Текст книги "Наперегонки с луной"

Автор книги: Стейси Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава 13

Перед отъездом обратно в колледж я хочу поговорить с Томом, но он уже занял свое место стенографиста и приготовился к следующему заседанию – на этот раз с семьей Джу-Пей.

На секунду наши взгляды пересекаются – и по его лицу пробегает тень улыбки. На сердце становится легко, а на душе так радостно, что мне хочется взлететь выше облаков, выше «Летающего острова»! Да пусть катится эта Линг-Линг со своими булочками, от которых только изжога и лишний вес! Я уже почти гарантировала себе полный курс обучения в колледже Святой Клары. И я снова видела Тома! Мое прекрасное настроение ничто не сможет омрачить!

В коридоре ждет Элоди. Она переполнена эмоциями.

– У нас получилось! Вот папа удивится, узнав, какой подарок я сделала ему на свой день рождения!

Я вдруг преисполняюсь благодарности к Элоди. Возможно, в том числе и с ее помощью мне удалось немного поднять престиж Чайна-тауна.

Уильям должен забрать нас через пятнадцать минут.

– Тебе еще надо к Кармен, да?

Элоди пару секунд растерянно смотрит на меня, а мотом заливается смехом.

– Ты что, Кармен это не моя подружка. Это опера! Папа купил билеты себе, маме и мне на мой день рождения.

– Ах, вот оно что! Тогда подожди меня здесь. Я сейчас!

– Ты куда это? Ты не можешь оставить меня здесь одну!

– О, это самое безопасное здание во всем Чайна-тауне. Здесь тебя точно никто не обидит. – С этими словами я решительно выбегаю из тяжелой парадной двери и несусь вниз по Клэй-стрит.

Тихонько стучу в нашу некрашеную дверь:

– Мама!

– Мерси? – слышу я такой родной голос за дверью.

– Да, это я!

Дверь не привязана, поэтому мама уже через пару секунд появляется на пороге.

– Девочка, ты так похожа на мою дочку, но она же сейчас на Ноб-Хилл живет!

– Западное крыло колледжа Святой Клары все-таки не очень похоже на Ноб-Хилл, мама, – говорю я вполне серьезно, хоть и осознаю, что мама просто дразнит меня.

Как-то она съежилась за это время… Мама ласково треплет меня по спине, и слезы застилают мои глаза. Я уже давно не плакала. И как воспитанницы колледжа Святой Клары не умирают с тоски, не видя своих родных по несколько месяцев?

– Что ты здесь делаешь? Есть будешь?

– Так, работаю над одним проектом, – туманно отвечаю я.

– Так поздно? Кто рано встает – тому Бог подает!

У меня нет времени рассказывать ей все в подробностях.

Мам, мне надо бежать. Машина уже ждет. Как вы тут?

– Да ничего новою. Разбудить Джека?

– Нет, пусть спит Можно мне просто взглянуть на него?

Я приоткрываю дверь в спальню. Джек сладко спит на животе, раскинув руки и нош

Он сбросил с себя покрывало, которое мама сделала из лоскутков старой одежды. Я аккуратно накрываю его. Мама стоит в дверях.

Джек спит с открытым ртом. И я вижу, что у него выпал зуб, а на его месте уже пробивается коренной. Вот это новости! Я уже пропустила столько важного!

На столике стоит моя миска, и рисинок в ней уже с чайную ложку.

О, Джек, я тоже очень скучаю по тебе. Когда-нибудь ты поймешь, что так действительно было нужно. Обещаю!

Я осторожно целую брата в щечку и тихонько выхожу из комнаты, чтобы не разбудить его. Уже на пороге оборачиваюсь и целую маму:

– Как папа?

– В последнее время, кажется, чуть получше. Его прачечная теперь будет обслуживать еще и отель «Валенсия». Ради этого он уже отказал нескольким проблемным клиентам.

Да уж, таких у отца, увы, больше половины. Так и норовят «забыть» в карманах носовые платки и прочие мелкие вещи, которые отец тоже стирает и гладит. За редким исключением, без дополнительной платы…

– О,это здорово!

– Да, твой отец постоянно печется о нас. С этими словами мама отводит от меня глаза.

Но я чувствую, что ей есть что еще сказать мне.

– Мам?

Она стоит молча и смотрит куда-то вдаль. Неужели она опять о своей близкой смерти? Но она качает головой и улыбается мне.

– В этом платье ты прямо настоящая леди!

* * *

На обратном пути Элоди без умолку трещит о своем неожиданном успехе на заседании Комитета. А у меня тяжело на душе, несмотря на наш успех. Не надо было забегать домой. Теперь я буду скучать еще сильнее. Я все оборачиваюсь и смотрю на бумажные китайские фонарики, мелькающие между электрическими фонарями больших улиц.

Не успеваем мы открыть дверь нашей комнаты, как Элоди тут же с размаху швыряет свою расшитую бисером сумочку прямо на кровать.

– Да они чуть пятки мне не целовали, – щебечет она, снимая кольца и перчатки. – И конфеты им всем очень понравились. Ну за исключением того высокого старикашки… Но он просто никогда не пробовал настоящего шоколада.

– Доктор Ганн очень уважаемый человек в Чайна-тауне. Не смей говорить о нем в таком тоне!

Элоди опять бросает на меня гневный взгляд. Атмосфера снова начинает накаляться.

– Мы живем в свободной стране, и я могу говорить о ком хочу, как хочу и с кем хочу. – Она презрительно оглядывает мою униформу. – И даже о директрисе Крауч!

Ох, нашла чем хвастаться! У меня по спине пробегает холодок. Да… У месье теперь есть ровно то, чего он хотел, эксклюзивное право продавать свою продукцию в Чайна-тауне и еще впридачу – усердные работники. Том записал все наши договоренности. А вот я не смогу предъявить мосье его обещание и письменном виде.

– Давай внесем ясность: дружить я с тобой не собираюсь. – Элоди расчесывает кисточкой реснички, поглядывая на меня уголком глаза. – Мы просто временные партнеры по бизнесу – и всё!

– Идеально мне подходит! – Я кручу пуговицы на своей униформе. Напряжение наконец-то меня отпускает.

– А как зовут того молодого человека? Том? Похоже, он довольно сообразителен, и у него приемлемые манеры.

Уж слишком нежно она выговаривает его имя…

– Мерси, ты чего это так раскраснелась?

– Я? Тебе показалось.

Элоди лукаво улыбается:

– Том мог бы стать отличным консультантом в делах китайских работников на нашей фабрике, а?

Этого еще не хватало!

– Даже не пытайся. Он будет продолжать дело отца и станет таким же почетным фармацевтом. Бизнес его никогда не интересовал.

– Может, это изменится, когда он узнает, что будет получать на этой должности по пять долларов в день. Если он проявит себя, его, вероятно, даже трудоустроят у нас официально.

Я не буду развивать эту идею, хоть пять долларов и внушительная сумма. Безусловно, с помощью этих денег он смог бы значительно продвинуться в проектировании своего летательного аппарата. Но сама мысль о том, что Том будет работать на дю Лаков, для меня хуже самой горькой пилюли, которую только можно найти в аптеке А-Шука.

Пока Элоди порхает по комнате, не прекращая трещать о том, как великолепно она провела переговоры, остатки радости от их успешности уходят из моей души, как грязная вода через стоки в отцовской прачечной. Мне вдруг так хочется снова увидеть Тома. Прямо сейчас! И вовсе не для того, чтобы закрепить сегодняшний успех и еще раз обсудить бизнес отца этой чванливой Элоди. А просто потому, что мне сейчас как никогда нужен близкий друг рядом. И кто еще, если не Том?

Когда я только начинала работать в прачечной, кожа на моих руках постоянно лопалась и из ранок сочилась кровь. Он смазывал мои руки какими-то чудодейственными мазями, приговаривая: «Если хочешь покорить вершину – будь готова сбить ноги и руки в кровь. Раны пройдут, а достижения останутся. Просто переживи сегодняшний день». Вот в этом весь Том: никогда не рассуждает о том, наполовину пустой стакан или наполовину полный, – он просто пьет воду.

Я сажусь на кровать и натягиваю чулки, едва не порвав один из них. Директриса Крауч ни за что не разрешит мне снова покинуть колледж в ближайшем будущем, даже если я придумаю какую-нибудь отговорку. Да и выскользнуть незамеченной у меня точно не получится.

А ведь через два дня уже Пасха! Мы с Томом не обсуждали, будем ли в этот раз устраивать традиционный пасхальный пикник. Но что, если он все-таки собирается пойти со мной на Лорел-Хилл? Вообще-то, отсюда до кладбища ближе, чем из Чайна-тауна. И он вспоминал прошлогодний пикник, когда мы разговаривали на пристани. Значит, он не забыл… Может, мне удастся как улизнуть после праздничной службы?

Глава 14

В пасхальное воскресенье отец Гудвин читает нам долгую и проникновенную проповедь о каре Господней, которая настигает сынов, нарушающих волю Его. Меня, что называется, пробирает до глубины души, и я решаю никуда не бежать после службы – ведь кара Господня настигает и дочерей. Если меня исключат из-за этого, виновата буду только я сама. Это все равно что при сильном ветре открыть окно и сознательно подсунуть пальцы под его раму: шансы, что оно не захлопнется и не прищемит руку, равны нулю.

По потом я представляю Тома в качестве сотрудника фабрики дю Лаков – и этот образ вновь выводит меня из равновесия. К тому же мне отвратительна мысль, что, когда он станет там работать, меня не будет рядом.

Франческа с такой страстью и самоотдачей играет на органе, что у меня закладывает уши. Но вот служба завершена. Мы дружно выходим из церкви и направляемся в гостиную, где директриса Крауч обычно проводит беседы после службы. Ничто не может нарушить эту традицию – даже Воскресение Господне.

Лорел-Хилл находится всего лишь в нескольких кварталах к западу. Пока не успела передумать, я несусь к прачечной колледжа, находящейся на задах школьной территории, где высокий забор сменяется плотной живой изгородью. Именно здесь и сушатся белье и одежда, надежно скрытые от посторонних глаз. А вот в Чайна-тауне одежду вешают где угодно, лишь бы прищепка прицепилась.

Осторожно пробую ногой нижнюю рейку забора – вроде прочная. В квадратном внутреннем дворе сплошные котлы и трубы. Есть даже небольшое устройство для отжима и глажки. А вот отец гладит чугунным утюгом, который весит около пяти фунтов. В воздухе стоит запах квасцов и мыла. Наверное, все прачечные пахнут одинаково.

Я протискиваюсь в зазор, образовавшийся между краем высокого забора и началом живой изгороди.

Вообще на улице не жарко, но мне приятно ощущать прохладный тротуар под ногами. Каждый шорох пугает, и в течение нескольких минут я не могу отделаться от ощущения, что кто-то крадется следом. Я то и дело оборачиваюсь, в страхе ожидая, что сейчас меня схватит директриса Крауч. Но никого нет, и вскоре мысли возвращаются к тому, как бы поскорее добраться до Лорел-Хилл.

Вокруг кладбища нет ограждения. Да и зачем? Всем ведь известно, что здесь полно духов, вампиров и прочей нечисти, поэтому без особой надобности тут никто не появляется. Теневая сторона холма заросла сорняками. Когда я работала тут, такого не было. В поисках Тома я забираюсь на вершину, уставленную мраморными статуями, многие из которых совеем разрушились. Да уж, тут есть очень старые могилы.

Когда я умру, хотелось бы, чтобы на моей могиле была высечена какая-нибудь веселая эпитафия. Например: «Вольте никаких мёрси». Или знаменитая фраза Линкольна: «Сострадание приносит больше плодов, чем сухая буква закона. (Так что смелее бросайте огрызки прямо здесь!)»

Я, конечно, понимаю, что на этом историческом кладбище меня никогда не похоронят. Обрести здесь вечное упокоение еще труднее, чем поселиться в районе Ноб-Хилл. Официальное разрешение хоронить выходцев из Китая за пределами Чайна-тауна есть, но на практике еще не было ни одного случая захоронения китайца там, где покоятся американцы. Видимо, предрассудки бессмертны, в отличие от людей…

На вершине холма продувает, и я, присев на каменную скамеечку, кутаюсь в шаль.

Следы птичьего помета почти совсем залепили буквы «г» и «л» в имени человека, у могилы которого я сижу: «Джек Гласе». Ну сейчас он точно начнет отчаянно ворочаться в своей могиле. Ничего, ему полезно подвигаться, а то лежит тут уже пятьдесят лет.

Через несколько минут мои ноги коченеют так, что я почти перестаю их чувствовать. Поэтому я поднимаюсь и немного прыгаю на месте.

Консультант – так, кажется, Элоди назвала должность, которую хотела предложить Тому. От одного этого слова меня передергивает. Да она не имеет ни малейшего понятия о Томе! Том – мечтатель, изобретатель. Однажды он дотянется до звезд. Неужели она всерьез полагает, что работа надзирателя на фабрике ее отца – предел его мечтаний? Да это просто смешно!

А может, это я смешна? Стою и жду тут того, чьи чувства – если и были – давно и стремительно угасли. Том ведь не обещал мне прийти сегодня. Я просто думала, что он вспомнит и появится здесь по старой дружбе. Но, может, он отдалился от меня в последнее время потому, что не хочет брать в жены, хотя этот вопрос уже давно считается решенным. Может, он думает, что ему больше подходит Линг-Линг, и добивается того, чтобы я отступилась от него?

Медленно развернувшись, пускаюсь в обратный путь. Делаю пару шагов – и кто-то выходит ко мне прямо из кустов.

– А просто в парке, как обычные люди, встретиться нельзя?

– Это было бы слишком банально, – отвечаю я дрожащим голосом.

Фу! Надеюсь, он не заметил, насколько напугал меня

Том пришел! Мое сердце ликует! Он поднял воротник и надвинул кепку почти на нос.

– Да уж, простота и обыденность точно не для тебя. Ты не успокоишься, пока не взберешься на самую вершину.

– Ты говоришь почти как мой отец, Том. Но все мои мечты земные. Это ты рвешься в облака.

Мы садимся рядом, бок о бок. И я почти мгновенно таю, чувствуя его тепло.

– Кстати, о небе… – начинает Том, но тут же осекается, задумчиво глядя на огни города, переливающиеся где-то внизу, в липкой ночной темноте. Я скорее чувствую, чем слышу, как он шумно сглатывает, но продолжает молчать.

– Так что о небе, Том? – переспрашиваю я, слегка толкая его локтем.

Он сцепил пальцы в замок. Его сильные руки способны поднимать огромные мешки словно перышки, а ловкие пальцы могут оторвать лепесток, не повредив его.

– После заседания в пятницу у нас с отцом был тяжелый разговор. И я сказал ему, что не хочу быть фармацевтом. С тех пор он не разговаривает со мной. Но я никогда не хотел быть аптекарем, ты же знаешь.

– О, Том, мне правда так жаль! Как я могу тебе помочь?

– Да никак. Я разочаровал его, и он будет все время корить меня за это.

Боже, с каким восторгом и одновременно с какой болью в душе Том смотрит в это усыпанное звездами темное небо… Если бы он и на меня смотрел так или хотя бы с чуть меньшей долей страсти! Я закрываю глаза и представляю, как его тяжелая рука ложится мне на плечи и привлекает к себе. И я снова вспоминаю нас, лежащих на мокром песке, и вкус его соленых губ…

Не в силах больше противиться своим желаниям, я сильнее прижимаюсь к нему. Он удивленно поворачивает ко мне свое прекрасное лицо – и я целую его.

Я немного промахиваюсь и слегка ударяюсь зубами о его зубы, но он не отшатывается, а нежно поправляет меня. И вот он уже целует меня в ответ – и все тревоги и горести мгновенно отступают и улетучиваются. Мне хочется танцевать и смеяться от счастья.

Он думает обо мне. Конечно, думает!

Мое сердце бьется так отчаянно, что кажется, будто где-то в городе молот стучит по огромной наковальне. Его поцелуи становятся все более долгими и страстными. Он прижимает меня к себе еще сильнее – и вот уже нет в этом мире никого, кроме нас двоих, и нет никаких правил, кроме наших… Ну почему этот момент не может длиться всю жизнь?

Но вот Том резко отодвигается от меня.

– Мерси! – тяжело дыша, говорит он, словно не имя мое произносит, а просит пощады. – Тебе нельзя влюбляться в меня!

– Поздно, я уже!

Снова пододвигаюсь к нему, собираясь продолжить изучать Тома с нового для меня ракурса. Серп луны, похожий на рыбу с полным брюхом икры, уже очень высоко – у нас не так много времени осталось.

Но вместо его теплых губ вокруг меня только холодный воздух. Том выглядел так, словно раздавил черепаху: слегка выведен из себя и очень озадачен. Он снова шумно сглатывает, явно пытаясь подобрать нужные слова.

– Таких, как ты, Мерси, больше нет. Ты заслуживаешь намного большего, чем я. Молчание.

– Что?

Еще несколько секунд тишины. Сейчас он услышит, как разрывается мое сердце. Он влюбился в Линг-Линг? И пытается осторожно сказать мне об этом?

– Есть в Сиэтле один человек, который разрабатывает летательный аппарат. Алюминиевый двигатель, мощность в двадцать лошадиных сил… Это намного больше, чем у братьев Райт. Настоящий прорыв! И он ищет пилота-испытателя.

– Сиэтл… – Слава всем богам, что это все-таки не Линг-Линг! Но… – Штат Вашингтон? Это же за тысячу миль отсюда!

Том молча кивает.

– А я-то думала, что ты все еще совершенствуешь свой воздушный шар.

– Я выжал из него максимум. Вчера он у меня был в небе два часа. Но аэропланы – это как птицы. За ними будущее. И это мой единственный шанс прикоснуться к чему-то в самом деле великому.

Вокруг моей ноги вьется листочек, но я безжалостно давлю его ногой. Я всегда поддерживала Тома во всех начинаниях, восхищалась его большой мечтой, но вот сейчас, когда у него появился реальный шанс исследовать небо, от одной мысли об этом у меня внутри все переворачивается и становится безумно страшно за его жизнь.

А как же мой план насчет продажи травяных чаев? Да, я никогда не предлагала ему уйти в это поле деятельности, я просто думала, что мы поженимся и все сложится само собой…

– Но ты же вернешься!

Он молчит, и каждая следующая секунда этого тягостного молчания ранит меня сильнее предыдущей. Нет, он не любит меня. Какая же я дура! Он целовал меня просто в ответ на мой поцелуй. Или даже из жалости.

– Я уезжаю во вторник на рассвете, – наконец произносит он. – Капитан Лу сказал, что берет меня на борт своего судна. Он даже разрешил взять с собой «Летающий остров».

Тот самый зеленоглазый корабль «Благословенный»! Я тупо смотрю вперед, в пустоту. Том накидывает на меня свое пальто, но мне не становится теплее – холод идет изнутри.

Мы снова молчим. Я съеживаюсь, как раненый зверек. Мы же выросли вместе. А как часто мечтали, глядя на луну и прокладывая между звездами наш с ним путь…

Том вдруг показывает пальцем куда-то в гущу городских огней и говорит:

– Смотри, сколько же там всего интересного! И я знаю: твоя судьба именно там. И непременно счастливая судьба. Придет время, и у тебя будет самый большой дом в Ноб-Хилл, веришь? И свой бизнес. Непременно! И все эти квай ло станут почтительно здороваться с тобой.

Однако я слышу в его словах лишь жалость. Иногда се прикрывают комплиментами, словно осла шелковой попонкой. Я ничего не говорю в ответ, и Том жестко добавляет:

– Мерси, не надо меня ждать!

Мама говорит, что жизненный опыт приходит с болью: боль первых шагов и синяков, боль от потери первого зуба, боль первых скандалов с родителями и боль первых поражений. С каждой новой болью мы. делая шаг вперед, взрослеем.

Если это так, то сейчас я мгновенно превратилась в старушку: настолько сильна боль от его слов.

Мне хочется ударить Тома, сказать, что он предатель… Но почему? Только потому, что ему нужно нечто большее, чем обыденная жизнь и мечты о совместном будущем? Американцы женятся для того, чтобы любить друг друга. А мы всегда считали себя американцами. Несмотря на то, что город думает иначе. Вышла бы я за Тома, если бы не любила его? Не знаю. Я не знаю, как это – не любить Тома.

– Ты, конечно, заслужил право на небо, – говорю я: не хочу расставаться с ним на печальной ноте, от этого нам обоим будет еще тяжелее. Мне просто придется принять, что наша крепкая дружба никогда не перерастет во что-то большее. – Просто обещай, что всегда будешь находить дорогу на землю…

Он еле заметно улыбается. И от этого моя душевная рана кровоточит еще сильнее.

* * *

Сад колледжа полон теней. С тяжелым сердцем я быстро возвращаюсь к главному корпусу, стараясь не сильно приминать душистую лаванду и не наступать на сухие ветки, чтобы они не трещали у меня под ногами. Вот уже и тихий плеск фонтана с золотыми рыбками. В окнах кухни, где горит свет, торопливо стряпают повара, но меня они видеть не могут – мне удается перебегать из тени в тень.

Я уже собираюсь выйти на хорошо освещенную дорожку, ведущую прямо к спальному корпусу, но тут замечаю темную фигуру, быстро выходящую из церкви. Это женщина. Лицо ее скрыто вуалью, и она припадает на правую ногу. Боже, где-то я ее уже видела!

Женщина поднимает голову – и в свете фонаря я отчетливо вижу, что это – мадам дю Лак. Она испуганно прижимает к груди одну руку, а другой еще крепче сжимает Библию.

– Добрый вечер, мадам! – громко здороваюсь я. Она щурится и, не отвечая, лишь ускоряет шаг.

Уже очень поздно, но, полагаю, Господь не устанавливает приемных часов.

Войдя в комнату, я застаю Элоди сидящей за столиком в ночной рубашке. Ее красивые туфельки с оборочками стоят в углу, готовые в любой момент нести ее ножки куда душе угодно. Девица едва отрывает взгляд от письма, которое пишет. Слышно, как скрипит перо: она усердно выводит буквы красивым почерком.

Звонит вечерний звонок, предупреждающий об отходе ко сну. Я быстро снимаю форму. Элоди вкладывает письмо в конверт, а затем грациозно запрыгивает в кровать и зарывается под одеяло.

– Ты, наверное, будешь рада услышать, что я только что закончила письмо к отцу, в котором подробно изложила все условия нашей договоренности с Чайна-тауном, а также написала, что рекомендую Тома в качестве консультанта по делам китайских работников на нашей фабрике. – Элоди победно улыбается.

Мне бы просто промолчать, но я не в том настроении, чтобы терпеть колкости:

– Жаль тебя расстраивать, но у Тома другие планы. Он уезжает. Боюсь, тебе придется переписать письмо.

Я едва успеваю натянуть ночную рубашку, в дверях появляется директриса Крауч.

Увидев мое раскрасневшееся от возбуждения лицо, она удивленно и сердито поднимает брови. Затем подходит и приставляет линейку к моему подбородку.

– Вы что, зарядку делали?

– Нет, мэм, – отвечаю чуть дрожащим голосом, – я молилась.

Глаза на ее каменном лице превращаются в две темные щели. Она что-то подозревает? Директриса медленно опускает линейку.

– Хорошо. Физические нагрузки перед сном не нужны девушкам. Вы же леди, а не гимнастки.

– Да, мэм.

Элоди хмыкает, и директриса молниеносно оборачивается к ней:

– А вы что хихикаете?

– Простите, мэм, но я смею обратить ваше внимание на то, какая сухая и грубая кожа на руках у мисс Вонг. Может, в богатых китайских семьях гимнастика обязательна для наследниц. Или, может…

Я откашливаюсь:

– У меня такие грубые руки, потому что в Китае вместо вышивания девушкам преподают гончарное дело. От частой работы с глиной кожа грубеет, а пальцы становятся узловатыми. Так вот, чем длиннее и жилистей пальцы, тем искуснее считается китайская девушка.

– Правда? – переспрашивает Элоди, саркастически улыбаясь. – Выло бы здорово увидеть мастер-класс в твоем исполнении. Уверена, он оказался бы таким же неподражаемым, как твоя чайная церемония.

– О, я с удовольствием показала бы тебе, как умело обращаюсь с глиной, – невозмутимо отвечаю я.

– Хватит! – негодует директриса, энергично взмахивая рукой. – От вашей грызни у меня уже голова заболела!

Элоди гневно сопит. В комнате повисает гнетущая тишина. Мисс Крауч переводит взгляд то на нее, то на меня, но даже дыхание дракона не растопит лед между нами.

– Спокойной ночи! – Директриса резко гасит свет.

Наверное, она понимает, что в этом случае вмешиваться будет себе дороже. Ее шаги удаляются, и скоро становится совсем тихо.

Элоди снова переходит в атаку:

– Как думаешь, что сказала бы директриса Крауч, если бы узнала, кто ты на самом деле?

– Понятия не имею! – огрызаюсь я. Боже, мне совсем не до этой змеюки сейчас! – Ну хочешь, пойди догони ее и все расскажи! Правда, это сведет на нет все твои старания во время заседания Комитета. Да и твой отец вряд ли будет доволен, если ты сильно подорвешь его репутацию. Разразится громкий скандал, это уж точно!

– Думаешь, ты тут умнее всех, да?! Да тебе здесь не место! – Она кипит от ярости. – Ты не имеешь права даже близко подходить к нашему колледжу!

– А твой отец, значит, имел это право прямо с рождения, да?

Она привстает, опираясь на подушку.

– Со стороны мамы все были очень знатного рода!

– Знаешь, есть такая пословица: все люди делятся на три типа – упрямые как скала, податливые как глина и умелые гончары. Ты относишься к первой категории, я – к третьей.

– Твои изречения из Поднебесной – просто бессмысленный набор слов.

– Да, к твоему сведению, это сказал один американец. Может, его имя покажется тебе знакомым: Бенджамин Франклин.

Крыть ей нечем. Повернувшись ко мне спиной, она молча сопит.

Наступает тишина, но совсем скоро начинает скрипеть потолок. А потом раздаются странные звуки, как будто кто-то скребется и вздыхает. Я на девяносто девять процентов уверена, что никаких голодных духов не существует. Но вот этот один процент не дает мне покоя, точно назойливая муха.

Элоди перестает ворочаться и лежит неподвижно, уставив нос в потолок. Чем страшнее ей, тем больше злорадствую я.

Но она, по крайней мере, умеет бояться. Хоть что-то человеческое…