Текст книги "Стратагемы заговорщика (СИ)"

Автор книги: Тимофей Щербинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Тукуур развернул свидетельства о смерти.

– Темир Айяна покинула Средний мир вслед за своей матерью в седьмой месяц четвёртого года от двадцать второго возвращения Смотрящего-в-ночь. По милостивому разрешению законоучителя Бириистэна мать и дочь были преданы огню в один час, прах их помещён на кладбище соратников Прозорливого.

– Концы в воду, – хмыкнул страж.

– Вещи в потайной детской принадлежали девочке пяти или шести лет, – хмуро сказал знаток церемоний. – По-видимому, признаки проклятия проявились сразу после рождения, и нохор Буга спрятал дочь, солгав, будто она родилась мёртвой. А сожгли мертворождённое дитя какой-нибудь крестьянки, заплатив матери за молчание.

– Хорошо если так, – проворчал Холом.

За этой записью вполне могло скрываться ещё одно убийство, но спустя двадцать лет не стоило и пытаться раскрыть какие-то подробности.

Старший писарь безмолвно вынырнул из хранилища и положил перед ними ещё два свитка. Улан Холом выбрал один из них наугад. Это оказалась копия столичного циркуляра об изъятии некоторых комментариев к Завещанию Первого, в которых хранители традиций усмотрели ересь. На полях мелким почерком было выведено: скопировать и разослать для ознакомления всех провинциальных наставников. Тукуур пристально посмотрел на эту резолюцию и положил рядом с ней анонимную записку.

– Та же рука, – сказал он. – Только чья?

Холом закрыл глаза и до боли сжал кулаки. Такие указания для старшего писца мог оставить только правитель провинции или его первый помощник. И теперь, когда два образца почерка лежали рядом, страж понял, что всё это время он отрицал очевидное. Почерк этот был ему хорошо знаком. С годами он изменился, но характерные особенности были те же – старомодное начертание слога "ча" в виде гусиной лапки, а не крыла летучей мыши как принято сейчас, взлетающий силуэт птицы в признаке гласной "э"… Множество мелочей складывались в портрет человека, которого юный страж знал всю жизнь, и при этом, оказывается, не знал вовсе.

– Моего отца, – глухо сказал он. – Первого гранильщика Улан Баира.

Айсин Тукуур устало опустил плечи. Похоже, он хотел что-то сказать, но промолчал, сложив пальцы в жесте сочувствия. Холом скрипнул зубами.

– Я – рука Ордена, – зло прошипел он. – И я не дрогну!

Что бы сделал Тукуур, если бы его отец оказался предателем? Наверное, превратился бы в безвольную медузу. Семья была его позвоночным стержнем. Но Холома, к счастью, готовили к этому дню. Пусть его позвоночник надломлен, верность Ордену станет крабьим панцирем, сохраняющим разум и дух.

Страж внимательно рассмотрел оттиски пальцев баянгольского законоучителя на трёх документах. Как и следовало ожидать, на подорожной из сундука Дамдина и на циркуляре они совпадали.

– Где сейчас мудрейший Баир? – спросил Холом у писаря.

– Молится духам в главном алтаре, – высокопарно ответил тот.

– Самое время, – усмехнулся страж. – Пора и нам принести свои прошения Последнему Судье!

Когда они вышли из ворот сургуля, гвардейцев там уже не было. Приказав факельщикам быть начеку, Холом вынул из-за пояса боевые веера. Шаги стражников тонули в скрипе ночных цикад. В слабом свете масляных фонарей парковые деревья казались застывшими чудовищами. За ними высилась тёмная громада алтарного холма, освещённая изнутри ажурная беседка на его вершине казалась сплетённой из шёлкового кружева.

Улан Баир сидел на голом полу перед алтарным зеркалом. Когда Холом, Тукуур и двое факельщиков вошли в беседку, он плавно встал и повернулся к ним. Один из гвардейцев тут же вынырнул из тени за изваянием Стального Феникса и стал между гранильщиком и вошедшими.

– Радуйся, просвещённый Баир! – горько воскликнул Холом. – Ибо твой план почти удался!

Градоначальник сцепил руки на животе и уставился на сына совиным взглядом.

– Объяснись, – коротко бросил он.

– Я знаю, что ты укрыл в городе Темир Бугу и его жену-колдунью, которую он отбил у улюнских факельщиков и Улагай Дамдина, – зло ответил Холом. – Ты же, когда пришло время, заманил Дамдина в Бириистэн, прислав ему подлинную подорожную Буги. Ты же убедил законоучителя Токту в том, что Дамдин хочет отобрать у него трон. В самом деле, разве слов младшего плавильщика Кумаца могло быть достаточно, чтобы убедить правителя области? Ты же убедил Темир Бугу покончить с собой, чтобы заманить Дамдина в ловушку. Твои люди убили свидетеля Морь Эрдэни после того, как он обвинил Токту, чтобы он вдруг не изменил показаний. Твой слуга Кумац убил посланника Прозорливого, а твой слуга Максар хотел использовать его преемника чтобы развязать в городе смуту. Ты послал птиц на остров Гэрэл прося помощи, и помощь скоро прибудет, оставив Прибрежную Цитадель без охраны. Прекрасный план, отец, но тебе следовало также отравить меня, пока я был во власти твоего лекаря!

Улан Баир устало вздохнул, досадливо сморщив губы.

– Я возлагал на тебя большие надежды, сын, – процедил он. – Отдал тебя на воспитание лучшему мастеру Ордена. Закрыл глаза на то, что ты произвёл себя в свеченосцы после гибели Бадмы. Надеялся на твою помощь. А вместо этого ты притащил сюда эту марионетку столичного прорицателя, – гранильщик небрежно махнул рукой в сторону Тукуура. – И размахиваешь перед моим лицом нарисованными им бумагами. С его подачи винишь меня во всех бедах города. Такова твоя сыновняя почтительность?

Холом с шумом втянул воздух. "Чего ты хотел?!" – спросил он себя. – "Чтобы отец во всём признался?" Скорбь, обида и злость переполняли стража, грозя вырваться гибельным смерчем. "Да, хотел", – понял он. Хотел увидеть хоть какие-то эмоции, разбить проклятую маску. Но она была гораздо крепче. Выдохнув, Холом покачал головой.

– Мои доказательства точны, отец, – холодно сказал он. – Мастера, за уроки которых я должен быть тебе благодарен, увидят это. Именем Ордена…

– Не ты говоришь здесь от имени Ордена, – перебил его Баир.

Первый гранильщик поднял к небу палец, на котором сверкнул перстень с гербом Срединной Цитадели.

– Ты отправишься на суд мастеров, но не как обвинитель. Стража! Арестовать этих глупцов!

Холом раскрыл боевой веер. Краем глаза он заметил, как болотный огонь вылетел из-под полы халата Тукуура, заставив факельщиков попятиться, но гвардеец тут же нажал кнопку на рукояти своего жезла. Жезл издал неприятный гул, и сфера со стуком упала на пол. Страж попытался достать телохранителя веером, но тот змеёй перетёк ему за спину и легко ткнул в бок своим жезлом. Мир вспыхнул яркими красками и тут же погрузился во тьму.

**

Илана стояла на носу колёсной барки, пристально всматриваясь в затянутый иссиня-чёрными тучами горизонт. Позади неё протянулась заросшая джунглями линия побережья, изрезанная укрытыми от глаз заливами и бухточками, впереди раскинулось бесконечное свинцово-серое полотно Великого Океана. Где-то у размытой границы неба и воды пульсировал в ритме древних песен ярко-синий огонь древнего маяка на острове Гэрэл. Чуть ближе виднелись маленькие грязно-серые пятна, которые дочь плавильщика вначале приняла за облака. Опершись спиной о невысокую сигнальную мачту, Илана поднесла к глазу найденную в багаже шамана бронзовую подзорную трубу. Качество линз оставляло желать много лучшего, но даже они позволяли различить квадратную форму «облаков» и тёмные силуэты корпусов под ними.

– Паруса! – крикнула бунтовщица. – Пять или шесть джонок!

Ловкий Восьмой, которого команда выбрала новым капитаном, отозвался сложной трелью. Приятель мохнатого из людей-гребцов переложил руль на левый борт, бывшие каторжники и добровольцы из освобождённых рабов налегли на ворот гребного механизма. Барка медленно повернулась на восток и поползла вдоль лесистого побережья. Её низкий корпус пока терялся на фоне хмурого океана, но Илана была уверена, что у капитанов "Медовой Лозы" подзорные трубы отличного качества. Хотя у бунтовщиков была возможность заковать рабов обратно в цепи и сделать вид, что ничего не произошло, им совершенно не хотелось отвечать на вопросы орденских братьев и их карманных пиратов.

Повинуясь приказу капитана, рулевой ещё сильнее довернул судно к берегу. Теперь приливные волны подгоняли баржу, но наполненные попутным ветром паруса океанских джонок влекли их вперёд гораздо быстрее. Илана уже могла различить нарисованные на ткани гербы – лиану с резными листьями, обвившуюся вокруг священного обелиска. Семь тяжёлых трёхмачтовых джонок возглавляли флотилию, за ними словно выводок утят следовали мелкие сампаны и сигнальные шлюпки. Яркие флаги трепетали на мачтах, грозно глядели вперёд нарисованные на носах глаза. Армада держала курс на главный рукав дельты Великой Реки, по которому даже корабли с глубокой осадкой могли дойти до Бириистэна.

Гребная барка бунтовщиков изо всех сил пыталась уползти с дороги орденской флотилии, но, как и предполагала Илана, их заметили. Прогремел пушечный выстрел, приказывая барке лечь в дрейф. Над грот-мачтой головной джонки развернулось и заплескалось на ветру чёрное знамя с алым силуэтом древнего маяка. Мохнатый капитан, переваливаясь, подошёл к дочери плавильщика. "Твой выход", – показал он жестами. Беглянка, одетая в красно-коричневый кафтан одного из добдобов, кивнула.

– Эй, в трюме! – крикнула она. – Пристегнуть цепи!

Метнувшись в каюту старого шамана, Илана схватила знамя Белой Крепости и прицепила его к сигнальной мачте. Голубое полотнище с белыми воротами захлопало на ветру. Одномачтовый сампан отделился от армады и направился к колёсной барже. Небольшая пушка, установленная на его носу, смотрела прямо в борт судна бунтовщиков, а в средней части палубы выстроились вооружённые мушкетами факельщики. Когда корабль приблизился, матросы ловко развернули его борт к борту с баржей. Двое матросов перекинули на баржу швартовные канаты, а двое бывших каторжников поймали их и скрепили оба корабля вместе. Илана и трое бунтовщиков, одетых в кафтаны добдобов, выстроились у борта для встречи.

Дочь плавильщика бросила нервный взгляд на свою команду. Казавшееся ей чрезмерно жестоким решение Ловкого Восьмого бросить крокодилам всех, кто не захотел подписать пиратскую хартию, давало свои плоды. Теперь оставшиеся в живых матросы старого экипажа были связаны с бунтовщиками круговой порукой, но всегда мог найтись кто-нибудь, кто готов был пожертвовать собой из мести или ради справедливости. "По крайней мере, в трюме нет пленников", – подумала беглянка, глядя на мушкетёров Ордена.

Командир сампана в чёрном с жёлтой вышивкой кафтане шагнул на палубу баржи. Лже-добдобы почтительно прижали кулаки к груди.

– Что это за судно и куда вы направляетесь? – грозно осведомился орденский свеченосец.

– Барка "Правильное усердие" принадлежит военному казначею Белой Крепости, нохор! – доложила Илана. – Мы везём рабов для возведения нового храма во славу Хранителей четырёх сторон света в Байкуле.

– Кто командир?

– Я, господин. Морин Санджар, наставник алтарных хранителей.

– Больно молод ты для капитана, Санджар… – проворчал страж. – Когда вы покинули Бириистэн?

– Восемь дней назад, господин! – беглянка сильнее сжала кулаки, чтобы не дрожали пальцы.

Свеченосец недовольно покачал головой.

– Слышали там что-то необычное? Какие настроения в городе?

Илана задумалась. Когда барка покинула бириистэнский порт, никто не знал ни об убийстве её отца, ни, тем более, о её побеге. Что хочет знать этот человек?

– Город готовится к путешествию правителя на Великий Собор, – осторожно ответила она.

– Никаких признаков бунта? Недовольства властью?

– Нет, господин, – недоуменно ответила Илана.

– Ладно, – махнул рукой свеченосец. – Откройте трюм!

Беглянка подала добдобам знак, который подсмотрела у отца. Те удивлённо посмотрели на неё, но тут же бросились выполнять приказ стража. Илана мысленно обругала себя: бывшие каторжники не могли знать армейских жестов. А вот брат Ордена знал.

– Сменил серый кафтан на бордовый? – подозрительно прищурившись спросил он. – Почему?

– Это порадовало моих родителей, нохор, – быстро ответила беглянка. – Они очень хотели бы, чтобы в семье кто-то молился духам.

Страж понимающе усмехнулся. Признание "Санджара" могло означать, что он стремился к офицерскому званию, но так и не получил рекомендацию начальства. Повинуясь знаку свеченосца, трое факельщиков спустились в зловонный трюм. Через некоторое время они снова выбрались на палубу. Старший сложил пальцы в жесте "всё в порядке".

– Попутного ветра! – буркнул свеченосец.

Он ловко перемахнул через борт и подал знак отчаливать. Матросы Иланы отвязали швартовы и перебросили их обратно на сампан. Орденский кораблик развернул свой парус и устремился к основной флотилии. Проводив его взглядом, дочь плавильщика глубоко вздохнула и вытерла пот со лба.

– Волчья шерсть! – прошептала она.

– Что было нужно этим лисовым отродьям? – поинтересовался один из лже-добдобов.

– Провалиться мне, если я знаю, – пожала плечами беглянка. – Но если они идут в Бириистэн такой толпой, там должно было случиться что-то очень серьёзное.

Резко, как это бывает в сезон дождей, зарядил ливень. Бывших рабов снова расковали и поставили к ручным помпам, чтобы откачивать воду из вечно протекающего трюма. Барка медленно ползла вдоль берега, выискивая известные лишь мохнатому капитану ориентиры. На исходе дня между деревьями показалось устье небольшой речки, и Ловкий Восьмой приказал держать курс вверх по течению. Река извивалась между деревьями, а затем вдруг разлилась широким озером, посреди которого на якоре стояла крутобокая океанская джонка. На берегу горели костры, полуголые люди и косматые островитяне грузили в шлюпки тюки и ящики.

Мохнатый капитан раздул горловой мешок и затянул боевую песнь своего племени. С берега отозвались приветственными криками. Когда баржа подошла к берегу, многие оставили свою работу и побежали встречать вновь прибывших, но среди праздной толпы Илана заметила стрелков с мушкетами, державших их судно на прицеле. Один из них, худой и длинный мохнатый воин с заплетённой множеством косичек шерстью на груди, показался ей знакомым.

Когда баржа врезалась в мягкий прибрежный песок, дочь плавильщика сбросила на палубу тяжёлую форменную шляпу и спрыгнула в тёплую воду. Её плетёные сандалии тут же погрузились в жирный ил. С трудом выбравшись на берег, беглянка подождала, пока стрелки убедятся, что команда не представляет угрозы, а затем подошла к высокому воину. Для многих людей все островитяне были на одно лицо, и рабовладельцы зачастую заставляли их носить цветные метки на шерсти или номерные браслеты. Но могла ли Илана не узнать того, кто учил её лазать по деревьям?

Мохнатый воин нахмурился, глядя на человека в кафтане добдоба. Последний раз они виделись в Толоне двенадцать лет назад, и дочь плавильщика изменилась сильнее островитянина. Не ожидая, что он узнает её, Илана сложила пальцы в племенной жест, а затем в ещё один, особый, который знали только она и Айяна. Воин тяжело вздохнул и обнял её. От него пахло мокрой шерстью и кокосовым маслом.

"Ты здесь", – обречённо проворчал он.

– Ты не рад? – тихо спросила беглянка.

Старый воспитатель выпустил её из объятий и ответил жестами.

"Рад, но боюсь, что враги последуют за тобой. Тогда всё, что мы готовим здесь, в опасности".

"Что вы готовите?"

"Свободу. Крушение оков, терзающих наш народ. Падение Ордена".

Пальцы Иланы возбуждённо запорхали в воздухе.

"Весь флот Ордена ушёл в Бириистэн! Я не знаю, что там случилось, но оно отвлекло внимание и преследователей и стражей. Я видела дым над городом".

Высокий Пятый довольно рыкнул.

"Значит, наши сведения верны. Жертва твоего отца не была напрасной".

– Ты знал? – от изумления беглянка произнесла это вслух, но воин всё равно понял её.

"Да. Так должно было быть".

– Значит он… – голос Иланы дрогнул, и она сжала кулаки.

"Он не надеялся на прощение. Но сделал всё, чтобы ты спаслась"

Беглянка умолкла, глядя на мокрый песок. Горечь наполнила её сердце, но как могла она осуждать отца, когда сама клялась своим товарищам не жалеть ничего ради будущего страны и народа?

"Скажи мне", – сплела она руки в энергичном жесте. – "Что стало с моей сестрой? На самом деле?"

"Что заставляет тебя спрашивать?" – осторожно спросил Высокий Пятый.

"Отец и наш враг – оба дали понять, что Айяна жива. Если уж я послужила этому плану, то имею право знать".

"Жива", – подтвердил мохнатый. – "Но сказать больше – не в моей власти".

"В чьей же?"

"Только посланница Хора ответит тебе".

Воин указал на океанскую джонку. Погрузка завершилась, и матросы разворачивали малый парус, готовясь маневрировать в устье реки.

"Когда мы закончим на острове, ты сможешь встретиться с ней. Не раньше".

"Одной джонки не хватит, чтобы захватить остров!" – запротестовала Илана.

"Нас ждут друзья. Но… ты права. Я тоже считаю, что в плане есть изъян. И твоя баржа поможет нам его исправить".

Стратагема 6. Заманить на крышу и убрать лестницу

Тукуур пробирался по длинному коридору с полированными до зеркального блеска стенами, на которых плясали причудливые тени и странные сполохи. Страх опасности и чувство долга подгоняли его, но ноги не слушались, заплетались, цеплялись одна за другую, и ему приходилось ковылять, а порой даже неуклюже прыгать боком, как будто у него была всего одна нога. Знаток церемоний каким-то чудом удерживал равновесие, борясь с давящей болью в груди и правом боку. Он стремился вперёд и вверх, к мерцающему янтарному свету. Тот разгорался всё ярче, прогоняя тени, заставляя стены искриться, как будто в них были вплавлены крупинки золота. Чувствуя, что опаздывает, Тукуур рванулся вперёд и оказался на полу огромного зала, посреди которого мерцала и переливалась высокая колонна, похожая на древесный ствол, оплетённый множеством лиан. Мерный гул наполнял зал, как будто внутри колонны или, может быть, под её корнями билось гигантское сердце.

"Здесь я заперт", – услышал он голос Дракона и на мгновение снова почувствовал тяжесть янтарной массы, давящей со всех сторон.

– Как мне освободить тебя? – с трудом ворочая языком спросил шаман.

"Найди её", – ответил Последний Судья словами Дамдина, и видение стало меркнуть.

"Кого?!" – мысленно завопил Тукуур, усилием воли пытаясь удержать перед глазами зал с колонной.

Свет померк, и из тьмы появилась маска как у Морь Эрдэни, но с женским лицом, в котором было что-то от Иланы, но больше от её матери. "Скоро", – сказал Дракон, и маска рассыпалась серебряным дождём холодных капель. Они жалили кожу, затекали под одежду, и Тукуур, наконец, очнулся.

Он лежал ничком на деревянной палубе, привалившись к смотанному бухтой тросу. Скованные стальными кандалами ноги ужасно затекли, правая рука лежала как бесчувственная плеть, больно вдавливаясь в туловище. Кое-как напрягая мышцы, о существовании которых он до сих пор даже не подозревал, шаман перекатился на спину, больно ударившись затылком о что-то твёрдое. Над ним из высокой закопченной трубы вырывались клубы чёрного дыма, тяжёлым шлейфом уходя в серое утреннее небо. Моросил мелкий дождь. Его капли, смешиваясь с частичками сажи, покрывали халат знатока церемоний хаотичным рисунком из чёрных пятен. Палуба мерно дрожала, из недр корабля доносился мерный пульсирующий гул, который шаман слышал во сне.

Что произошло? Как он оказался на "Огненном буйволе"? Неужели отец смог спасти его из тюрьмы? Но почему тогда он до сих пор в оковах? Тукуур снова пошевелился, пытаясь сесть, но волна ударила в борт судна, и буксир сильно качнулся, швырнув шамана обратно на истёртые доски. Знаток церемоний больно ударился плечом и зашипел как кот.

– Уже очнулся? – весело спросил голос Максара. – Эй, Дагва! Ты, кажется, говорил, что от твоей чудо-дубинки они будут спать до самого острова?

Воин подошёл к Тукууру и, взяв его за плечо, прислонил к борту. Рядом, тоже в цепях, лежал без сознания Холом. Возле него с жезлом наготове замер гвардеец Токты. Услышав вопрос, он бросил на очнувшегося шамана злой и настороженный взгляд, но промолчал.

– Ну, так даже лучше, клянусь Песней, – хмыкнул воин, не дождавшись ответа. – Хоть потолкую со старым другом, а то от ваших постных физиономий совсем аппетит пропал.

Тукуур хмуро молчал, глядя на Максара. Последний раз он видел товарища таким довольным когда тот на спор проплыл от Рыбной слободы до нового форта через всю бириистэнскую гавань, но самого знатока церемоний события последних дней совсем не располагали к веселью. Видя, как на лице шамана сражаются обида, злость и страх, воин тоже немного помрачнел.

– Дуешься? – вздохнул он. – Понимаю. Мы с тобой прочли друг другу достаточно скверных стихов за чашкой тростникового вина, чтобы я рассказал тебе обо всём пораньше.

Тукуур неуверенно кивнул.

– Не думай, будто я считаю, что ты любишь законы больше, чем друзей, – проворчал Максар, – но ты был слишком правильным, чтобы хотелось тебя в это впутывать. А потом Дамдин нацепил на тебя свою пиявку и стало совсем поздно. Видел бы ты своё лицо там, в крепости! Бр-р! Но ничего, скоро посланница Хора избавит тебя от этой гадости, да и его заодно, – он махнул рукой в сторону Холома. – Старик Баир верит, что это вернёт ему сына, только я сомневаюсь. Дурень явно надел на себя поводок добровольно и, чего доброго, не захочет снимать. Крепкий якорь в бурю, яркий факел во тьме, и всё такое. Хотя, родись Холом девчонкой, светила бы ему одна дорога – в костёр! Ты – другое дело. Темир Буга был твоим наставником, Темир Аси вылечила твоего отца и многих других. Позволил бы факельщикам сжечь их дочурку?

– Не знаю, Максар, – грустно ответил Тукуур. – Меня готовили быть судьёй, и я взвешиваю: жизнь Айяны и жизни тех детей и матерей, что погибли в огне Нижнего города. Или жизни тех, кого она могла бы убить, пробудив древнее чудовище. Да, я хотел бы отменить закон ради близких людей, но этот закон возник не на пустом месте. Ты должен помнить, сколько бед принесли стране колдуны.

– Да, они хотят, чтобы мы в это верили, – согласно кивнул воин. – Но вспомни, что до Прозорливого певцы Хора правили речными городами. Просвещённые правители обучали чутких детей использовать свои таланты, и люди побережья почитали их как небесных заступников.

– Так, возможно, пишут их хроники, которые я не имел возможности читать, – возразил Тукуур. – Но ты должен знать, что хроники пишутся придворными льстецами, а страх перед могучим тираном не сразу отличишь от истинного почтения.

– Если бы только страх двигал ими, речное войско разбежалось бы когда погиб твой тёзка Тукур Толонский! Но люди джунглей сражались ещё одиннадцать лет и приняли власть Прозорливого только после того, как хамелеоны сожгли прибрежные города.

– Я – тёзка Толонского Чародея? – удивлённо переспросил шаман.

– Проклятие, Тукуур! – прорычал Максар. – Ты же знаток церемоний! Они что, не пускали тебя в Зал дождей и пыли? Я-то думал, что ты выбрал свою сторону, а ты, получается, и не знаешь толком ничего?

– Не то чтобы ничего, но, похоже, мы знаем разные вещи. Допустим, ты прав. Но с тех пор сменилось не меньше трёх поколений. Уже и колдунов почти не осталось, а вы вдруг решили вернуть Просвещённых. Не поздно ли?

– Не осталось, говоришь? У нас, может быть, и не осталось. Да только мир, дорогой друг, не заканчивается ни в горах, ни на берегу. Там, за океаном, другие земли, и из них приплывают чужие корабли, но Орден надел нам на голову мешок и заставляет считать всех вокруг врагами. Даже хамелеонов, с которыми, заметь, торгует. История проплывает мимо нас, а мы бросаем в неё с берега камешки и радуемся, когда чернокафтанные гладят нас за это по голове!

– Думаешь, заморские колдуны будут лучшими хозяевами? – холодно осведомился Тукуур.

– Много ли ты знаешь о них, чтобы судить? – парировал воин. – В их краю голос Хора звучит чисто и ясно – что может быть желанней?

– Я даже не знаю, что такое этот твой Хор!

Воин усмехнулся.

– Пусть об этом расскажет та, чью жизнь ты взвешивал. Или не расскажет, если твоя жизнь покажется ей недостаточно весомой. Думаю, это будет справедливо.

Максар отвернулся, вглядываясь в морскую даль. Гвардеец подошёл к нему, и Тукуур почувствовал лёгкое давление в плечах, как будто кто-то надавил пальцами на браслеты незримых вериг. Давление пропало, а потом опять появилось, и шаману почему-то пришёл на ум кот, подбирающийся к добыче.

– Пламя маяка становится ярче, – сказал бывший телохранитель Токты.

– Мы туда плывём? – спросил шаман. – На остров Гэрэл?

– Да, в одно из сердец трёхголовой орденской гидры. – с улыбкой кивнул Максар. – Но в логове тьмы нас ждёт путеводная звезда ярче тех, что светят с неба.

Воин слегка подался вперёд, вглядываясь в серую даль. Странные толчки-касания в плечах стали чаще, и шаман скорее угадал, чем заметил, как напрягся гвардеец, готовясь ткнуть Максара жезлом.

– Ард! – звучное горское слово оказалось весьма кстати. На речном диалекте Тукуур не успел бы произнести и первого слога слова "сзади".

Воин развернулся как отпущенная пружина, выбросив в лицо противнику правый кулак. Тот ловко отшагнул, но из рукава Максара вылетел нефритовый оберег Прозорливого и попал гвардейцу в глаз. Гвардеец опешил, и Максар тут же сгрёб его за шиворот. С резким "Ха!" воин ударил противника головой. Тот дёрнулся, но не выпустил жезл, и даже попытался ткнуть Максара в живот. Тот ушёл от атаки, не выпуская одежды гвардейца. Жезл скользнул по ноге воина. Максар побледнел и скрипнул зубами, но тут же обрушил тяжёлый кулак на спину врага. Тот резко вскрикнул, призывая на помощь. Из рубки выскочил второй гвардеец с арбалетом.

Видя, как он целится, Тукуур быстро оглянулся, ища, чем бы отвлечь стрелка. Его взгляд упал на нефритовый оберег. Он кинулся на палубу и успел накрыть пластину рукой, но было поздно. Звякнула тетива, и тяжёлый арбалетный болт вонзился в широкую спину Максара, швырнув его вперёд. К несчастью для первого гвардейца, он оказался между воином и бортом. Зарычав как раненый медведь, Максар обхватил своего врага, и вместе с ним рухнул в воду.

– Человек за бортом! – закричал стрелок.

Он бросился на помощь товарищу, но успел лишь увидеть, как гребное колесо с глухим стуком подмяло под себя оба тела. Волны окрасились кровью. Арбалетчик в сердцах выругался и с силой пнул Тукуура под рёбра.

– Ты за это заплатишь, пиявка! – прорычал он.

Воспользовавшись суматохой, Тукуур успел спрятать нефритовую пластину в рукав, и теперь только закрыл голову руками, ожидая новых ударов. К счастью, ярость стрелка пригасило появление начальника.

– Что случилось?! – рявкнул старший телохранитель.

– Предатель мёртв, старший брат, – понуро ответил стрелок. – Брат Дагва тоже.

Старший подскочил к борту. Некоторое время он вглядывался в волны, а потом мрачно опустил голову.

– Как это произошло? – тихо спросил он.

– Этот предупредил предателя, – арбалетчик указал на Тукуура. – Выбрал свою сторону.

– Ему не дано выбирать, – сухо возразил старший. – Вериги брата Холома и воля мастера Юкука определят его судьбу.

– У Холома отнимут вериги?

– Он теперь испытанный брат, и должен научиться ходить самостоятельно.

– Тогда почему я до сих пор в цепях? – неожиданно отчётливо спросил Улан Холом.

Братья Ордена резко повернулись к нему. Страж всё ещё лежал на палубе, не открывая глаз, но напряжённая поза выдавала готовность к обороне.

– Беда с этими жезлами, – пробормотал под нос стрелок.

– Так было нужно, чтобы обмануть главарей мятежа, – громко ответил старший брат. – Теперь они мертвы.

Предводитель стражей снял с пояса кольцо с двумя ключами и быстро расстегнул кандалы Холома, а затем сунул ему в руку какую-то склянку. Холом быстро откупорил её и, осторожно принюхавшись, закапал в каждый глаз несколько капель бесцветной жидкости. Поморгав, он с благодарной улыбкой кивнул старшему.

– Отец… – начал юный страж.

– Был всё это время рукой Ордена, ведущей их к гибели, – закончил за него старший брат. – Благодаря ему колдунья в наших руках.

– Значит, я обвинил его ложно, – удручённо опустил плечи Холом.

– Ты ошибался искренне и поставил большую семью выше малой, – бесстрастно, но слегка нараспев ответил старший брат. – Отец может гордиться тобой, как и ты им.

Страж неуверенно кивнул.

– Что теперь? – спросил он.

– Мастер-книгохранитель, полагаю, уже подчинил дух колдуньи. Ученик Дамдина отведёт её к Прозорливому, и ловушка захлопнется. Мастер Юкук, несомненно, захочет, чтобы ты принял в этом участие и заслужил посвящение в мистерии Ордена, так что крепись. Отдых на острове будет недолгим.

Улан Холом закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то далёкому. На его лбу появились тревожные морщины.

– Если будет вообще, – приглушённо произнёс юный страж. – Твои слова вселяют надежду, но внутренним ухом я слышу лишь боль и беду.

Тукуур отстранённо слушал разговор стражей. Угрозы и удары арбалетчика пробудили в нём липкий страх, но та часть его духа, которая стремилась сохранить достоинство даже в смерти, оказалась неожиданно сильной. Гнев на собственную глупость и бессилие прокатился по нему жаркой волной и схлынул, оставив только усталость. Усталость от постоянных ловушек, от собственной никчемности, от тревоги за родных, от опустошающего бессилия. Только что на его глазах без суда и должного ритуала убили человека, которого он называл другом. Да, Максар признался в заговоре и мятеже, но не признался ли только что предводитель орденских братьев в том, что Стражи знали о заговоре и ничего не сделали, чтобы его предотвратить? Более того, мятеж Темир Буги был лишь частью их плана, направленного против самого Прозорливого!

"Они хотят, чтобы я привёл к Нему скованную колдунью", – повторил про себя Тукуур. – "Для чего? Чтобы убить? Или выставить в глазах народа ложным провидцем, одержимым злыми духами?" Всё в нём протестовало против этого, но сможет ли шаман избавиться от воли мастера прибрежной Цитадели так же, как он сбросил иго Дамдина? Всё, что ему оставалось – молиться Последнему Судье, но Дракон уже помог ему однажды, и это дарило надежду. Пользуясь тем, что внимание стражей сосредоточено на Холоме, знаток церемоний прижался к борту и посмотрел вдаль на ярко-синюю звезду маяка. Огонь разгорался и угасал, и в темпе этих пульсаций шаман угадал старый мотив, которую пытался напеть ему болотный огонь. Тукуур не понимал слов и не был уверен в том, что в песне вообще были слова. Ритм пронизывал его, звучал в его сердце, вплетался в шум паровой машины, откликался эхом откуда-то из рубки, где – теперь знаток церемоний знал это – лежал в коробке его шар-спутник. Огонь маяка блеснул ярче обычного, и шаман ощутил резкий диссонирующий импульс, словно удар гонга или крик о помощи посреди стройного пения. Испуганный и настойчивый, этот импульс эхом отдавался в сердце Тукуура, пока откуда-то из глубины моря не пришёл отклик. В нём была холодная уверенность и безмолвный вопрос. "Где?" – спрашивал неведомый разум. Шаман испуганно открыл глаза, не зная, что ответить, но тут к нему подлетел арбалетчик и сильным ударом опрокинул знатока церемоний на палубу.