Текст книги "Многоликий Янус (СИ)"

Автор книги: Светлана Малеенок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 44 страниц)

Глава 85. Забота об отце и печаль, о муже

Общение со свекром и моими сестрами, затянулось, плавно перейдя от беседы за чашкой чая, к ужину. В очередной раз я убедилась, что князь Винсент Райли, отнюдь не сноб, а очень даже демократичный человек. Он совершенно спокойно отнесся к предложению, пригласить моих сестер за стол, прекрасно зная о том, что в них течет вовсе не чистая кровь аристократов.

Первым делом, я, конечно же, набросилась на свекра с вопросами по поводу ареста Оливера, но, к сожалению, князь не смог пролить свет на это ужасное событие! Единственное, что он рассказал, что вчера ближе к вечеру, к усадьбе подъехала кавалькада из дюжины гвардейцев, сопровождающих экипаж. Первой мыслью отца и сына было то, что прибыл сам император с неожиданным визитом, но, подъехавший к крыльцу, абсолютно черный, с решетками на окнах дверцы, дилижанс, развеял это заблуждение.

С вороного коня, не спеша, спрыгнул капитан гвардейцев, и, взломав сургучовую печать на привезенном с собой документе, зачитал вслух приказ императора об аресте «мятежника и подстрекателя к свержению законной власти и т.д. т.п., князя Оливера Райли».

Само собой, что отец, что сын были в шоке, но о сопротивлении не могло быть и речи, слишком неравны, оказались силы. Тем более что они оба были дома и конечно, не при оружии.

Оливер, позволил усадить себя в мрачный арестантский экипаж, и, попросил отца не волноваться, пообещав, что вскоре это досадное недоразумение обязательно прояснится и его отпустят. Попытка успокоить отца, конечно же, была неудачной, но Винсент Райли также постарался подбодрить сына, соглашаясь, что не сомневается в благополучном исходе, сей крайне неприятной ошибки.

– Это все из-за меня! – обхватив лицо ладонями, я, словно в трансе, начала покачиваться, пока меня не поспешили успокоить сестры. А потом, и они, и князь, попросили меня рассказать о том, что же со мной произошло.

Я постаралась обойтись без описания своих переживаний, сделала рассказ максимально коротким и сухим, и, конечно же, умолчала о встрече с Ягой, но и без этого, сестры, во время моего повествования, охали да ахали, поражаясь коварству мужчин и императора, в частности. Винсент Райли слушал, молча, лишь все сильнее хмуря брови.

– Теперь мне понятно, с чем связан арест Оливера, – поднял он на меня темные от гнева глаза, и мне стало страшно.

– Вы считаете, что это я виновата? – с внутренней дрожью, спросила я.

Гнев в его глазах, сменился удивлением, и мужчина поспешил меня успокоить:

– Что ты, дочка! В чем ты можешь быть, виновата!? Тебе и так вон как досталось! Удивительно, как вообще выдержала в одиночку такой трудный путь пешком, да ночевки в лесу! Аж страшно представить! – князь с силой потер покрасневшие от недосыпа и волнения за сына, глаза. – Просто, с твоим побегом, император испугался, что ты все же сумеешь добраться до мужа, и тот поднимет знать, обвинив его в том, что он ворует аристократок для своих любовных утех! А его нынешнее положение на троне, сейчас шатко как никогда. Поэтому, арестовав Оливера, он тем самым и мне связал руки, – сокрушенно покачал головой свекор. – Но, мои люди обязательно узнают, где томится сын, и я костьми лягу, но вытащу его из острога!

– Вы надеетесь доказать, что Оливер невиновен? – тихо спросила я.

Свекор посмотрел на меня с сожалением и жалостью, как смотрят на неизлечимо больных и кровь прилила к моему лицу, так как я поняла, насколько глупо прозвучал мой вопрос.

– Я собираюсь организовать ему побег! – просто ответил он и, предупреждая мой следующий вопрос, добавил: – и хочу представить все так, словно он умер.

– А что…

– Давай сначала с этим разберемся! – устало выдохнул свекор, и только тут я увидела, что на улице уже стемнело, а в гостиной мы остались одни. И когда только сестры отсюда выскользнули, что я даже и не заметила!?

– Князь, вы примите мое предложение, переночевать в замке? Поздно уже вам домой возвращаться.

– Благодарю! – улыбнулся он, – сам уже хотел проситься остаться на ночлег.

– Тогда, я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату! – с этими словами я поспешила в поисках Гарнии. В замке я не успела почувствовать себя хозяйкой, поэтому, поняла, что не смогу заставить себя, что-то приказать горничным.

Устроив свекра на ночь, я зашла в спальню отца пожелать ему доброй ночи. При виде меня, его глаза оживились, и он даже попробовал мне что-то сказать.

– Ничего, отец! Немного потерпи. Скоро ты будешь у меня, и разговаривать, и сам ходить, и ложку держать! Все сам сможешь делать, как раньше.

Сейчас, как никогда, выразительные глаза отца, показали мне эмоцию недоверия, а я, рассмеялась.

– И не смотри на меня так! Имей в виду, легко не будет, придется и тебе постараться, но у нас все получится, вот увидишь!

***

Следующий месяц, я практически не отходила от отца, мучая его массажем и различными упражнениями. Поначалу, неодобрительно косившийся на меня, Виктор и причитающие сестрички, стали замечать явные улучшения самочувствия графа.

Пусть и с трудом, но он медленно и довольно внятно научился произносить десяток слов. Пусть так мало, но зато, слова важные, стоящие целых фраз. Он говорил: пить, есть, ваза (этим словом мы обозначали ночную вазу, а именно, его желание сходить в туалет), спать, одеть и другие короткие, но емкие по значению, слова.

Массаж с упражнениями, также заметно прибавил графу подвижности. Он уже мог сидеть, если ему под поясницу, подкладывали подушки, а также, поднимать руки, двигать пальцами, захватывать и поднимать ими легкие предметы! Ходить, пока еще было рано пытаться, но упражнения на укрепление мышц ног, становились труднее и отец все чаще повторял одно слово, – устал!

Гарния и Ядвига поверить не могли, что речевые упражнения, физические нагрузки и массаж, могут практически вернуть человека после апоплексического удара, к полноценной жизни.

Через какое-то время, мне стало легче, так как обе сестры, обучившись у меня необходимым действиям, начали помогать мне с реабилитацией отца, а у меня появилось немного времени и для себя.

И я продолжила обучение верховой езде, так как поняла, что в мире без автотранспорта, это просто необходимо. На конюшне отца, мне пришлась по душе спокойная кобылка каурой масти, на ней-то я и объезжала потихоньку владения отца, знакомясь с ними и наблюдая за работой крестьян.

Собственно все поля давно были засеяны под озимые и нежные зеленые росточки, уже набрали силу, готовясь вскорости укрыться свежим снегом. Судя по тому, что все чаще по ночам появлялся тонкий лед на лужах, настоящая зима, уже была не за горами.

Я же часто думала об Оливере, переживая за него и тоскуя. Мысленно я с ним беседовала, высказывая то, что не решалась сказать раньше и, в глубине души, боялась, что и не придется теперь сказать. И тогда, получится, что все это зря. И мое переселенство и все мои мытарства. Но потом, наблюдая за тихой счастливой жизнью Ядвиги и Гарнии, понимала, что все не напрасно! Если ты в своей жизни, хоть кого-то можешь сделать счастливым, значит, уже прожил жизнь не зря!

Единственное, что не давало мне окончательно разувериться в благополучном исходе, это периодически присылаемые Винсентом Райли с голубиной почтой, письма.

Насколько мне стало известно, в своем имении он и сам последнее время, бывал довольно редко, практически переселившись в столицу, чтобы быть поближе к сыну. Тюрьма располагалась в одном из шести бастионов, украшающих Петропавловскую крепость, а именно, – в Трубецком. Она так и называлась «Тюрьма Трубецкого бастиона», это было главное место содержания политических заключенных в царской России.

Поначалу, Оливера бросили в Каторжный острог, где содержался всякий сброд, приговоренный к пожизненным каторжным работам, но, благодаря стараниям отца, его перевели в тюрьму Трубецкого бастиона. Ну, если говорить о сравнении, то в ней, условия содержания, были значительно мягче, но осуществить побег, казалось практически невозможно.

Винсент Райли, как мог, взятками и передачами, пытался смягчить условия содержания в ней сына. Но как-то, умудрившийся добиться свидания с ним, узнал, что практически все передачи, забирают себе жадные тюремщики, оставляя заключенным жалкие крохи, а, то и вовсе ничего.

Поэтому, свекор «снял их с довольствия», тратясь лишь раз в десять дней на организацию свидания, и лично подкармливая в это время, сына. На первом из них, Оливер узнал, что я вернулась и, улучив возможность, он черкнул мне краткое письмецо, которое я также получила через свекра с голубиной почтой.

В том письме, муж написал, что не знает, что его ждет и как скоро удастся ему покинуть ненавистные каменные стены тюрьмы, и что он, просит меня считать себя свободной женщиной и устраивать свою судьбу, как мне будет угодно.

Поначалу, я разозлилась, но успокоившись, постаралась поставить себя на его место. Только тогда, я в который раз убедилась в благородстве своего мужа. Немного подумав, я передала ему через отца, лишь краткую записку, в которой дословно, написала следующее:

– Не надейся, что тебе удастся от меня так легко избавиться! Твоя Аврора.

Ответ от мужа, его отец мне тогда привез лично. Он сказал, что прочитав записку, Оливер первый раз за время заточения, светло улыбнулся. Потом, раз за разом он читал мою «угрозу», и по его щекам текли слезы счастья. Уже перед тем, как свидание закончилось, Оливер поцеловал мою записку, и, свернув в малюсенький квадратик, спрятал в кожаную туфлю.

Свекор говорит, что, несмотря на мягкую обувь, ноги сына медленно заживают, стертые о башмаки-коты на толстой деревянной подошве, выдаваемые в каторжной тюрьме.

Понимая, что отцу Оливера в настоящее время некогда заниматься своей усадьбой, я решила, периодически наведываться и туда, контролируя окончание ремонтных работ, благо, что в седле я уже держалась довольно сносно.

Одевшись наутро как можно теплее, я вывела из конюшни свою каурую кобылку, которую прозвала Лисой и, вскочив в седло, потрусила по прибитой ночным морозцем дороге, принимать в свое управление, усадьбу князей Саян.

Глава 86. Какой Ад страшнее

Оливер Райли

С таким трудом добытый клок сухой соломы, довольно быстро промок и сквозь прорехи в одежде, холодил тело. Я сел, обняв себя обеими руками за плечи, ненадолго стало чуть теплее, но вскоре, противные мурашки, табунами бегали вверх и вниз по моей спине, заставляя выбивать зубами чечетку.

Тут я вздрогнул, и проснулся на своей жесткой кровати, в одиночной камере политзаключенных. Да, теперь мне снились сны про тюрьму для каторжников, в которой я провел почти месяц и выжил.

Вообще, еще удивительно, что за месяц нахождения в постоянной сырости и холоде, да еще при скудном питании, я даже не простудился. Тогда, оставалось лишь молиться, чтобы суметь продержаться еще немного! Я был уверен, что отец сделает все возможное и вызволит меня из тюрьмы.

Оглядывая сейчас мое печальное пристанище, трудно вообразить, что где-то бывает еще страшнее, чем здесь. Но попади я сюда сразу, боюсь, чувствовал бы себя куда как хуже, не будь недавнего и еще такого свежего в моей памяти, сравнения.

Но мой нелегкий путь, начался из «Каторжного острога», тюрьмы для неимущего мелкого сброда, в основном, для воров и убийц.

И там, мне, изнеженному дворянским воспитанием, пусть не шикарным, но вполне уютным жилищем и мягкой постелью, пришлось очень тяжело. Местное отребье как личное оскорбление приняло тот факт, что вместе с ними в одной камере, будет томиться аристократ.

«Чистоплюй» и «Белый воротничок», – это были самые приличные оскорбления, отпускаемые в мой адрес местным контингентом.

В огромном, похожем по площади на зал для приемов императорского дворца, мрачном помещении, одновременно проживало более трех сотен человек. Постоянная сырость, бегающая под ногами в грязной соломе, хвостатая братия, затхлый воздух, да отсутствие возможности уединиться даже для отправления естественных надобностей, это малый и очень мягкий перечень творившегося в стенах тюрьмы, ужаса.

Люди спали на полу вповалку, по ним, ни сколько не боясь, спокойно бегали крысы, выискивая случайно оброненные крошки скудной тюремной баланды.

Мне, поначалу, пришлось туго, так как меня здесь встретили особенно «ласково», и, если бы не пройденная мною ранее, хорошая школа фехтования, то вполне возможно, моему отцу не пришлось бы заботиться о моем освобождении. Оружием мне служило все, что только попадалось под руку, от камней, периодически отваливающихся от старой кладки стен, до алюминиевой миски.

А еще, меня согревали мысли о моей жене. Единственное, о чем я на самом деле сожалел, что потерял ее именно в тот момент, когда, как мне показалось, Аврора начала меняться. Она становилась мягче, человечнее и, мне казалось, что в ее взгляде на меня, начала проскальзывать симпатия, что, против ранее ненавидящего взгляда, было ой как не мало!

Здесь же, антисанитария, сырость и плохое питание, косили людей ежедневно. Каждое утро начиналось с переклички, хотя, это только так называлось. На самом деле, все вставали на ноги и оглядывались. Если рядом был лежачий, все, кто оказывался ближе всего к нему, поднимали руки, привлекая внимание охраны.

Бравые молодцы в синей форме, проходя сквозь толпу, расступавшуюся перед ними, словно волны Красного моря перед Моисеем, оттаскивали не поднявшихся на ноги людей, к выходу. Тех, кто был еще жив, оставляли там же, умирать, мертвых хоронили в общей могиле за городом. И это поручалось делать другим же заключенным, самых крепких из которых, выбирал старший по смене конвоир. Затем, избранные, грузили умерших на подводу, и, выехав за пределы города, просто закапывали на пустыре, в заранее приготовленную общую могилу. После этого, заключенные выкапывали рядом новую, для тех, кто приедет завтра утром. Как бы то ни было это ужасно, но попав раз на это мероприятие, я старался, чтобы меня выбирали снова и снова, так как это была единственная возможность развеяться и подышать свежим воздухом, вырвавшись из душного, зловонного каземата.

Как-то раз, после того, как ежеутренняя сортировка была произведена, и мертвых вынесли, я уже собрался вернуться на свое более-менее чистое местечко, пока его кто-то не занял, как меня окликнул хриплый голос.

– Князь!

Я резко обернулся, обшаривая глазами находящихся поблизости от меня, людей. Да, перво-наперво, я искал не окликнувшего меня, а пытался определить, не услышал ли кто, как меня назвали моим титулом. Местные сидельцы лишь догадывались по моему внешнему виду, что я им не ровня, но о моем титуле они не знали, а иначе, меня бы уже давно убили во сне.

Убедившись, что произнесенное хриплым шепотом короткое слово оказалось услышанным только мной, я медленно присел на корточки и вгляделся в знакомые черты заросшего спутанной бородой, лицо.

– Дорофей? – невольно вырвалось у меня. Именно он не так давно, спас Аврору от свалившихся с крыши усадьбы, досок и именно ему я от всей души врезал, когда увидел, что он хватает мою жену своими грязными руками.

– Я! – сквозь гримасу боли, ощерился мужчина обломками передних зубов. – Вот ведь как судьба распорядилась, ваше сиятельство! Даже вы в «Каторжном остроге» оказались. За что вы тут, не спрашиваю, мне все равно. – Черные глаза Дорофея зло блеснули в полумраке. – У меня мало времени, мне нужно успеть облегчить душу. Это я украл Аврору! – прошептал умирающий, буравя меня злым взглядом.

Моя голова резко закружилась и, если бы я не сидел, то, наверное, мог бы и упасть, настолько неожиданно прозвучало то признание.

– Но, зачем? Зачем ты так со мной? Мой отец всегда был добр к твоей семье, да и я тебя не обижал. Ну, не считая последнего раза, ведь ты посмел трогать руками мою жену! – я невольно сжал кулаки.

Дорофей зло сощурился.

– Добр? А кто вас просил об этой доброте!? Мои родители хотели уехать в столицу в поисках лучшей доли. Хотели купить лавчонку, да и торговать там выпечкой моей матери. А я, я мог бы пойти на обучение, к какому мастеру, а позже занять его место! Вот только кому были интересны наши планы? – мужчина с трудом приподнялся, со злостью выплевывая из себя слова. – Мои родители так и померли черными крестьянами, а я остался «Дорофей пойди, принеси, да пошел вон»! И все из-за «доброты» твоего папаши, который отговаривал моего отца продавать дом и уезжать в неизвестность, – после такой длинной тирады, из дворового мужика, словно воздух выкачали, и он, обессилев, тяжело дыша, откинулся на солому.

– Пить!

Я быстро метнулся к стоявшему недалеко от двери, большому чану с питьевой водой, и, зачерпнул ее металлической кружкой. К счастью, длины цепочки, привязанной к ней, хватало, чтобы донести до Дорофея. Тот, жадно глотая и обливаясь, припал к кружке, но допить не успел. На очередном глотке, его скрючил спазм, отчего, мужчина выронил кружку и схватился руками за живот.

– Я. Украл. Девку. Для. Императора, – были его последние слова. После чего, он коротко взвыл, скрипнул зубами, и обмяк, с укором вперив быстро стекленеющий взгляд в покрытый слизью потолок камеры.

На следующий день ожидался приезд обоза, который должен был доставить каторжан на место их последней, и, увы, недолгой работы. То, что мне там тоже много не протянуть, я вполне отдавал себе отчет. Поэтому, когда нас длинной шеренгой выстроили в тюремном дворе, я чрезвычайно удивился, услышав свое имя.

– Оливер Райли, шаг вперед! – выкрикнул бравый вояка из роты сопровождения заключенных.

На ставших вдруг ватными ногах, я сделал один шаг. Сердце, словно огромный насос, с шумом и уханьем, принялось прокачивать мою, отчего то, ставшую очень густой, кровь.

– Следуй за мной! – бросил охранник, и, не оглядываясь, направился к воротам тюрьмы.

Гремя металлическими колодками на стертых в кровь, ногах, и стараясь не отставать, я поспешил следом. Судя по всему, расстреливать меня не собирались, а иначе, это могли сделать прямо там, в тюремном дворе.

За воротами, мой провожатый указал на телегу, на которую, я и поспешил взобраться. Иллюзии, что меня отпускают, не было, так как я знал, что просто так из каторжной тюрьмы выхода нет, если только вперед ногами. Если бы отцу удалась его задумка, то мое освобождение проходило бы под покровом ночи, и под видом трупа.

Дребезжа ободами колес, телега сделала большую петлю по окраине города и вскоре, мы уже въезжали в ворота Петропавловской крепости, а затем, в ворота пятиугольного двухэтажного здания тюрьмы Трубецкого бастиона.

Провожатый кивнул мне на дверь, и вскоре, звуки улицы, сменила абсолютная тишина каменных стен тюрьмы для политических заключенных. Я был наслышан об этом тихом пристанище, где законом была только воля императора, и выйти отсюда можно было лишь на каторгу или смертную казнь.

Звон кандалов гулко отдавался под арочными каменными сводами тюрьмы. По правой стороне коридора, выходя на тюремный двор, находились довольно большие окна, да стоял стол дежурного, а по левой стороне, шли двери камер. Одна из них и открылась для меня, а затем, с лязгом повернувшегося в замке ключа, отрезала меня от свободы. И это был последний, услышанный мною, звук.

Я знал, что главное условие тюрьмы Трубецкого бастиона – полное одиночество и тишина, но не знал, что они начнут давить на меня буквально с первых минут, моего пребывания в моем новом узилище.

Я огляделся. Камера оказалась довольно большая, шесть шагов в одну сторону и десять в другую. Пахло сыростью, и это несмотря на то, что имелось небольшое окно, находящееся под самым потолком камеры. Посередине помещения, стояла металлическая, вмонтированная в пол, кровать, да стол, словно выходящий из стены и дополнительно прикрепленный с другой стороны к полу длинным штырем. Вот и вся скудная обстановка, не считая в углу помещения, дырки клозета.

Я отошел к двери, и, неловко разбежавшись, гремя кандалами, подпрыгнул и подтянулся на широком краю окна. Прямо напротив него, почти вплотную, высилась каменная, серая и полуразвалившаяся крепостная стена, где в расщелинах между камнями, пробивалась уже начавшая желтеть, растительность. Вот и все, что можно было увидеть отсюда, лишь тлен и увядание.

Спрыгнув вниз, я снова огляделся. Кровать была застелена тонким войлочным тюфяком, из прорех которого, выбивались пучки соломы, на нем лежали набитая соломой подушка и тонкое суконное одеяло.

Поистине царские условия, по сравнению с жалким спальным пятачком на полу, посреди давно немытых тел и постоянного говора днем и раскатистого храпа по ночам. Но это лишь на первый взгляд.

Довольно быстро я начал понимать, что не просто так эта тюрьма, считается самой ужасной. Строгая система одиночного заключения, полностью изолировала людей от внешнего мира. Неслышно было совершенно ни каких звуков извне, даже, шагов надсмотрщиков по тюремным коридорам. От давящей на уши абсолютной тишины, впору было сойти с ума! Что, собственно со многими здесь и происходило. Я же, как утопающий за соломинку, цеплялся за призрачную надежду, что моему отцу все удастся вызволить меня отсюда. А сам я, как мог, старался чем-то занять и загрузить свой мозг, лишь бы не думать о звенящей в ушах тишине.

Тем, кто пока находился под следствием, дозволялось чтение разрешенных тюремной цензурой книг, и я читал все подряд, что было в тюремной библиотеке!

Также, выходил на положенные ежедневные прогулки в тюремном дворе. Они, ожидаемо, тоже проходили в полном одиночестве, по строго выделенной дорожке, с запретом сходить с нее. Но я ходил на эти прогулки. Ходил ради свежего воздуха и хоть какого-то движения. На улице уже стало подмораживать, да и снежинки все чаще кружили в воздухе, приближалась зима.

Также, подследственным дозволялись свидания с родными два раза в месяц. Отцу удалось договориться устраивать их мне несколько чаще. В остальное время, я либо читал, либо предавался размышлениям.

Уж и не вспомню, сколько раз я думал о том, как нужно мне было себя вести во дворце, когда я буквально ворвался туда в поисках своей жены и ходил по залам, громко выкрикивая ее имя, пока меня не скрутили и не доставили в караульную. Унтер-офицер, дежуривший в это время, учинил допрос о том, кто я и по какому праву нарушаю покой императора. На мои сбивчивые объяснения, что, дескать, моя молодая жена грезившая жизнью в императорском дворце, пропала и, по-видимому, должна быть здесь, служивый ответил лишь понимающей ухмылкой, а затем, выделил двух гвардейцев, чтобы те сопроводили меня на выход.

Я тогда еще с облегчением вздохнул, радуясь тому, что легко отделался, но, видимо, радовался рано. Не успел я вернуться домой, как за мной приехали. Не знаю, как отец сможет организовать мой побег отсюда, но, насколько мне известно, этого сделать невозможно.

Засов моей двери загремел.

– К тебе посетитель!

Идя на долгожданнее свидание с отцом, я еще не подозревал, насколько радостное известие меня ждет. Нет, меня не выпустили, увы, но отец сообщил мне, что Аврора нашлась! Он рассказал мне обо всех злоключениях бедной девушки, и мне оставалось лишь в бессильной ярости сжимать кулаки, сожалея, что мне уже не достать подлеца Дорофея! Ведь если бы ни он, Авроре не пришлось бы все это вытерпеть, а мне, оказаться в тюрьме для политзаключенных.

Но самую большую радость отец мне подарил, когда надзиратель сообщил, что время нашего свидания подходит к концу. Встав из-за стола, отец подал мне для рукопожатия руку, и я почувствовал, как он что-то вложил в мою ладонь.

Стараясь вести себя как можно естественней, с бешено колотящимся сердцем и возможно более кислым выражением лица, я вернулся в свою камеру и тут же улегся на кровать спиной к смотровому окошку на двери. Очень медленно, дрожащими от предвкушения пальцами, я развернул туго скатанный комочек бумаги, и прочитал несколько строк, написанных красивым ровным почерком!

– Здравствуй, Оливер! Отец, конечно же, рассказал тебе о моих приключениях. Как бы то ни было, но я, наконец, дома! Совсем чуть-чуть нам не хватило времени, чтобы увидеться! Я сожалею о том, как вела себя раньше! Если бы можно было знать заранее… Но, что ж теперь об этом. Ты держись! Мы обязательно что-нибудь придумаем! Твоя, Аврора.

Я снова и снова перечитывал эти строки, с каждым разом находя все более подтекста в той или иной фразе, что еще сильнее согревало мне душу и дарило надежду. С тех пор, отец стал регулярно приносить мне записки от жены, в которых она коротко, но емко, описывала свое житье-бытье, а еще, всегда находила для меня несколько нежных слов.

Потом, до следующего свидания с отцом, я перечитывал предыдущее послание, стараясь представлять то, о чем писала мне Аврора и при этом, словно сам незримо присутствовал там, рядом с ней, разве что не мог прикоснуться.

А между тем, зима подходила к концу, шел шестой месяц моего заточения, и из них, это был пятый месяц моего нахождения в одиночной камере.

Как-то на очередной прогулке, кутаясь в выданный мне для выхода на улицу, старый потрепанный зипун, я с наслаждением вдыхал насыщенный особым весенним ароматом, мартовский воздух. Прищурившись на солнечные блики, отражающиеся от таявших на солнце сосулек, я чуть замедлил свой шаг и случайно услышал шепот одного из двух моих надзирателей.

– Первый раз вижу, чтобы заключенный, пробывший в одиночке почти полгода, так бодро выглядел! Ты погляди, он еще улыбается!

– Потому и улыбается, что с ума сошел, бедняга, – сочувственно вздохнул другой.

А я, отчего-то подумал, что все будет хорошо! Теперь-то уж точно будет!

Вернувшись в камеру, я как всегда, завернулся в тонкое одеяло, пытаясь отогреть озябшие руки, как что-то мне показалось подозрительным. Я замер и напряг слух. В этом царстве абсолютной тишины, я почувствовал какое-то сотрясение, словно со всего маху, о стену били дверями. Я привстал. Сердце зачастило в ожидании неизвестности. И в это время, в замке моей камеры загремел ключ.