгорелись с новой силой, разгоняя туман забвения. Из потаённых глубин памяти пытались прорваться какие-то образы, но Тукуур различал только чувства. Страх, обиду, бессильный гнев. Запах плесени и гнилой соломы. "Вы слышали о незримых веригах?" Голос Дамдина поблек от времени, и теперь знаток церемоний понял, что он звучит у него в голове. Наваждение? Безумие? Обрывки памяти? Что такое незримые вериги? Тысячи игл, жар, озноб, воодушевление, преданность. Уверенность.

Тукуур подошёл к телу и решительно закатал правый рукав прорицателя. Сфера мигнула ярко-зелёным, подбадривая его. Обмакнув палец в кровь Дамдина, знаток церемоний написал на его плече странный знак, не похожий ни на символы летящего письма, ни на священные знаки шаманов. Откуда он знал его?

Узкая полоска кожи прорицателя медленно побледнела. Из смуглой она стала бледно-жёлтой, затем серебристо-серой и чешуйчатой как шкура ящерицы или змеи. Тукуур потянул за неё, и полоска легко отслоилась, обнажив покрытую свежими порезами кожу прорицателя.

"…я получил свою ленту раньше срока…" – всплыло эхо утерянного воспоминания.

– Вот, значит, как это работает, – обречённо пробормотал Тукуур.

Несколько долгих минут он неприязненно глядел на кожаную ленту, затем глубоко вздохнул и отошёл в дальний угол. Крепко закусив скрученную тряпку, он закатал правый рукав и приложил полоску к руке чуть ниже плечевого сустава. Лента напряглась и обвилась вокруг руки шамана, впиваясь в кожу тысячей невидимых шипов. Боль вернулась, выжимая рык из груди и слёз из глаз, а вместе с ней нахлынули воспоминания, но не те, которых ждал Тукуур.

Он стоял в тюремном коридоре, гневно глядя в бессмысленные глаза стражников. За его спиной в грязной камере лежал труп важного свидетеля и останки ядовитой сколопендры. Кто посмел вырвать у него из рук нить, ведущую к главе секты Безликого? Как распознать умелого убийцу среди десятка болванов?

Боль утихла, и вместе с ней померкло видение. Только разрозненные образы, словно светлячки в ночи, некоторое время вспыхивали и гасли перед внутренним взором знатока церемоний. Лица, которых он не знал, слова, которых не произносил. Светящаяся сфера висела перед ним, и он чувствовал её беспокойство как слабые толчки или щелчки летучей мыши. Маленький дух, запертый внутри, был любопытен, но пуглив. Его целью было искать новое и рассказывать об этом своему хозяину, но вот уже несколько столетий болотный огонь не мог найти того, кто понимал бы его сбивчивую речь. Это приводило духа в отчаяние, и он настойчиво стучался в разум Тукуура, посылая ему ощущения и образы, которые тот, увы, тоже не мог разобрать. Шаман сошёл бы с ума от этого шума, если бы между ним и маленьким духом не стояло что-то большее. Оно успокаивало болотный огонёк, заглушая его писк, и даря знатоку церемоний спокойную уверенность. "Я вижу тебя", – уверяло нечто, – "и ты научишься видеть больше".

В дверь настойчиво постучали.

– Господин Тукуур! С Вами всё в порядке? – окликнул его из-за двери один из солдат.

Огромным усилием воли шаман вырвал себя из плена грёз и встал, опираясь на стену.

– Дракон свершил свой суд! – хрипло провозгласил он. – Вы можете войти!

Солдаты по одному вошли в святилище, с опаской поглядывая на болотный огонь. Сфера беззвучно чирикнула, её импульс болезненным зудом отдался в плечах и шее. Тукуур поморщился. Солдаты нерешительно переминались с ноги на ногу. Один из них бросил быстрый взгляд на закатанный рукав Дамдина, мимолётная тень пробежала по его лицу. Укорив себя за неосторожность, знаток церемоний быстро подошёл к телу и расправил рукав.

– Несите! – приказал он.

Солдаты подхватили носилки с телом и, печатая шаг, направились к выходу из часовни.

Снаружи опять собирались тучи, и все спешили закончить с кремацией до того, как пойдёт ливень. Максар в церемониальной броне, украшенной фигурами духов-хранителей, стоял возле высокой груды дров и хвороста, держа наготове просмолённый факел. Два служителя поддерживали огонь в большой жаровне. Поодаль выстроились солдаты гарнизона в светло-серых халатах и лакированных конических шляпах со стальными набойками.

– Тот, чей дух стелился по земле, предан будет земле, – нараспев произнёс Тукуур. – Тот же, чей дух горел, устремляясь ввысь, поплывёт на огненной ладье по реке душ в обитель Последнего Судьи. Оставь же тяготы среднего мира, Улагай Дамдин, посланник Прозорливого! Воспари выше облаков и встань рядом с верными слугами Лазурного Дракона, судьи Трёх Миров!

Солдаты переложили тело из носилок в грубое подобие лодки, стоящее наверху поленницы. Дзамэ Максар зажёг факел от жаровни и, обойдя тело против часовой стрелки, поджёг костёр с четырёх сторон. С треском занялся хворост, ярко вспыхнул пропитанный маслом кафтан прорицателя. Пламя загудело, волны жара накатывали на собравшихся как круги от брошенного в воду камня.

Когда тело Дамдина полностью скрылось в языках пламени, Максар коротко приказал воинам расходиться и подошёл к Тукууру.

– На твоём месте я бы послал солдат за своими родителями, пока до них не добрались слуги Токты, – хмуро сказал он.

– Я пойду с отрядом, – согласно кивнул знаток церемоний.

– Нет! – отрезал Максар. – Ты теперь – главная цель и для заговорщиков, и для тех, кто винит тебя в смерти законоучителя. А ещё ты – наше знамя, поэтому я не могу позволить тебе рисковать, покидая стены крепости.

– Значит, ты полагаешь, что внутри них я в безопасности? – раздражённо осведомился Тукуур. – Ты выяснил, кто принёс пленнику огненную сколопендру?

В глазах воина мелькнул суеверный страх, быстро сменившись досадой.

– Ты-то откуда об этом знаешь? – недовольно спросил он.

– Я – лишь глиняный горшок, – ответил шаман словами молитвы. – Но даже такой низкий сосуд способен удержать силу, переданную учителем.

Максар помрачнел ещё больше.

– Тогда ты должен знать, что Дамдин, не удовлетворившись ответами Морь Эрдэни, приказал принести ему сколопендру позлее. Стражник отправился к знатоку истязаний и потребовал самую ядовитую многоножку. Тот выдал ему огненную чешуйницу. Скверная случайность, но случайность тем не менее.

– Неужели? – едко спросил Тукуур. – Зачем знатоку истязаний смертельно ядовитое членистоногое? Он ведь заведует пытками, а не казнями?

– Пыточный и палаческий арсенал хранится в одном месте, – безразлично пожал плечами Максар. – Так уж здесь повелось.

Знаток церемоний оторопело посмотрел на воина. Нахальный ответ товарища мог означать только одно: маски сброшены, и Тукуур во власти заговорщиков. А когда солдаты Максара доставят в крепость родителей Тукуура, юному шаману придётся выполнять всё, что ему прикажут.

– Если думать как ты, то каждый второй чиновник покажется сектантом, – проворчал Максар, поняв, что переусердствовал. – Представь, сколько нужно людей, чтобы всё время оказываться в нужном месте?

"Немного, если быть рядом с самого начала", – подумал знаток церемоний, вспомнив Кумаца.

– Наверное, ты прав, – осторожно ответил он вслух. – На меня просто слишком много свалилось, вот и шарахаюсь от каждой тени.

– Отдохни, – посоветовал ему воин. – А я приведу твоих стариков.

Он слегка дёрнулся, как будто хотел хлопнуть Тукуура по плечу, но тут же передумал. Боялся болотного огня или стыдился предательства? Тукуур покачал головой и пошёл в сторону комнат, которые раньше занимал Дамдин. Кумац, Максар, Холом. Арест Иланы, бой в порту, допрос Эрдэни, убийство Дамдина. Каждый из троих участвовал как минимум в трёх событиях. Максар – во всех четырёх. Знаток церемоний вспомнил удивлённый вскрик Кумаца, когда пуля Максара поразила его в грудь. Оба военных шамана были учениками и ставленниками Темир Буги, оба следовали намеченному плавильщиком плану. Но какова была его цель? "Ты наше знамя", – сказал Максар. С кем он собирался воевать? Вопросы теснились в голове Тукуура, а стены крепости давили на него, не давая сосредоточиться. Он должен бежать из этой западни и предупредить родителей об опасности. Но как выбраться из негостеприимных стен?

Поднявшись в комнату Дамдина, знаток церемоний устало сел на кушетку. Плечи болели, в голове клубился туман. Сильно хотелось спать, но Тукуур пока не мог позволить себе расслабиться. Блуждая по комнате рассеянным взглядом, он снова наткнулся на окованный металлом сундук прорицателя. Вместо замка в крышку была врезана серебряная пластина, украшенная гравировкой в виде снежинки. Обрывки воспоминаний Дамдина говорили, что к ней нужно прикоснуться, и… Что потом? Надеясь, что руки сами вспомнят, что делать, знаток церемоний подошёл к сундуку. Серебряная снежинка на ощупь была холодна как настоящий лёд. Касаясь её кончиками пальцев, Тукуур почувствовал, как отдаются в них удары его собственного сердца. Или это пластина пульсировала в том неслышном ритме, что пронизывал и связывал воедино все Три Мира?

Знаток церемоний закрыл глаза и вспомнил странный напев, который преследовал его в главном алтаре Святилища. Болотный огонь весело замигал, слова песни стали яснее, но их смысл так и остался за гранью понимания. Под пластиной что-то тихо щёлкнуло. Тукуур попытался приподнять крышку, и на этот раз она поддалась. Сверху лежал дорожный халат из грубой коричневой ткани. Под ним – несколько льняных рубах, часы-курительница и расшитый серебром парадный кафтан из тёмно-синей узорчатой парчи. Ниже – две связки клеймёных щепок, кинжал, три бритвы, зеркальце, набор кистей и тушечница. Наконец, под узорчатым шейным платком, растрёпанная накладная борода и шкатулка с белилами, румянами и прочими притираниями, какими гримируют себя шаманы перед ритуальными представлениями. Разложив всё на кровати, знаток церемоний с сомнением посмотрел на грим. Он не обладал ни навыками, ни самоуверенностью Дамдина, чтобы пройти незамеченным под носом у врагов. Но Тукуур не сомневался, что рано или поздно заговорщики всё равно заставят его выбирать между жизнью близких и верностью присяге. Так почему бы не подправить сценарий этого спектакля?

Шаман решительно подошёл к погасшей жаровне, взял из неё пригоршню золы и, смешав её с птичьим жиром и пальмовым маслом, начал натирать лоб и щёки. Закончив с мазью, знаток церемоний растрепал волосы и, смазав бороду древесной смолой, приклеил её к подбородку и подвязал на затылке, спрятав в волосах тонкие тесёмки. Его осунувшееся от бессонницы лицо с тёмными мешками под глазами оказалось хорошей основой для маскарада, но вот заляпанный кровью прорицателя кафтан никуда не годился. Подумав, Тукуур расправил дорожный халат Дамдина. Посланник Прозорливого был выше и крупнее Тукуура, но бедные горожане нередко носили одежду не по размеру. Накинув грубое одеяние, шаман вдруг почувствовал, как что-то упёрлось ему в бок. Ощупав ткань, он обнаружил потайной карман, в котором скрывался лакированный футляр для свитков. Внутри лежал перевязанный лазурной тесьмой документ, вокруг которого была обёрнута записка без подписи и печати, написанная мелким аккуратным почерком.