Текст книги "Выбрать свободное небо (СИ)"
Автор книги: Тереза Тур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)
Глава двадцать первая
– Я не понимаю тебя, – говорила между тем прекрасному сценаристу Терезе Ивановне Тур ее мама, Анна Яковлевна. – Не понимаю – и все!
Они смотрели интервью замечательного актера, начинающего режиссера и просто красавца Владимира Зубова. Тереза записала интервью на диск и теперь пересматривала, уже не в первый раз.
– Чего же ты не понимаешь, мама? – Тереза выключила звук.
– Зачем ты так поступила?
– С ним? – дочь кивнула в сторону телевизора, где Владимир открывал рот и ослепительно улыбался.
– И с ним тоже. Но, главным образом, с собой.
– Мама! – Тереза коснулась материнской руки. – Мама!! Посмотри на него!
Она перемотала запись и включила еще раз, практически с начала.
– Молодым актером? – прекрасные глаза блеснули, безукоризненные черты лица тронула улыбка. – Вы знаете, на сегодняшний момент, мне это льстит…
Тереза нажала на паузу.
– Что ты видишь? – настойчиво спросила она у матери.
Та пожала плечами:
– Не самого плохого человека. Которого ты, как я понимаю, обидела.
– Допустим. А что еще? – дочь требовательно всматривалась в ее глаза.
– Красивого, – недоумевая, к чему все это, добавила Анна Яковлевна. – Умного. Успешного.
– Почему вы все этого не видите? Он же не настоящий!
– Как это? – даже растерялась Анна Яковлевна.
– Он – актер! Сочетание своих ролей и имиджа, необходимого для продвижения проектов. Не больше!
– А весной?
– Весной ему была близка роль влюбленного. Влюбленного страстно и безнадежно. В недоступную женщину. Ему это было ново, интересно. А то, что он был убедителен в этой роли, – так это его профессия!
– Похоже, – печально покачала головой мать, – ты все-таки тронулась умом.
– Нет, мама… Я просто оттолкнула его раньше, чем перестала его интересовать. Почему ты качаешь головой?
– Боюсь, ты вписала реального человека в один из своих сценариев. Определила его поступки, мотивы. Возможно, в своей книжке ты бы не ошиблась. Ты там хозяйка, и все поступают так, как нужно тебе. Но это жизнь. Реальная. Настоящая. И я очень боюсь, что ты ошиблась.
– А может я просто-напросто просчитала, что будет дальше?
– Ты теперь мнишь себя Сивиллой? Предсказательницей будущего? Которая не ошибается и все знает наперед?
– Ну, подумай сама! Это же логично.
– Да что ты! – Анна Яковлевна всплеснула руками.
– Мам, мы с ним оба – холодные, замкнутые люди, которые заинтересовали друг друга из-за тех ощущений, которых раньше не испытывали. Его привлекли недоступность и короткое слово «Нет».
Я же была потрясена, с каким пылом он меня добивался. На тот период времени ему была интересна женщина, с которой можно еще и поговорить Меня – мужчина, который умеет заботиться. Так что получается, меня привлекло тепло, исходившее от него, а его – холод…
– Ты как сценарий проговариваешь… Красиво! – саркастически заметила Анна Яковлевна. – Напиши, получится превосходно. Вся страна будет рыдать… От сочувствия и восторга.
– Мама, он привлек меня от безысходности – больше ничего!
– И ты искренне в этот веришь? Тереза, опомнись! Люди не схемы твоего сценария. Не тщательно расписанная – как ты это называешь, – раскадровка твоей книги. Они больше, много больше!
– Возможно, ты и права, – дочь на секунду задумалась, – хотя, нет. Ты, безусловно, права. Но мне ближе мои схемы, мои сценарии, особенно в свете последних событий. И я не хочу никого рядом. Мне все еще душно с людьми.
– Значит, ты решила остаться одна?
– Да. По крайней мере, сейчас. Мама, я до сих пор, с самой больницы не могу общаться с людьми. Не могу, не хочу и не буду. Мне плохо с ними. Я могу терпеть чье-то общество, потому что не хочу обижать. Меня же хорошо воспитали… Но любой человек рядом – не обижайся, мама, – это слишком тяжело… Может быть, мне просто надо побыть одной? Опять уехать на дачу, где я просидела все лето. Писать себе книжки…
– Возможно… – прошептала мать. – Но это неправильно.
– Неправильно – да. Жестоко по отношению к Владимиру – допустим. Но пока я могу только так.
– Тереза, посмотри на меня. Я всю жизнь одна! Я слишком гордая, слишком честная, слишком сильная. Слишком правильная… И ты думаешь, это принесло мне счастье?
– Кстати говоря, а почему ты одна? Раз уж у нас пошел откровенный разговор. Может быть, расскажешь мне, наконец, кто мой отец?
– Тереза!
– Нет, правда, интересно, что у вас произошло?
– Ничего не произошло, кроме заурядности. Он был значительно старше. Занимал пост. Был давно женат… И была встреча. Вспышка страсти. Мы ведь не думали ни о себе, ни о ком другом. Мы любили… У нас была весна. Лето. Маленькая толика осени, – Анна Яковлевна вытерла слезы и замолчала.
Молчала и Тереза, начавшая вдруг понимать маму лучше. Маму, которая постоянно была на работе. Маму, которая раньше представлялась ей неприступной… Ее резкость. Ее колкость. Ее боль. И ее такая сильная, такая несчастная любовь, изломавшая всю жизнь…
– И что потом? – осмелилась спросить дочь.
– Потом? – Анна Яковлевна посмотрела на нее недоумевающе. – Потом я очнулась и спросила себя: «Зачем?» Мне девятнадцать лет. Я в положении. В отчаянии. Он женат, и все слишком неправильно…
– И что ты сделала?
– Да то же, что и ты! Я ушла от него и сделала это так, чтобы он сам меня отпустил. Глупость…
– Беременную? – живо заинтересовалась дочь.
– Да кто же ему об этом рассказал!
– Вот оно как… А дальше?
– Дальше… у него случился инфаркт. Никто не успел ничего сделать…
– И ты осталась одна?
– Осталась. Я не встретила никого лучше, чем он…
Мама ушла. Тереза осталась, одна со своими мыслями, как она и жаждала. Мысли. Тексты. Воспоминания. И отсутствие людей вокруг.
Был уже поздний вечер. Новая квартира. Пустота, в которой так покойно и уютно. Одиночество, которое лечило Терезу тем, что ей больше нечего и некого было терять… Одиночество, в котором не было любви, а следовательно, и боли.
Ей на самом деле было хорошо. Все, включая детей, оставили ее в покое. Все признали за ней такое право: побыть одной. Все, кроме ее матери.
И что за человек! Своими разговорами Анне Яковлевне удалось вывести Терезу из того тщательного лелеемого состояния, когда ничего не беспокоит, никто не нужен и ни на что нет нужды реагировать.
Тереза послонялась по пустой квартире. У Якова были очередные соревнования в Германии, в Берлине. Иван вопреки традиции полетел вместе с ним. Скорее всего, для того, чтобы не оставаться вдвоем с матерью, чье состояние пугало…
Может быть, действительно выйти к людям, посмотреть вокруг? Увидеть и принять тот факт, что вокруг живут: улыбаются, смеются, плачут? Ругаются, целуются… обвиняют и прощают… И все это не для того, чтобы заполнить черными буквами белые-белые листы бумаги, а просто так…
Тереза накинула куртку и вышла на улицу. После развода она сменила дом. Тот, на Васильевском острове, отошел к бывшему супругу. Она с облегчением восприняла материнское решение и с благодарностью тот факт, что с Александром можно теперь было общаться только через адвокатов – ни в коем случае не лицом к лицу. Другую квартиру, однокомнатную, возле собора, пришлось продать. Там жили воспоминания, от которых Тереза старалась избавиться.
Новая большая квартира находилась на улице Чайковского, в желтом симпатичном доме с башенкой. Жизнь понемногу налаживалась, выстраивалась. Сценарии и книги, популярность. Дети в десятом классе. Репетиторы для них. Все было, в сущности, неплохо, если бы не мама со своими душещипательными разговорами…
Тереза шла по направлению к Таврическому саду, решив прогуляться перед сном. Город окутали осенние сумерки, влажные, белесые, наполненные водой, словно глаза слезами. Стало промозгло. Тереза уже пожалела, что не осталась дома под уютным одеялом. Она повернула было обратно, но тут услышала его голос:
– Прошу вас!
Владимир открыл дверь ресторанчика перед какой-то очередной пассией, та вышла на улицу. Тереза сделала шаг назад, в туман. Потом еще и еще. Но не ушла, а стала с напряжением разглядывать мужчину и женщину, пытаясь понять для себя что-то важное.
Девочка была молоденькой и хорошенькой. Она не смущалась, не хихикала, а что-то негромко говорила ему, и у Владимира взгляд становился мягким, нежным…
– Ну, вот и славно, – сказала себе Тереза, когда пара ушла в другую сторону. – И нечего за него переживать. Все, как я и предсказывала. Все я сделала правильно. Глупо было бы поверить ему…
Она шла и улыбалась – спокойная, свободная, счастливая. И только дома поняла, что плакала всю дорогу…
Глава двадцать вторая
Владимир очень ждал этой встречи. Он хотел посмотреть Терезе в глаза. Вызвать смущение, еще лучше – неловкость, а в идеале – заставить ее сожалеть. И самое главное, самому понять, почему все так произошло. Может быть, именно этого ему не хватает, чтобы опять жить спокойно, а не назло ей…
Два дня назад в Питере, когда он выходил из ресторана с очередной девушкой, ему померещилась Тереза. Владимир так отчетливо видел ее, наблюдающую за ним из тумана, что ему стало не по себе. Еще больше его огорчила собственная реакция: он обрушил на бедную девушку, с которой познакомился накануне, такую волну нежности и страсти, что бедняжка и правда подумала, что это – любовь с первого взгляда… А он устраивал представление женщине, которой даже не было рядом. Которая ему лишь померещилась.
С этим надо было срочно что-то делать. Эту болезнь надо было лечить. Эту привязанность надо было истреблять. К сожалению, ее не удалось изничтожить с помощью мимолетных, быстротечных связей. Значит, надо придумать что-то еще. Пока он дозрел до мысли, что замечательно было бы довести Терезу до публичного скандала и посмотреть на нее – жалкую, неистово кричащую, в слезах… и на этом успокоиться.
Владимир приехал в Москву на пресс-конференцию, посвященную новому сериалу. Собирался излишне тщательно. Однако прибыл туда раньше времени, чего с ним давненько не происходило. Обычно он входил буквально на двенадцатом ударе часов – в этом был определенный шик.
В дверях Зубов столкнулся со Степой – вот кто всегда появлялся раньше всех, чтобы еще раз все просчитать, предусмотреть, проконтролировать.
– Здравствуй, дорогой мой! – поприветствовал директор по развитию медиахолдинга. – Здравствуй, самый мой дорогой актер!
Степан изучающе, любовно осмотрел Владимира, словно самую дорогую и породистую лошадь своей конюшни.
– И тебе доброго дня, Степа, – бодро поздоровался Зубов.
– Как-то ты необычайно рано, – с подозрением протянуло начальство, которое любило знать привычки и планы своих сотрудников. Не всех, конечно, а тех, в кого были вложены такие неслабые деньги.
– И пробок не попалось, – широко улыбнулся Владимир, – и перед высоким начальством решил прогнуться.
– Вот это правильно! – решил ему поверить Степан. – «Высокое начальство» прогибы любит и ценит… Так что это завсегда полезно. А пойдем-ка, друг Владимир, что-нибудь сожрем! А то я бегал-бегал… и все без обеда. А это, сам понимаешь, не полезно!
Владимир пожал плечами, выразил лицом легкое сочувствие и покорность судьбе.
– Все-таки ты, друг Владимир, крупный план держать умеешь лучше всех, – внимательно посмотрел на него начальник. – И эстетично получается, и мысль транслируешь. Именно ту, которую на данный момент хочешь донести до зрителя. А это замечательно! Так что пошли, будешь мне рассказывать, что там со Сталинградом.
– Наш Сталинград, Степа, наш! – на этот раз искренне улыбнулся Владимир.
– Ну, вот и хорошо. А теперь подробности. Расскажи мне, как ты ощущаешь себя в роли режиссера? Не жалеешь, что в фильме себе никакой роли не оставил?
И пообедать они пообедали, и беседы пробеседовали. Потом к ним присоединился режиссер сериала. Влетела прекрасной бабочкой актриса, исполняющая главную роль. Расцеловалась со всеми, наговорила разом комплиментов всем. Особенно досталось Владимиру. Кажется, коллега решила, что для имиджа им обоим или себе лично для души – кто ее поймет? – будет полезно завести интрижку с партнером по сериалу. Вот она и старалась… Владимир раздумывал и дразнил. Кадры их личной жизни и страстной любви в сериале получались превосходными.
Терезы все не было. Странно, она же никогда не опаздывала. Мысль о том, что придется извиняться за задержку – не переносила, поэтому приходила раньше всех. Владимир забеспокоился – не случилось ли чего. Тут распахнулась дверь, и Тереза проскользнула в зал.
Владимир выдохнул. От разочарования. Не было ни высоченных каблуков, ни распущенных локонами волос, летящих за спиной, ни стремительности, резкости движений. Когда она проходила мимо, он не ощутил легкого аромата горьких трав, всегда ее сопровождавшего… Этого не было. Ничего не было.
Была лишь симпатичная, но какая-то усталая женщина. Ни следа косметики, чуть опухшие веки. Простая белая блузочка, черные брючки. Волосы, стянутые на затылке узлом. Никаких украшений. Туфли на небольшом устойчивом каблуке. Заурядность. Она бы еще кеды натянула…
Владимир почувствовал огромное облегчение: этой женщины он не знал. И не хотел знать. Значит и та, другая, в которую он влюбился весной, всего лишь померещилась ему? Померещилась, чтобы исчезнуть по пути из весны в лето.
Теперь его все устраивало и радовало: и пресс-конференция, и журналисты, и даже партнерша, изо всех сил намекавшая, какой у них страстный роман. Он блестяще отвечал на каверзные вопросы, неотразимо улыбался в ответ на язвительность. Он избавился от болезненного наваждения: ведь женщины, которую он полюбил, попросту не существовало.
И все было хорошо, пока Тереза не стала говорить. Кто-то из журналистов задал прямой вопрос ей, сценаристу.
– Как вы думаете, – спросили у нее, – что необходимо сделать, чтобы любовные истории несли что-то доброе, светлое, вдохновляющее? Чтобы они не развращали зрителя. Чтобы меньше было тупости и жестокости?
– Я могу лишь говорить о себе, – раздался спокойный благожелательный голос, и Владимир замер. – Я считаю, что нужно тщательно работать над каждым сценарием вне зависимости от того, любовная это история или что-то «великое». Нужно понимать, о чем ты пишешь, прорабатывать характеры, детали, речь героев. Стараться, чтобы получилось безукоризненно.
– И вы выдвигаете такие высокие требования к себе, даже когда пишете сценарии для «мыла»?
– Наверное, это вопрос самоуважения. А может быть, все дело в удовольствии – ведь я занимаюсь тем, что приносит мне радость. И потом, я не пишу сценарии «мыла». Я пишу сценарии любовных историй, а это совсем другое.
Владимир слушал и закипал. Нет, к сожалению, ему ничего не померещилось. И эта женщина, пусть даже надевшая маску заурядности, все равно была та самая Тереза.
Защемило сердце. Пришли воспоминания и злость. Он огляделся, поймал взгляд Терезы и вдруг понял, что она тоже думает о нем и об их общем прошлом. Только ее это все не терзает, не мучает, а наполняет умиротворением – как память о чем-то хорошем, но, увы, безвозвратно ушедшем. И Зубов решительно бросился в омут воспоминаний, словно в объятия этой непонятной женщины…
Четыре месяца назад, в мае, они были в этом же самом здании. Только этаж был другой…
Тогда Степан решил устроить грандиозную вечеринку, посвященную окончанию сезона, который оказался для компании весьма успешным. Действительно, медиахолдинг заработал неприличную по временам кризиса кучу денег, положение Степана в компании упрочилось, а конкуренты кусали локти.
Владимир как раз вырвался с питерских съемок сериала в Волгоград на очередные согласования с местным начальством. От постоянных перелетов у него уже начинала кружиться голова. Жизнь снова понеслась кубарем, а он лишь пытался очутиться в трех местах одновременно.
Так что приказ бросить все и прибыть в Москву на грандиозное празднование Зубов воспринял без особого восторга. А в ответ на свои возражения получил еще и отповедь от Степана Сергеевича: «Ты в качестве одного из главных блюд на нашем празднике жизни. Вот и будь добр… И вообще мои мероприятия – это одно из составляющих твоей работы!»… Владимир поморщился, вспоминая этот разговор и другой, последовавший за ним. Разговор с Терезой, когда они разругались. И почему он заговорил с ней так недопустимо, сорвал на ней раздражение?
Четыре месяца назад… Это был май? Да, май…
Тереза тоже размышляла о прошлом, и ее не было сейчас здесь, на пресс-конференции. Ее вообще не было в этом сентябре, в этой осени. Она тоже оказалась в прошлом, в их весне. Там в ее жизни был Владимир. Был его совершенно нелепый телефонный звонок из Волгограда, когда она собиралась в Москву, раздраженная тем, что ее отрывают от любимых сценариев.
– Будь любезна, – раздался в трубке его надменный и желчный, словно незнакомый голос, – организуй, чтобы в Шереметьево завтра в десять утра подогнали мою машину. С нанятым шофером. Кроме того, будь добра, проследи, чтобы мой черный костюм – он висит в шкафу крайним слева, – отнесли все-таки в химчистку. Скоро важное мероприятие у Степана.
Тереза обомлела. Она была в Питере, еще не успела выехать в Москву. И к тому же у нее не было ключей от его квартиры… А даже если бы и были – что это за барственные распоряжения? Что за обращение, словно к своей прислуге?…
– Кроме того, – продолжил, будто не замечая неловкой паузы, – я бы хотел, чтобы ты…
– Владимир, – Тереза пришла в бешенство, и это отразилось в ее голосе: она стала говорить нежно, чуть растягивая гласные, – Я сожалею, но ничего из твоих распоряжений выполнить не смогу.
– Не получается по времени? – так же надменно поинтересовался он.
– Я не желаю этим заниматься, – так же размеренно ответила Тереза.
Он помолчал, потом с обидой произнес:
– Ну да, конечно, кто я для тебя…
– Уж, по крайней мере, не мой хозяин, чтобы таким тоном давать мне распоряжения! – отрезала Тереза.
– Каким тоном?! – рявкнул Владимир. – Я попросил.
– Всего доброго, – доброжелательно ответила Тереза и повесила трубку.
Так и получилось, что на мероприятие компании они прибыли порознь, одинаково раздраженные всем и одинаково злые друг на друга. Когда Владимир преодолел красную ковровую дорожку и вспышки камер – а что, все, как у больших, – к нему пристала высоченная девица. Он так и не понял, кто это, но вошел с ней в зал под руку. Что делать, если девушка так настойчиво себя предлагает… На самом деле, он просто решил позлить Терезу. Показать ей, что с ним не стоит так разговаривать.
Тереза же стояла, чуть опираясь на руку Степана Сергеевича, ослепительно красивая, в черном платье в пол с открытыми плачами, в роскошных жемчугах. Она встречала гостей как хозяйка мероприятия. Владимир, конечно, понимал, что так решило высокое начальство, но на мгновение окаменел от ревности и злости.
– Пойдемте, – потянула его за рукав девица, – надо представиться.
Представление получилось феерическим. Что ни говори, Степа всегда умел пустить пыль в глаза. Бурное приветствие, похлопывание по спине. Протянутая рука Терезы, над которой Владимир склонился, чтобы поцеловать кончики пальцев. Его порадовало, как блеснули гневом ее зеленые глаза, когда она увидела его, входящего в зал с дамой невообразимой красоты, длины и худобы.
Между тем действо продолжалось. Речи были сказаны, тосты произнесены, на импровизированной сцене играли что-то приятное и ненавязчивое. Степа не отходил от Терезы; девушка, имя которой Владимир так и не узнал, словно прилепилась к нему. Все улыбались. В какой-то момент ему стало так противно, что он понял – находиться здесь он больше не может. Он попросту начинает задыхаться. Поэтому Зубов сказал девушке:
– Простите меня, – и даже поцеловал ей ручку.
Потом решительно направился к Терезе и Степе. Еще раз извинился. И громко сказал, глядя в невозможно зеленые глаза Терезы:
– Я устал. Поехали домой…
Это был их май, их весна. Всего четыре месяца назад…
Глава двадцать третья
Осенняя пресс-конференция плавно походила к концу, но никак не могла закончиться. Степа дал отмашку, чтобы присутствующих журналистов ублажали – вот все и старались. Шутили, отвечали, улыбались…
Журналисты делали вид, что им интересен этот фильм про любовь и без «мыла».
Съемочная группа делала вид, что им интересно общаться с прессой – второй час сидим, сколько можно об одном и том же?..
Владимир же делал вид, что его не интересует Тереза.
Та же, в свою очередь, хотела поехать на свою тихую дачу под Питером, где не было всех этих людей.
Исполнительница главной роли хотела Владимира. Не то чтобы она почувствовала к нему что-то. Но они были актерами, родственными душами, а все телодвижения должны были идти на благо карьеры, тем более, если они приятные.
Один Степа был просто счастлив и, пожалуй, не хотел ничего. Он ловил себя на мысли, что бывает счастлив лишь тогда, когда все совершается по его воле. Именно так! Когда его планы воплощаются в жизнь, когда удается вопреки всему сделать деньги, воплотить – порой продавить – проект, заставить людей делать так, как он счел нужным. И чем больше было сопротивление изначально, тем более довольным он себя чувствовал, когда все удавалось. Здравствуй, здравствуй, мания величия!..
Но вот, наконец, все закончилось. Журналисты стали торопливо просачиваться к выходу. Тоже, наверное, изрядно истомились. Заканчивался день, хотелось есть, и Степан Сергеевич пригласил всех на фуршет. И сам прошествовал туда во главе съемочной группы, снова держа под руку Терезу Ивановну. Начальство опять выделяло ее из всех. «Самое ценное приобретение прошлого сезона!» – вспомнилось Владимиру. Актер прислушался к их негромкому разговору.
– Я не перестаю удивляться вам и восхищаться! – Степе всегда прекрасно удавалось изображать восторг. Настоящий или нет, никто не мог понять. – Я прочитал вашу новую книгу.
– Спасибо за теплые слова.
Откуда у Терезы в голосе столько мягкости? Откуда это умение показать людям, что они ей интересны и важны? Или это маска? Маска, которая скрывает мечтающего об одиночестве человека, вежливость в котором записали на подкорку, и теперь с ней ничего нельзя поделать?
– Вы подпишите мой экземпляр? – Степа остановился, чтобы поцеловать руку любимому автору, и вся процессия была вынуждена притормозить.
Рядом с Владимиром остановилась его партнерша по сериалу.
– Смотри, как наша звезда Тур подмяла под себя великого и могучего Степана Сергеевича!
Владимир неопределенно пожал плечами, словно заявляя: «Мне-то какое дело»…
– Мне тоже в принципе все равно, – правильно поняла язык его тела актриса, – но я завидую ей.
– Да ты что! – иронично протянул Зубов.
– Конечно. И профессорская семья, и обеспечена, и книжечки пишет, и сценарии прекрасные. И вообще – не чета нам… И Степа вокруг нее увивается. Я никогда не видела, чтобы он кого-то так обхаживал.
Эта проникновенная речь мешала Владимиру вслушиваться в разговор, который на самом деле его интересовал. Степа говорил, как ему жаль, что в России пока невозможно снять фантастику на таком уровне, чтобы можно было экранизировать Терезиных драконов. И эта мысль наполняет его неземной печалью…
Владимир прислушался к себе – нет, ревность его не грызла. Ни Степан, ни Тереза не вынесли бы на публику свои личные отношения, если что-то между ними на самом деле было. Тогда они бы избегали таких нарочитых разговоров, целований ручек, такого подчеркнутого внимания. И эта мысль подняла Зубову настроение. «Стоп! – оборвал он себя. – А почему меня вообще это волнует?. Это уже болезнь какая-то. И как, хотел бы я знать, ее лечить?».
Спустя еще какое-то время актеров и съемочную группу отпустили. И Владимир отправился домой. Но первым что он услышал, включив радио в машине, был ее голос, исполняющий песенку:
Наконец обретя свободу,
Чувствуешь себя весенней птицей.
Лучше в небе вольный журавль,
Чем в руке задушенная синица.
Чем, давясь своим великодушьем,
Грызть сухую горькую корку мира,
Лучше разлететься в падении в клочья,
Об упругий ветер разбивая крылья…
Сначала Владимир даже испугался – он подумал, что ее голос ему уже чудится. Потом догадался: песенку, которой она представляла книгу, стали крутить на радио. И тут нет спасения от этой женщины! Да что ж такое! Зубов раздраженно нажал кнопку на руле – в машине стало оглушающе тихо.
Так же тихо было дома. Он печально побродил по пустым комнатам. Многозначительно помолчал сам с собой. Немного позлился. И все же уселся за компьютер, полез на сайт писателя-фантаста Терезы Тур. Вот она, обложка книги «Суд драконов». Вот песенка, которую он слышал по радио – интересно, кто оплатил ее ротацию. Неужели Степа? А вот отзывы о книге. Интересно-интересно…
«История любви столь же тонкая, сколь и чувственная. Столь же правдивая, сколь и фантастичная…»
«Он – дракон. Он – владетель. Он – повелитель мира, но не своей судьбы, потому что все предопределено. Предопределено той кровью, что бурлит в его венах. Предопределено чередой предков, по заповедям которых должно править этим миром… А если однажды все рухнет? И Судьба, против которой он так яростно бунтовал – это все, что останется. И он примет ее. Потому что он – дракон».
Владимир решительно вышел из-за стола. Все. Хватит. Эта женщина сошла с ума. Она выскользнула из этой вселенной и создала мир иной… Мир, который она придумала во время их отношений. Да, он не забыл, как она самозабвенно стучала по клавиатуре. Как она что-то напевала, шептала тихонько. Морщилась и улыбалась. Губами, только что им целованными, проговаривала диалоги. Качала головой, споря со словами, только что ею и написанными…
Так каким получился мир драконов, в который она так щедро выплеснула чувства. Все, что в ней были?… Мир, который она оживила своими эмоциями, – да так, что в ней самой их попросту не осталось. Мир, что заставил ее ожесточиться к тем, кто любили ее. Осмеливались любить…
Владимир шел по проспекту в поисках книжного магазина. Вот что-то похожее. Он зашел, обнаружил знакомую уже обложку, скривился, купил. «Может быть, – подумалось ему, – если я пойму идею этого мира, то пойму и саму Терезу? Через странную логику ее драконов, ее демонов, через слепок чувств, созданный ею, пока она была рядом со мной. А поняв, сумею избавиться от этого наваждения, от преследующих мыслей о ней. Или наоборот, сумею привязать к себе эту невозможную женщину, это беспокойное существо».
– Простите! – раздался рядом с ним чей-то голос.
– А? – Владимир огляделся – на него с восторгом смотрела какая-то женщина.
– Вы Владимир Зубов, актер?
– Точно, – привычно улыбнулся он в ответ.
– Можно с вами сфотографироваться?
* * *
Наверное, во всем виноват этот мир. Эти острозубые скалы, что стремились ввысь. Это огромное красноватое Солнце, щедро разливающее краски по каменной серости. И небо. Бездонное. Серое. Неприветливое небо.
Черный дракон поднимал глаза и видел вдалеке красную точку, что выписывала кульбиты среди облаков. Он закрывал глаза – и видел ее в образе человека. Сияющая улыбка, волосы рассыпались по плечам. Она склоняется над ним…
Его Красная Драконица. Его погибшая любовь… Она мерещилась ему повсюду.
Конечно, во всем был виноват этот мир. Мир, который они обнаружили во время странствий по Дереву Жизни. Мир, где никого не было, кроме них, двух Драконов. Мир, где родилась их любовь.
Черный дракон снова смотрел в ее зеленые глаза – и видел, как: «нельзя, недопустимо» сменяется в них смущением, каким-то по-детски трогательным.
Но он не отступал. Попросту не умел этого и не хотел. Он брал ее за руки – какие же у нее ледяные пальчики, – и чувствовал бешеные, гулкие удары ее сердца.
– Нельзя, – беззвучно произносили ее губы.
А он держал ее за руки – и просто смотрел… Какие же у него глаза! Прекрасные, изумительно-чистого серого оттенка. Теперь она читала его… Что же она видела в нем? Нежность. Жажду обладания. Что чувствовала? Тепло его ладоней. Предвкушала жар его тела. Мечтала о нем. Но вместе с тем Красная драконица ясно понимала, что надо бежать, что он – ее погибель. Но она так устала от невозможности согреться. Ей так хотелось почувствовать его нежность. Погрузиться в нее…
И под лучами закатного солнца ее красные крылья вспыхивали ослепительно-ярко. Нестерпимо… Так же, как и она сама.
И драконы исступленно сливались в одно существо. Жадно. Самозабвенно. И за своей любовью не видели ничего. Даже неба.
Каждый сам выбирает ветку
И испытывает на прочность,
И по нраву – диаметр петли.
А мог бы каждый выбрать просторное небо,
Между прочим…
Владимир читал всю ночь – текст действительно захватывал. Он проглотил его, не анализируя, не рассуждая. Только перевернув последнюю страницу, в раздражении захлопнул книгу, сбросил на пол. Пошел завтракать, попутно размышляя над тем, что же привело его в такое бешенство, практически в исступление. Потом он понял, что вместо чашки с кофе держит в руках мобильник и набирает ее номер. Набирает для того, чтобы прокричать ей в трубку: «Как ты посмела!».
А она посмела. Главный герой был отражением его самого. Тереза наделила своего дракона его, Владимира, жестами, мимикой, «безукоризненной лепкой скул» и даже его манерой говорить. Все мелочи и мгновения их романа она отдала своему герою. Даже те слова, что Владимир шептал ей на ухо в постели…
Его нежность. Его страсть. Его самолюбование. Тереза запомнила и чутко впитала каждое движение, каждый вдох, каждое биение сердца. Подметила, чтобы цинично вынести все это на публику. И написать изумительной красоты книгу…
– Да, – сонно сказала она в трубке.
– Прочитал я твою книжку. Только что, – желчно протянул он.
– И как тебе? – голос немного оживился. Странно, но Тереза, кажется, не ощущала никаких угрызений совести…
Владимиру стало смешно оттого, что он собирался на нее накричать, наговорить гадостей.
– Не знаю, – сказал он вместо колкостей. – У меня странное чувство. С одной стороны, я чувствую себя уязвленным. С другой стороны, книга мне понравилась.
– Ты чувствуешь себя уязвленным, – повторила Тереза.
– Уязвленным. Даже оскорбленным, – уточнил Владимир, – выставленным голым на площади. Препарированным!
Он услышал, как она завозилась в постели, наверняка подтыкая под себя одеяло, чтобы не замерзнуть.
– Володя, мне жаль, что ты все воспринял на свой счет. Я не хотела…
– А чего ты хотела, Тереза?
– Написать книгу…
– «Написать книгу»! – повторил он за ней, разом ощущая, как снова накатывает ярость. Оказывается, никуда она не делась. Так, сладко задремала на несколько секунд, свернувшись ядовитым клубочком на дне души. – Значит, вот она какая, твоя работа? То, за что тебя так хвалят? Умение подслушать, подсмотреть, зарисовать? Как у человека морщинится лоб, когда он злится. Как начинают сиять глаза, когда он произносит: «Я тебя люблю»… Значит, ты такая гениальная потому, что умеешь разложить на буковки другого человека? Его душу и чувства?
