Текст книги "Выбрать свободное небо (СИ)"

Автор книги: Тереза Тур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Володя, пойми!.. Я просто писала книгу!

Но он не слушал. Ему не нужны были ни извинения, ни оправдания.

– Не сомневаюсь, что и этот разговор тоже послужит тебе источником вдохновения! Да, еще… Я желаю тебе дальнейших творческих успехов. Я уверен, что больше тебе в жизни ничего не надо…

Глава двадцать четвертая

И зачем он после утренней сцены – нелепой, телефонной – потащился на творческий вечер к Терезе Ивановне Тур? Да еще и заказал билет по Интернету. Право слово, он уже не помнил, когда платил последний раз за билеты в театр или в кино. Даже будучи студентом, как и все его сокурсники Зубов неизменно проходил по контрамаркам, по пригласительным билетам, по мановению руки администратора, как и было положено в их артистическом мире… А что уж говорить про то время, когда он стал популярным. Не положено ему по статусу покупать билеты за деньги…

Ладно в конце концов эта сумма его совершенно не разорит. К тому же он не мог позволить себе звонить администратору и проявлять явный интерес к Терезе.

Так зачем он пошел на ее вечер? Нет, Владимира не мучили угрызения совести, что он устроил ей сцену по телефону. Он не считал себя неправым. Когда бешенство перекипело, оставив после себя лишь тлеющие угольки тоски, ему стало интересно… Как, например, будет выглядеть автор Тереза Тур, когда он поднесет ей книгу и попросит автограф. Не все же ему подписывать набившие оскомину сладкие плакаты с прекрасным принцем Кристианом и ловить заинтересованные взгляды.

Зал был полон. В основном на творческую встречу прибыли поклонницы, любительницы романтики. Оно и понятно: какие герои, какие страсти, какая любовь! Свет медленно погас, смолкли аплодисменты. Полились звуки рояля, нежные, ласкающие. Потом к музыке присоединился ее голос. Такой правдивый, такой искренний…

Владимир не мог не восхититься, как она умеет выразить чувства, заворожить. Откуда в писателе-фантасте такое мастерство? А вот текст его особо не интересовал: что-то простенькое про осень и тоску, про дождь и мир вокруг…

На сцене в луче прожектора стояла ее фигура. Вот теперь это была она, в черном длинном платье, со струящимися по плечам светлыми волосами, с ниткой жемчуга, мерцающей на груди. Вот она делает несколько шагов по сцене во время проигрыша. Он заметил, что ее любимые невообразимые каблуки снова на месте… Почувствовал горький запах духов, словно она была не там, а прямо рядом с ним… И сожаление сжало ему горло.

Владимир осознавал, что сделал себе еще больнее. Но он понимал, что это правильно. Потому что, видимо, это любовь… Он готов был закрыть лицо руками, чтобы не видеть ее. И его затрясло от приступа ненависти к самому себе – как же он жалок!..

– Я расскажу вам, – доносился голос со сцены, – почему пишутся книги. Как тоска берет в плен, как нет сил даже перечитывать любимые книги или пересматривать фильмы. Как начинаешь говорить с собой, потому что больше не с кем… Как берешь белые-белые листы бумаги, начинаешь выводить на них черные буквы, которые непонятно как оказываются в твоей голове. Потом ты их читаешь – и тоска отступает.

СУД ДРАКОНОВ СПРАВЕДЛИВ…

Молодой дракон стоит перед своим народом, перед своими судьями, перед отцом девушки, которую он любил и которая погибла по его вине. Он знает свой приговор и верит, что тот справедлив – по-другому у драконов не бывает. Он уже и сам жаждет услышать слово «смерть» из уст судьи – Красного дракона, подойти к краю пропасти и бросить тело вниз. Может быть, там, глубоко-глубоко, у подножия скал, он найдет облегчение от боли, что терзает его.

– Смерть, – печально повторяет судья, чья дочь только что разбилась о скалы.

– Право крови, – раздается спокойный голос сидящего рядом с ним второго дракона.

– Ты не посмеешь, Черный! – в ярости шипит Красный.

– Отчего же, владетель Граах? Разве я не следую древнему обычаю драконов? Разве не дозволено родичу, старшему, умудренному опытом, отдать жизнь за своего потомка? Заплатить своей жизнью за ошибки его юности?

– Дозволено, – быстро произносит третий судья, Зеленый дракон.

– Однако… – шипит Красный.

– Мне жаль, что ты не мог воспользоваться этим правом и спасти дочь. Она носила яйцо. – Но я имею право спасти своего наследника и этим правом воспользуюсь.

Черный дракон кладет руку на плечо старому другу и внимательно смотрит тому в глаза, пытаясь найти там… нет, не прощение – хотя бы позволение жить своему сыну… Не находит. Тяжело вздыхает. – Я прошу для молодого Черного дракона изгнания!

– Это не противоречит устоям, – отвечает Зеленый. Его положение со смертью старшего Черного дракона и изгнанием его наследника только упрочится.

– Я требую смерти! – яростно ревет Красный.

– Два голоса против одного, – спокойно подводит итог Черный, – жизнь.

– Нет! – кричит юноша, про которого все забыли. – Зачем жить? Я не хочу такой жизни… такой ценой!

– Стыдитесь, Ральф, – подходит к нему отец, – ваше поведение неуместно. Вам не дано выбирать, как вы появляетесь на свет, какой ценой кто-то оплачивает вашу жизнь. Вы должны лишь помнить про эту цену. Помнить и жить. Слышите, Черный дракон, наследник мой! Я приказываю вам жить!

– Да, – склоняет голову юноша, – да, мой повелитель и отец.

Черный владыка подходит к краю пропасти и, не превращаясь в дракона, не расправив крылья, камнем падает вниз. Потому что так положено. Потому что он так решил. А для драконов нет ничего важнее собственных решений…

Владимир слушал, как она читает текст своего романа, но не слышал ни слова о драконах. Он все пытался вникнуть в смысл тех слов, что она говорила вначале. Слов о тоске и одиночестве… Что за чудовищную ложь говорила Тереза? Что у нее за извращенное чувство реальности?

Как это «тоска берет в плен»?.. Что значит «поговорить не с кем»?.. Конечно, по поводу всего этого у него имелись и свои соображения: говорить не с кем потому, что если всех разогнать, то, конечно же, становится тоскливо!

Звучал рояль, она читала свою книгу. Пела. Задавала себе вопросы, которые могли появиться в голове у читателя… Отвечала на них. Искренняя. Прекрасная. Одинокая.

«Но ты сама нуждаешься в этом одиночестве, в этой тоске, – бесился Владимир, – так старательно организуешь их вокруг себя. Преодолеваешь сопротивление близких, а они всеми силами пытаются не отпустить тебя в это одиночество… какое же ты имеешь право строить из себя отвергнутое всеми существо? Страдающее. Мятущееся…»

Он почему-то настолько поверил существу под огнями софитов, что забыл: все это – спектакль. Тереза находилась на сцене, а это не самое удачное место для искренности и правды… Искренность там кажется нелепой, а правда – некрасивой. Но он забыл… И поэтому с облегчением вздохнул, когда зажгли свет – начался антракт. Зубов побрел к выходу. Наконец-то можно было выйти из этой камеры пыток. Как следует выпить в буфете. Нет, грамотнее будет напиться. И ехать домой. Все, что он хотел узнать, пожалуй, узнал.

– Добрый вечер! – раздался рядом знакомый голос.

– Здравствуйте, – повторил почти такой же, – а вы тут какими судьбами?

Владимир вздрогнул – так резко его выдернули из мрачных мыслей. Потом взял себя в руки, сконцентрировался и увидел Ивана и Якова, разглядывающих его с сочувствием.

– Добрый вечер… – актер слегка потряс головой, чтобы отогнать мысли.

– Не переживайте вы так, – сказал Яков, – мы тоже не любим мамину новую книжку.

– Спасибо, – с чувством произнес актер и пожал руку одному и второму.

– Но мы тут по призыву сыновей любви и сыновнего долга… – это был Иван, он любил велеречиво выражаться. – А вас-то как занесло в этот драконий ад?

– Драконий ад, – повторил Владимир и понял, что в состоянии улыбаться. – Слушайте, мне надо выпить. Простите, организм алкоголя требует после нервных потрясений.

– А мы жаждем пепси, составим вам компанию, – улыбнулся Яков. Все же сын был феноменально похож на мать…

– С меня конфетка! – улыбнулся в ответ Владимир.

Они отправились в буфет.

– Нам показалось, что мама написала все как-то жестко… Классно, но жестко.

– Кроме того, – продолжил мысль брата Яков, – в роли главного героя – явно вы. Извините нас, если лезем не в свое дело…

– Увы, – подтвердил Владимир, – когда я прочитал книгу, я тоже это понял. Ваша мама создавала главного героя с меня. Не поступки… Поступал он так, как по сюжетной логике положено дракону. Но фразы, жесты…

– Описание, – подхватил Иван.

– И вы обиделись? – это был более серьезный Яков.

– Не без этого. Но главным образом, я захотел понять.

– И мы хотим понять, что с мамой, – Яков вздохнул.

– Даже не так, – поправил его Иван. – Мы хотим понять, как нам вернуть маму… Раньше она интересовалась нами, читала с нами, хохотала с нами…

– Была с нами, – отозвался Яков.

– Понимаете, с самой той больницы, когда она узнала о папиной измене, она больше не хочет общаться ни с кем. Даже с нами, своими детьми! Не желает и все. Она бесконечно смотрит «Джейн Эйр». А это одиннадцать экранизаций, понимаете, плюс фанатские клипы по ним в Интернете, – добавил Иван.

– Мама разговаривает с персонажами на экране, комментирует их слова и поступки. Спорит с режиссерами и сценаристами…

– Она разговаривает с ними – больше ни с кем.

– Бабушка хотя бы пытается… Мама ее слушает. И молчит. И пишет, пишет, пишет. Про своих драконов…

– Вот мы и хотим понять…

– Так что мы тоже не любим эту проклятую книгу. Создается ощущение, что в нее ушла мама. Ушла и не может вернуться…

Подошла их очередь. Владимир помедлил, подумал – и взял бутылку коньяку. И конфет, бутербродов для сыновей Терезы.

– Я думал, что дело во мне, – признался он Ивану и Якову, – что я в чем-то виноват. Но не мог понять, в чем…

Раздался первый звонок. Мальчики ушли на свои места. Владимир остался с полупустой бутылкой и с четким решением не идти в зал. Потом столь же решительно, почти бегом, он направился к закрывающейся уже двери… С извиняющейся улыбкой просочился мимо служительницы. Лампы медленно угасли. На сцене стояла Тереза и пела.

Сейчас у него не было возможности выключить звук. Поэтому он стоял и слушал, и каждое слово больно вонзалось в него. Он стоял в темноте зала, вдалеке, у самой двери, и не мог пошевелиться. Она пела о любви столь же великой, как и полет дракона над спящей землей. О любви, что дает возможность жить вопреки всему. О любви, которой нет в нашей жизни, потому что мы не драконы. О любви, которую мы утратили вместе с умением летать.

Так вот оно что… Оказывается, в любовь нельзя верить, потому что ее не бывает. Потому что он не дракон, а умение по-настоящему любить утрачено навсегда.

Песня отзвучала. Зал замер, вслушиваясь в исчезающие звуки, потом взорвался аплодисментами.

– Бедняжка! – донесся до него женский голос справа. – Сколько ей пришлось перенести! Сначала муж, потом актер этот! Мы все так надеялись, что хоть он-то человеком окажется. А посмотри, как все обернулось…

Актер, который оказался «не человеком», резко сорвался с места. Он пошел к сцене, убыстряя шаги, смутно понимая, что он делает. Главное, добраться до нее. Добраться и желательно что-нибудь сломать. И вытрясти из нее правду… Вот и сцена. Тереза с растерянным выражением лица.

Тут он осознал, что стоит там же, где и стоял, у входа в зал. Что вспышка бешенства ему лишь померещилась… и облегченно вздохнул. Потом развернулся и, пошатываясь, вышел вон.

Глава двадцать пятая

Несколько ночей подряд Терезе снился один и тот же сон. Она стоит на сцене, а дрожащий от ярости Владимир вышагивает из сумрачного зала к ней, в свет софитов. Она чувствует его бешенство, как свое собственное. Вот он доходит до самой сцены, опаляет ее взглядом…

Дальше она всегда просыпается, словно не может понять, что должно случиться дальше. Наверное, ее фантазия и талант отвергают это развитие событий как несвойственное данным людям в данное время в данном пространстве. Следовательно, такого произойти не может. Даже во сне…

Она проснулась, вынырнув в реальность так резко, что бешено заколотилось сердце. Подоткнула одеяло со всех сторон – у нее вечно мерзли ноги, руки и нос. Проснулась и стала размышлять. А действительно, что произошло бы, если бы Владимир пересек зал, дошел до сцены?.. Он бы стал кричать о своей боли, о том, как она его оскорбила? Нет, это нелепо. Этот человек никогда бы не выплеснул на публику свои истинные чувства, какими сильными бы они ни были.

Она могла кинуться к нему с извинениями или просто в объятия, неважно… Опять же бред. Даже если отбросить тот момент, что Тереза работала – шел спектакль все-таки – в любом случае она тоже не сторонница демонстрировать на людях эмоции.

И что получается?.. Получается очень хорошо, что он не дошел до сцены и не устроил скандал. Просто постоял у входа, побуравил ее бешеным взглядом… и ушел.

То, что он находится в зале, она почувствовала сразу, с первыми тактами песни, как только вышла на сцену. Понятно, она не могла его видеть его. Зал был полон, свет бил ей в глаза. Но Тереза чувствовала его – и все. Боль, ярость, обиду. Чувствовала, словно обжигалась…

И сегодня утром, впервые со времени знакомства с Владимиром, ей в голову пришла мысль, что любовь, скорее всего, существует. И не только в вымышленных мирах, придуманных, чтобы завлечь легковерных читателей. И не для того, чтобы занести ее в книгу и гарантировать хорошие продажи. Будем откровенны, книга с качественной любовной линией продается лучше…

Любовь попросту существует…

Тереза помотала головой, посмотрела в окно: только-только начинало светать. Она повздыхала, поворочалась. Потом решительно поднялась. Оделась потеплее. И поспешила прочь из комнаты, словно это могло отогнать мысли, преследовавшие ее, как зубная боль.

Почему это случилось с нею? Почему она оказалась виновата в не-любви? Что бы она ни говорила маме, но себе она отдавала отчет, что Владимир имеет право на гнев – он полюбил. А она – нет.

Тереза спустилась со второго этажа своего любимого деревянного дома в Лемболово. Вдохнула холодный, свежий, чуть горьковатый воздух осеннего леса. После Москвы она приехала сюда, в это волшебное место с его соснами, подпирающими высокое-высокое небо, свинцово-серой водой озера и отсутствием людей вокруг. Участок у нее был большой, забор – высокий. На выходные, правда, из Питера приезжали сыновья, но и это хорошо – она вдруг поняла, как соскучилась по ним.

Тереза выбрала на застекленной террасе теплые вещи и направилась к качелям. Уютно устроилась на них, накинула пуховик, закуталась в плед, Закрыла глаза. Убаюкивающе гудел ветер в соснах. Он не пытался их сломать, как вчера. Не пугал своей неистовостью. Он чуть прикасался к их иголочкам и играл с веточками. Он резвился там, в вышине. Пока резвился.

Мысли, которые она стремительно отгоняла, снова подступили. И она скользнула в них, как в темный омут.

…В начале лета она уже все для себя решила. Все просчитала. Находиться в его московской квартире не имело больше смысла. Это была квартира, от которой со смешной торжественностью он вручил ей ключи, когда увел с вечеринки у Степы. Эта была его территория. Но Тереза вдруг перестала понимать, что она тут делает.

С самого утра она писала ему письмо, чтобы не объясняться лично, не слышать его вопросов. Но буквы не хотели складываться в слова. Свой главный секрет она раскрывать не собиралась, а все остальное сводилось к тому, что рядом с ним она оставаться не хочет и не может. Наверное, правильнее было заставить себя написать письмо, оставить его на столе и уйти… Но она так и не смогла этого сделать. Поэтому дождалась Владимира.

Он приехал из аэропорта поздно вечером. Спектакль «Одиссей и его Пенелопа» вывозили в Прагу, и после полного триумфа актер возвращался домой, к любимой женщине. Он привез ей чешского пива и запеченную свиную ногу: все, как она любила. Он был горд собой и счастлив. Он соскучился, и у него было полно планов на будущее.

Наступило лето, надо было подумать об отдыхе. Зубову удалось выпросить на работе неделю перерыва в июле. Он уже решил, что в первый их совместный отпуск они отправятся во Францию. Тереза как-то обмолвилась, что любит замки на Луаре. Так что он устроит ей отпуск вдали от всех. Она, он и ее сыновья. Странно, но он легко стал воспринимать ее детей как своих собственных.

А потом надо будет решать вопрос о ее переезде в Москву. Но мальчишкам остались еще два года в школе, срывать их в другой город было бы неправильно. Проще ему помотаться, пожить на два дома. Все равно с сентября большую часть недели ему придется проводить в Питере, а в Москву ездить только на спектакли. Но Владимиру хотелось, чтобы Тереза согласилась с самой идеей переезда.

Он поставил мясо в духовку, открыл пиво. И только тут заметил, что она молчит. Не рассказывает о чем-то, хотя бы о своей книге про драконов, которую она сейчас правила. Не вклинивается в его рассказ о спектакле уточняющими вопросами. Молчит.

Он посмотрел на нее внимательно. Стоит, сплетая пальцы, словно желает завязать их в узлы. Вот она вдыхает воздух, чтобы что-то сказать. Губы складываются, но слова не произносятся – Тереза их судорожно проглатывает.

– Что? – Владимир пытается обнять ее, отогреть своим теплом. Почему же она всегда мерзнет? Она отшатывается, по-прежнему не говоря ни слова.

– Что? – он так и остается стоять с нелепо вытянутыми руками, словно пытаясь притянуть к себе бестелесное существо.

– Что? – в третий раз спрашивает он.

И Тереза начинает говорить. Она говорит и ужасается каждому своему слову. Она понимает, что говорит не те слова не тому человеку. Может быть, она имела право сказать их бывшему мужу в отместку за предательство, но никак не Владимиру в отместку за любовь. Тереза понимает, что не должна так оскорблять Владимира, но она говорит и говорит – и ничего не может с собой поделать.

Она говорит, говорит, говорит. Про то, что на свете нет любви. Про то, что все происходящее между ними – лишь ложь и похоть. По то, что не верит в его надежность, не говоря уже о верности. Слишком много женщин вокруг, его измены – это лишь вопрос времени, очень недолгого… Про то, что у них нет будущего и думать о семье и детях просто-напросто смешно.

– Поэтому, – делает вывод Тереза, – я ухожу. Не хочу ждать, когда ты предашь меня, изменишь с какой-нибудь моделью или актрисой.

– Тереза, – выговорил он после долго молчания, – ты в своем уме?

– Да, – отрезала она. – Да, я в своем уме. И я ухожу, разрываю наши отношения.

Владимиру захотелось, чтобы кто-нибудь его ущипнул, – настолько все происходящее было нелепо. Он резко замотал головой:

– Погоди-погоди, я не понимаю…

– Чего ты не понимаешь? – голос у нее был злым и несчастным.

– Что за редкостное идиотство происходит. Да еще среди полного благополучия.

– Володя, скажи мне откровенно, ты женщин бросал?

– Да, но какое отношение…

– Минуточку, – перебила она его. – Когда это происходило, ты считал свой поступок правильным?

– Да, но послушай…

– Тогда почему те твои поступки были правильными, хотя и не самыми красивыми, а мой – сразу идиотство?

– Тереза, – он сдерживался, хотя больше всего ему хотелось орать на нее и крушить все вокруг, – все те причины, которые ты приводила, – это дурь какая-то. Ты же умный человек и не можешь этого не понимать.

– Володя. Все кончено. И не надо ничего понимать.

– Не понимаю… Не понимаю.

– И не надо ничего понимать.

Он поднял голову, посмотрел на нее, и в его глазах заплясали алые огоньки бешенства. Как ни странно, стало чуточку легче.

– Что же, по-твоему, делать мне?

– Я не знаю, – она говорила, как заведенная. – Я знаю лишь, что делать мне.

Он отошел от нее, чтобы ненароком не кинуться и не покалечить. Но дальше окна отходить было некуда. Он отвернулся и прижался лбом к холодному стеклу…

– Что же тогда происходило между нами? – тихонько спросил Владимир, не поворачиваясь.

– Ты хотел меня, – раздался за его спиной спокойный голос Терезы, – а я хотела тебя. Мы уступили своей похоти.

– Похоти уступили… – усмехнулся он. – А как же мое стремление заботиться о тебе, довериться тебе? Не только обладать, но и защищать? А наши разговоры? А любовь?

– Прости, но мне ничего этого не надо…

Его замутило. Красные огоньки перед глазами слились в пламя.

– Не надо, – повторил он. – Раз не надо – тогда убирайся…

* * *

Терезу кто-то потряс за плечо. Она вздрогнула и очнулась. Перед ней стоял Иван. Из дома выходил Яков.

– Мама, что с тобой?

Сыновья выглядели обеспокоенными, разглядывали ее с сочувствием.

– Мама, – Яков тоже подошел поближе, – почему ты плачешь?

– Я? – удивилась Тереза. – Не может быть.

Она вытерла глаза, они и вправду были мокрыми.

– На самом деле, все не так плохо, – проговорила она решительно. – И вот еще что, мальчики. Я отдаю себе отчет в том, что в последнее время веду себя не так, как должно по отношению к вам. Это болезнь. И это пройдет. И я могу лишь вас попросить: потерпите – и я вернусь. Вернусь потому, что очень вас люблю.