Текст книги "Наперегонки с луной"

Автор книги: Стейси Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 22

Чем дальше мы идем, тем чаще меняется мое настроение: есть кварталы, почти не пострадавшие, при виде которых я начинаю верить, что эпицентром землетрясения был как раз колледж Святой Клары. Но на соседней улице вижу ряд деревянных домиков, сложившихся как костяшки домино, – и снова начинаю бояться худшего.

Вот женщина аккуратно вытаскивает из-под обломков шляпную коробку, а ее муж – ящик с каким-то хламом (свечами в форме цветов, металлическим портсигаром и прочей дребеденью). Вообще, очень странно, что в чрезвычайной ситуации люди спасают в первую очередь именно это. Слава богу, что все мое имущество на мне: китайский традиционный костюм с монеткой Джека в кармане. Чем меньше имущества, тем меньше хлопот. Книга миссис Лоури пропала, но я уже успела выучить ее наизусть.

К нам бежит женщина в пестром халате. Она кричит Франческе:

– Пожалуйста! Помоги мне найти мою Лулу!

Франческа вопросительно смотрит на меня

– Сколько лет вашей дочери?

– Лула – мой попугай!

Я качаю головой:

– Простите. Но птицы сумеют сами о себе позаботиться.

И тяну Франческу дальше.

В воздухе держится облако пыли. Мы то и дело кашляем и чихаем. Франческа прикрывает лицо носовым платком, а я – просто ладонью. Во рту постоянный привкус песка и извести. Я снимаю куртку. Эх, надо было попить перед выходом из колледжа.

На главной торговой улице разбиты все витрины, а кое-где фасады зданий полностью разрушены. Из магазина с зеленой вывеской до меня доносится запах свежих сосисок. В витрине сосиски и сардельки свисают, как новогодние гирлянды, на стенах нарисованы тарелки с квашеной капустой и картофельным салатом. Стекло витрины лопнуло, и крыша здания просела, но дверь, как ни странно, осталась целой. Повсюду вперемешку с обломками валяются разбитые бутылки из-под соков.

Я вижу целую бутылку. Франческа тоже останавливается.

– Как думаешь, будет кражей, если я возьму этот сок? А когда-нибудь потом обязательно вернусь и заплачу.

– Ну, в данных обстоятельствах… Я думаю, можно.

Наверное, миссис Лоури тоже бы так сказала. В данных условиях надо выживать, а для этого все способы хороши. Я беру бутылку.

– Но нам нечем открыть ее… – сожалеет Франческа

– Сейчас что-нибудь придумаем.

«Простое решение всегда есть, надо только очень хотеть его найти», – говорил в таких ситуациях Том. Вот, например, прочная металлическая ручка шкафа. С третьей попытки я открываю бутылку и протягиваю ее Франческе. Она делает несколько глотков и возвращает ее мне. Так мы по очереди допиваем все до последней капли. И тут же двигаемся дальше, не говоря ни слова, чтобы снова раньше времени не захотеть пить. Постепенно движение на улице становится заметнее, и к запаху пыли и извести примешивается до боли знакомый запах горелой древесины. Вокруг опять руины, между которыми нам приходится сильно петлять. С каждым шагом я все отчетливее осознаю, что землетрясение было слишком масштабным и, к сожалению, не пощадило Чайна-таун. Я опять тереблю монетку Джека, надеясь, что она поможет и Джек с родителями окажутся живы.

– Тебе лучше вернуться, – пробую я уговорить Франческу.

– Только вместе с тобой.

Мы заворачиваем на Маркет-стрит и ненадолго останавливаемся.

– О боже! – вскрикивает Франческа, хватая меня за руку.

Улица выглядит так, словно ее взяли и встряхнули, как ковровую дорожку. Многие здания разрушены до основания, а мостовая стала похожа на шкуру дракона. Вокруг хаотично передвигаются люди и животные. Я даже замечаю пару коров.

Дальше по улице горит вся правая сторона, и клубы дыма не позволяют туда пройти. Даже за сотню ярдов жар лижет мое лицо. Однако медный знак с указанием Четвертой улицы остается невредимым, точно в издевку надо мной.

Я вздрагиваю: сейчас четвертый день недели, да еще и четвертый месяц года – апрель.

– Сюда, – тащу я Франческу.

Она молча следует за мной, хотя по ее лицу пот льется градом. Мы перебегаем на соседнюю улицу и несемся дальше, в сторону Чайна-тауна. Сердце бешено колотится из-за бега и из-за того, что предстает перед нами.

Вокруг столько людей, и все они лихорадочно бегут куда-то, расталкивая друг друга. И так квартал за кварталом.

– И редакция «Колл» тоже горит… – доносится до меня обрывок разговора.

Здание газеты? Это же самое высокое здание в городе! Пятнадцать этажей! Если оно рухнет, погребет под собой и своих знаменитых соседей – Взаимный Сбербанк и редакцию «Кроникала». Что же тогда делается в Чайна-тауне, и есть ли надежда на то, что там уцелела хоть одна хибара?!

– Франческа, подожди! – кричу я ей и бету за тем мужчиной, что говорил о пожарах. Может, он знает что-то еще?

– …до них пожарные еще не добрались. А ведь у нас лучшие пожарные во всех Штатах!

– Да? Тогда где их черти носят? Пока они приедут, уже нечего будет спасать!

– Они наверняка уже подъезжают.

– Простите! – кричу я им так громко, что они резко оборачиваются. – А про Чайна-таун вы что-нибудь знаете?

Один из мужчин отвечает мне, по сначала я только вижу, как ритмично двигаются его усы. Потом до меня доносятся слова:

– Точно не знаю. Но надежды мало, я думаю…

Тем временем Франческа догоняет меня. Она стоит за моей спиной и тяжело дышит. Внезапно раздается душераздирающий детский плач. И резко отскакиваю, пропуская вперед женщину с младенцем на руках, а когда снова оборачиваюсь, этих мужчин уже нигде не видно

Мы пробираемся дальше, в сторону Чайна-тауна, и перед нами предстает еще одна ужасная картина: на одной из улиц вся дорога заполнена не только людьми, но и жирными крысами. Их так много! Просто море! И все они в панике несутся куда-то. Мы с Франческой на миг замираем от ужаса и молча взираем, как эти жуткие твари бегут прямо по нашим ногам. При этом они так сильно пищат! Я никогда не думала, что крысы могут так жалобно кричать, как люди!

– Боже правый! – только и может прошептать Франческа.

Улицы становятся все уже. В какой-то момент я останавливаюсь и говорю Франческе твердым тоном

– Возвращайся в парк!

Она все равно сейчас никак не сможет мне помочь. А со мной она или покалечится, или заразится какой-нибудь опасной инфекцией.

Я перехожу на бег, петляя по разрушенным улицам. Каждый раз сердце уходит в пятки, когда я вижу ребенка возраста Джека, но это оказывается не он…

Начинается следующая волна землетрясения. Люди падают и хватаются за то, что попадается им под руку. Я тоже падаю. Похоже, я порезала руку о стекло.

Толчки быстро прекращаются. Я на Юнион-сквер. Вокруг одни руины и перевернутые баки для мусора. Крылатая Виктория все еще стоит, гордо подняв голову. Ее каменная улыбка словно призывает меня встать и двигаться дальше. Я поднимаюсь, не обращая внимания на боль. Моя жажда застать хоть кого-то из родных живым гораздо сильнее.

И вот я наконец на Калифорния-стрит – одной из главных улиц, ведущих прямо в Чайна-таун. Все вокруг пропитано густым едким дымом. Замечаю все больше китайских лиц. В основном люди бегут мне навстречу

Я пытаюсь расспросить человека с рамой для картины под мышкой:

– Что? Что в Чайна-тауне?

Он даже не притормаживает, и мне приходится бежать с ним рядом.

– Пожар! Горит все! – рявкает он.

На меня накатывает паника:

– Горит?

– Да! – кричит он по-китайски.

Я в каком-то исступлении бегу прямо в стену дыма. Слезы текут по лицу рекой. Мои наверняка где-то спрятались. Они просто обязаны выжить!

– Мерси! – вдруг слышу я и оборачиваюсь. Тощий мужчина в темных рваных штанах и жилетке машет мне.

– А-Шук! – кричу я, падая ему в руки и чуть не сбивая с ног.

Он обнимает меня одной рукой. В другой руке у него чемоданчик.

Я наконец произношу только одно:

– Мама?

Он медленно качает головой.

– А тай-тай? – шепчу я, не решаясь назвать брата по имени.

Он горестно закрывает глаза и стоит молча. Когда он их все же открывает, они полны слез:

– Их дом рухнул одним из первых. Мне так жаль, Мереи…

Он пытается сказать мне еще что-то по-китайски, но и уже вырываюсь из его объятий и бегу к нашему дому. Нет! Это не может быть правдой!

– Не ходи туда, Мерси! Огонь все еще подыхает! Ты погибнешь!

Пробежав полквартала, я вдруг останавливаюсь. Меня обдает таким жаром, что я понимаю: впереди огонь, дальше хода нет! До Чайна-тауна еще квартал. Точнее, до того пожарища, что он сейчас собой представляет: куда ни глянь – всюду оранжево-красные языки пламени.

В следующую секунду я безвольно опускаюсь на колени. А потом сворачиваюсь в клубок, желая только одного: исчезнуть из этого мира сейчас же, раствориться в самой себе.

О, мой маленький братишка! Зачем я покинула тебя? Если бы я знала, что твой путь на этой земле будет так короток, я бы не сомкнула глаз рядом с тобой, чтобы не пропустить ни секунды твоей драгоценной жизни. А ты, мама? Ты предсказала свою смерть, но почему должно было сбыться именно это твое пророчество?

Я рыдаю и бьюсь в отчаянии. Мое сердце сейчас разорвется на куски. Перед взором всплывают ужасные картины. Вот Джек лежит в своей кроватке. Огонь лижет его маленькие ножки, и он зовет в агонии: «Мерси!»

Кто-то поднимает меня с земли.

Но ноги не держат меня, и я еле стою, не видя вокруг ничего: ни бегущих в панике людей, ни пожарных, подстегивающих мечущихся от страха лошадей, ни вереницы машин скорой помощи, без конца вывозящих погибших. Я не слышу ни сирен, ни детского плача. Я словно в непроницаемом стеклянном куполе горя и боли.

Единственный звук, который доносится до меня, идет изнутри: это похожий на завывание ветра вой отчаяния, тоски и одиночества.

Глава 23

Когда отец первый раз дал мне подержать Джека, я решила, что мой маленький братик – это часть меня. Если что-то в этом мире и заслуживает того, чтобы называться идеальным, то это тот теплый сверточек с круглой жемчужной головкой и ладошками, похожими на две морские звездочки. Он почти никогда не плакал, а когда спал – иногда по четырнадцать часов подряд, – я все не могла дождаться, когда он проснется, чтобы поскорее снова поиграть с ним и пощекотать его маленькие ножки. Рождение Джека убедило меня в том, что Бог есть.

Но люди как лодки: приходят и уходят. Иногда они больше не возвращаются. И теперь, когда его лодка уплыла, море для меня опустело.

* * *

Кто-то треплет меня по плечу. Я обнаруживаю, что укрыта одеялом и под головой у меня подушка. Сильно пахнет пылью и жухлой травой. Наверное, я умерла от горя и сейчас для меня готовят плот, чтобы перевезти в мир иной. Пока я работала на кладбище, я ни разу не видела, чтобы кто-то умер от горя, хотя не раз приходилось замечать, как удерживают родственников, норовящих прыгнуть за усопшим в могилу. И йот что парадоксально, моя боль наверняка гораздо сильнее, чем боль от выстрела прямо в сердце, в момент уносящего человека именно туда, где я хочу сейчас оказаться.

Странно… Почему так? Я наверняка снова встречу там маму и Джека. Наверное, в таком же примерно городе. Просто уровнем выше. И мы сможем все вместе оттуда, сверху, смотреть, как живут люди в этом мире.

Конечно, отец может быть еще жив. И Том. А в океане землетрясения опасны? От этой мысли у меня внутри все переворачивается.

Со стоном открываю глаза. Вижу Кэти, которая нависла надо мной и смотрит пристально, не мигая.

– Привет! – Кэти садится рядом и говорит кому-то с облегчением: – Она проснулась!

И вот уже на меня смотрят Франческа и Хэрри. За ними я вижу Джорджину – единственную здесь девушку старшего курса. Она причесывает Минни Мэй. У той опухшее и красное лицо. Наверное, она долго плакала. А я, должно быть, проспала несколько часов.

Выбираюсь из-под одеяла. Откуда-то из глубины памяти всплывает воспоминание, как А-Шук и Франческа ведут меня обратно в парк. Встречаюсь глазами с Франческой и шепчу ей:

– Спасибо!

Она улыбается с таким неподдельным сочувствием, что я чуть не начинаю снова выть. На меня накатывает новая волна паники:

– А где А-Шук?

– Человек, который помог довести тебя сюда? Он вот там!

Я вскакиваю, но тут же взвываю от боли, на этот раз физической. Мои рука! У меня режет в животе и вообще ломит все тело, словно я часами таскала дрова. Франческа кладет мне руку на плечо.

Я должна сейчас же поговорить с А-Шуком. Я вижу его стоящим поодаль. Он массирует плечо какому-то мужчине, явно пытаясь высвободить заблокированную энергию. У него за спиной – темные воды озера Алворд, на берегу которого полно людей. Они стирают и сушат одежду. У каждого на лице – отрешенность и скорбь.

В другой стороне парка – зона, называемая детским городком. Карусель вроде не пострадала. А вот кирпичный замок разрушен до основания.

Франческа ласково расчесывает мои волосы:

– Мне так жаль твоих родных…

Хэрри протягивает мне лоток для фруктов. В нем чистая вода. В ее глазах тоже скорбь и искреннее сочувствие. С благодарностью принимаю воду и замечаю, что кто-то уже перевязал мою руку полоской чистой ткани. У воды какой-то очень неприятный привкус, поэтому я делаю только несколько глотков, лишь бы как-то промочить горло.

Кэти чуть не плачет:

– А как звали твоего братика?

– Джек. Ему было шесть.

Франческа и Кэти носятся со мной как наседки с цыплятами, но я вдруг понимаю, что меня это скорее тяготит. То ли дело Хэрри – сидит себе в сторонке, как мирная лилия. Мама говорит, что мирные лилии – хорошие растения для дома, потому что они нейтрализуют любую негативную энергию.

Франческа взбивает подушку Хэрри и подкладывает ее мне под руку. Я еле сдерживаюсь, чтобы не накричать на нее. Хватит уже! Они меня тут обхаживают, а мои близкие погибли такой страшной смертью! Почему такая несправедливость?!

Я обнимаю колени и стараюсь сдержать слезы. Наверное, я наплакала сегодня сразу несколько пожарных водоемов. Но даже это не спасет моих родных.

– Как нее остальные?

– Преподаватели и прислуга разбежались искать родных. Большинство девочек местные, и их забрали родители. Кроме…

Франческа осекается и смотрит куда-то в сторону. У сосны одиноко сидит девушка с расшитой жемчугом сумочкой, которая совсем не вяжется с окружающей обстановкой. Элоди встречается со мной взглядом и хочет что-то сказать. Но в последний момент передумывает и просто обнимает свои колени, как и я. Да уж, некоторые предрассудки ничем не разрушить – даже смертью. Хоть она никогда не была мне симпатична, сейчас мне ее очень жаль. Мистер дю Лак в Нью-Йорке и вряд ли сможет забрать дочь в ближайшее время. А что ее матери уже нет в живых, она знает? Кэти качает головой, словно прочитав мои мысли.

О жестокий мир! Пусть это выпадет не мне!

Франческа продолжает:

– Нескольких увезли на машине. Тех, что живут за городом.

– А как же ты?

– Я останусь здесь и буду ждать брата. Если мы хоть чем-то можем тебе помочь…

– А как же вы с Хэрри? – спрашиваю я Кэти (у Хэрри ведь нет родителей).

– Ждем бабушку. Она так перепугается, когда узнает…

Я вспоминаю слова Кэти: «Пока о тебе есть кому беспокоиться, у тебя все хорошо». Я вот очень беспокоилась о Джеке и маме. Но это не помогло…

Наши предки отвернулись от нас, даже после дорогих подношений. А христианский Бог отца – тот самый, милосердный и всемогущий, – вообще предал всех нас. Я очень на него обижена, но все-таки молю его, чтобы в живых остался хотя бы отец и чтобы я поскорее увидела его снова. Это единственное, чем Бог может мне помочь

– Тебе удобно? – спрашивает Кэти, вытаскивая запутавшийся в моих волосах листочек.

– Да, спасибо. Не беспокойся ты так!

Да уж, горе переживать лучше в одиночестве.

– Конечно, мы боимся за тебя. Когда умерли мои родители, я забралась в свой домик-гнездо, что соорудил для меня отец на самом большом дубе в нашем саду, и сидела там целый месяц, пока не пошел первый снег!

Франческа понимающе сжимает мою руку, а потом ласково говорит Кэти:

– Она сейчас в шоке. Просто оставь ее в покое.

Кэти молча кивает, но не унимается и шепчет Франческе:

– Я так хотела бы предложить ей сейчас чаю. Или чего-нибудь поесть. Может, можно погрызть вот эти шишки?

Их разговор доносится до меня словно издалека, хотя они сидят совсем рядом.

– Из этих шишек вынимают орешки. Их можно есть, но только после обжарки. А вообще, если бы не было сейчас так опасно, я пригласила бы ее к нам в ресторан и предложила бы свое фирменное блюдо – спагетти алла грича. Я сама разработала рецепт.

– А разве спагетти – это не просто длинные макароны? – недоумевает Кэти.

– Конечно, нет! Существует бесконечное множество способов их приготовить!

На некотором отдалении от нас я нижу директрису Крауч. Она руководит мужчинами, которые сгружают под большую сосну какие-то ящики. Они отказываются выгрузить еще несколько ящиков и спешат ехать дальше, подстегивая лошадей. Они уже трогаются, когда директриса раздраженно кричит им вслед:

– Мы с детьми сидим здесь уже почти восемь часов – и это все, что вы нам привезли?

Больше всего на свете мне хочется сейчас снова завыть, – но тогда я опять буду представлять себе ужасную смерть Джека и мамы, которые сгорели заживо. Может, они сначала задохнулись и уже не чувствовали боли? А отец? Что, если он… Жгучие слезы снова бегут по моим щекам. Я встряхиваю головой, – но мысли стряхнуть невозможно. Медленно встаю и вешаю на ветку дерева одеяло.

Парк представляет собой настоящий оазис: травяной ковер, тенистые сосны и живая зеленая изгородь. Если бы не взвесь дыма и пепла в воздухе и, конечно, не все эти несчастные беженцы, сложно было бы представить, что в городе произошло землетрясение.

Франческа и Кэти смолкают. Я чувствую спиной их взгляды.

Медленно вынимаю из кармана монетку, которую Джек дал мне на счастье. Зашвырнуть бы ее как можно дальше! Бесполезная, несчастливая медяшка… Но это все, что у меня осталось от Джека. Снова кладу ее в карман.

Помоги мне снова обрести себя, братишка. Я не знаю, как мне жить…

Глава 24

Директриса Крауч разбирает содержимое ящиков с вещами первой необходимости. Колючая ветка сосны падает ей прямо на голову. Она с раздражением откидывает ее:

– Идиоты! Зачем нам чайник? Ни спичек, ни электричества нет!

Мне хочется как можно быстрее пройти мимо нее и скорее дойти до А-Шука, но из вежливости я останавливаюсь и говорю:

– Можно использовать чайник не для кипячения воды.

Она пожимает плечами, а затем склоняется над следующим ящиком, в котором много деревянных палок и большой кусок грубой ткани.

– Разве можно согреться под таким одеялом? – продолжает негодовать директриса.

– Наверное, это натяжной тент, мэм.

Она настороженно смотрит на меня, а потом еще раз ощупывать ткань.

– Да, похоже, ты права, это, видимо, тент.

У меня больше нет настроения общаться с ней, поэтому и иду дальше. Прохожу мимо сдвинутых металлических лавок, которые теперь стали импровизированной кроватью для целой семьи.

А-Шук сидит на доставшемся ему ящике с вещами первой необходимости и пытается открыть свой чемоданчик. В отличие от Тома, который унаследовал плотное телосложение матери, доктор – высокий и долговязый, с длиной шеей и длинными жилистыми руками – всегда напоминал мне подъемный кран.

– А-Шук, спасибо, что привели меня сюда, – говорю я ему по-китайски, но слезы душат меня, как я ни пытаюсь их остановить.

Последний раз я видела Джека спящим. Надо было разбудить его. Просто чтобы еще раз сказать, как сильно я его люблю.

– Не стоит благодарности, – отвечает он, жестом приглашая меня присесть на ящик. – Твоя мать жила хорошей, правильной жизнью, и смерть она заслужила достойную, как на пятой поре расцвета.

Я киваю, хотя от такого выражения у меня опять мороз бежит по коже. В Китае верят в правильный путь женщины к смерти. Она должна пережить пять периодов расцвета: вступить в брак, родить сына, стать уважаемой в обществе, обзавестись любящим внуком и умереть во сне после долгой жизни. Но для меня смерть моей матери была не менее достойной, чем у того, кто имеет пятьсот любящих внуков.

Сидя рядом с А-Шуком, я вижу, как воспитанницы колледжа Святой Клары стараются поставить палатки и натянуть тенты. Хэрри и Кэти расправляют брезент, а Франческа собирает каркас.

– Тебе надо обязательно сжечь погребальные письма. И в честь матери, и в честь брата, – советует мне А-Шук и сочувственно качает головой: – Дети всегда хоронят родителей – так устроен свет.

Он пытается утешить меня, но только бередит рану в моем сердце.

– Я обязательно сделаю это, А-Шук.

– А твой отец как раз ездил развозить заказы, да?

– Да. Наверное, он как раз возвращался из Окленда

А-Шук снимает кепку и взъерошивает свои волосы. Боже, Том делает так же! Я все смеялась над ним, говоря, что если он будет так часто ерошить волосы, их станет еще меньше, чем у его отца.

– Тогда он должен остаться в живых. Тебе просто надо дождаться его.

Несмотря на слова А-Шука, вместо привычного образа отца, теребящего в руках кепку, в моем воображении возникает другая, более страшная картина: я вижу, как отец тонет. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать ужасные мысли.

– А Том? Вы думаете, он в порядке?

А-Шук шумно сглатывает и почесывает подбородок.

– Судно капитана Лу может достигать скорости в двадцать два узла. Они должны быть сейчас за несколько сотен миль отсюда. – С этими словами он снова пытается открыть чемоданчик. – Не беспокойся о нем, Мерси! Он не вернется. Мы оба с тобой потеряли семьи.

Он, наверное, очень стыдится того, что единственный сын покинул его. Хотя А-Шук, конечно, как и все гордые китайцы, никогда не признается в этом. Я не стану ему говорить, что именно эта жажда свободы и непослушание, скорее всего, спасли Тома от того ада, что произошел у нас. Я, конечно, сожалею, что сейчас Тома нет рядом с А-Шуком, но все-таки его сын жив, а вот я потеряла мать и брата навсегда. А-Шук же в любой момент может отправиться вслед за сыном. Или хотя бы написать ему письмо.

Замок чемоданчика наконец-то поддается. Внутри аккуратно сложены парадный чайный сервиз и несколько пакетиков с травами.

– Я собрал это дли Тома. В дорогу. У него же иногда бессонница… – А-Шук снова шумно сглатывает. При этом его кадык ныряет очень глубоко, и я в первый раз замечаю печать неподдельного горя на его всегда спокойном лице. – Я не думал, что он уедет так внезапно… – продолжает он. Затем вынимает из своего кармана маленькую записочку и нервно хлопает ею по коленке. – Вот все, что я заслужил за то, что восемнадцать лет был его отцом. Одну коротенькую записку!

Мне всегда очень нравился сын, но сейчас мне очень жаль его отца – этого доброго и уже немолодого доктора. Мне так хочется обнять его и заверить, что мы еще обязательно увидим Тома. Но разница в возрасте не позволяет мне утешать этого мудрого человека. Он растерянно качает головой и закрывает чемоданчик.

– Я отослал Винтера к мистеру Крузу. Сколько раз говорил этому дурню, что нужно отказаться от куриной печени, но он предпочитает свою подагру, – резко переводит А-Шук разговор на другую тему. Когда у мистера Круза начинала болеть нога, А-Шуку приходилось отправлять свою лошадь к дому португальца на Потреро-Хилл.

Винтер был самым умным конем из всех, что я встречала. И он всегда слушался А-Шука.

– Пусть он доберется в целости и сохранности! А что с Линг-Линг и ее матерью?

– Не знаю. Не представляю даже. Весь квартал сгорел дотла…

И вот сознание уже рисует мне следующую ужасную картину: мать Линг-Линг семенит на своих миниатюрных ножках, спасаясь от огня, который безжалостно пожирает ее следы в форме цветков лотоса. Как мне стыдно за все нехорошие слова, что я мысленно адресовала ей!

Я поражена тем, как быстро и бесповоротно все может измениться. Есть то, что кажется вечным и непоколебимым, например булочная за углом или верный друг, которого знаешь с пеленок. Но если сама земля может внезапно разверзнуться и поглотить человека – как можно быть уверенным в том, что, например, не высохнет океан? Или что звезды не упадут однажды на землю колючим ледяным дождем? Ничто, оказывается, не вечно.

– Можно я помогу вам поставить палатку? – спрашиваю я А-Шука.

– Не женское это дело! – отрезает он. – Здесь полно мужчин, они помогут. – А-Шук кивает в сторону реки, где много китайцев. Большая часть из них носит воду. – Возвращайся к своим белым подружкам. Им, похоже, твоя помощь нужна больше, чем мне. – Он смотрит на Хэрри и Кэти, которые разворачивают тент с такой опаской, словно он живой и готов укусить.

Не лучше ли мне остаться с А-Шуком и другими уцелевшими жителями Чайна-тауна? Куда мне стоит прибиться? Может, именно так и чувствует себя голодный дух, чужой в обоих мирах и обреченный на вечные скитания? Здесь всего несколько десятков китайцев. Остальные, наверное, встали лагерем где-то ближе к Чайна-тауну. Но я знаю здесь всех. Вот попрошайки, всегда стоящие у входа на кладбище. А вот парикмахер с Клэй-стрит. Группа крутильщиков сигар, примерно одного возраста с Томом, разматывает огромное брезентовое полотно. Я смотрю на их лица. Как жаль, что среди них нет Тома! Он бы понял и разделил со мной душевную боль.

Закусив дрожащую губу, медленно бреду обратно к девочкам. Им моя помощь сейчас нужнее, как сказал А-Шук.

Помимо палаток и котелков – которые, судя по их размерам, больше подшили бы для лошадей – в каждом ящике есть еще спички и свечи, мыло и салфетки, а также щетка с короткой ручкой (то ли для волос, то ли для мытья посуды). Почему нет туалетной бумаги? Мне бы она сейчас очень пригодилась! И тут я вижу чей-то конспект по этикету, лежащий на траве. Альтернатив нет. Хватаю его, вырываю и тут же сминаю одну из страничек. Жестковато, конечно, но лучше, чем жухлые листья с деревьев.

По возвращении из ближайшего куста вижу, что девочки уже поставили четыре палатки, ориентированные по четырем сторонам света: на север, юг, восток и запад. В центре оставили место, по-видимому, для костра. По иронии судьбы, цифра, приносящая смерть, стала здесь числом выживания. Я чувствую, как во рту разливается горечь. Что еще уготовила мне эта злосчастная цифра? Она уже забрала у меня самое дорогое, и мне теперь ничего не страшно.

Всего в нашем лагере десять девочек из колледжа Святой Клары. И одиннадцатая – директриса Крауч. Она выбрала для себя палатку, смотрящую на север. Элоди, Минни Мэй и Джорджину директриса отправила в южную палатку. В западную заселяются три сестрички из Бостона. Они нежны и ранимы, как чашки из тончайшего китайского фарфора. Мне, соответственно, жить с Хэрри, Франческой и Кэти в восточной палатке.

Мама говорит, что дверь, обращенная на восток, накапливает энергию восходящего солнца. Комок опять подступает к горлу при мысли, что я больше никогда не услышу ее мудрых слов.

Джорджина пытается уговорить Минни Мэй зайти в ее новый дом, но та сидит молча, обхватив колени, и не трогается с места.

– Я не хочу жить в этой ужасной палатке! Я хочу есть! Мне холодно! И вообще домой хочу! Домой!

Джорджина гладит ее по спине:

– Ну-ну, не плачь! Это же не навсегда. Родители скоро приедут за тобой.

Я очень беспокоюсь за Минни Мэй: как она – та из близняшек, что явно слабее – будет теперь жить без Руби?

– Ты когда-нибудь ходила в поход? – продолжает утешать ее Джорджина. – Представь себе, что ты в походе.

– Да отстань ты! – отбивается Минни Мэй. У нее какой-то полудикий взгляд, а сальные волосы свисают спутанными прядями до плеч. – Ты все врешь! Скажи как есть: мы все умрем!

– Да, ты права, мы все умрем, – спокойно говорит Джорджина.

Минни Мэй от неожиданности открывает рот, а Джорджина делает паузу, а потом добавляет:

– Но не сейчас.

С такими крепкими руками и находчивостью из нее может получиться отличная акушерка.

– Надо развести костер, – громко говорю я.

Директриса Крауч смотрит на меня, одновременно проверяя жесткость ворсинок щетки.

– Как? Это немыслимо! В каждом ящике должна была быть плитка! Мы же не в пещерах живем!

Кто бы мог подумать, что она такая брюзга?

– Давайте просто разведем костер, – предлагаю я.

– Как? – удивляется Франческа.

Кэти сидит на перевернутом ящике и потирает нос, пытаясь очистить его от сажи

– Соберем хворост и подожжем его. Вы что, никогда не запекали яблоки на палочке над костром?

– И спалим весь парк, и котором нам предстоит жить? Нет уж! И так в городе полно пожаров, – негодует Джорджина и устремляет взгляд на восток, где горизонт затянут пеленой дыма.

А что бы сделал Том? Он бы просто обошелся тем, что есть под рукой. Например, можно развести огонь в паре котелков, но тогда у нас будет на два котелка для еды меньше.

Я вспоминаю, что по пути в парк видела множество разрушенных домов. Большинство из них кирпичные. Кирпич – отличная преграда для огня. В Чайна-тауне во дворе было большое кострище, обложенное кирпичом. На нем в большом котле мы варили на всех суп.

– Я буду отвечать за костер! – громко говорю я.

Все вопросительно смотрят на меня.

В главе, посвященной производительности, миссис Лоури пишет, что активная деятельность может помочь пережить даже самые трудные времена. Просто мне надо делать что-то полезное до тех пор, пока отец не найдет и не заберет меня. Делать что угодно, только не сидеть сложа руки под бесконечный плач Минни Мэй.

Чем ближе я к чьему-то горю, тем острее чувствую горе личной утраты. А это тупик, путь в никуда. Так я совсем пропаду.