Текст книги "Наперегонки с луной"

Автор книги: Стейси Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Глава 33

Мы тащим нашу добычу в лагерь. Вес распределяется неравномерно, и нам приходится то и дело перехватывать тушу. И в довершение всего, мои ботинки начинают натирать ноги.

Люди удивленно смотрят на нас. И пусть! У нас есть с собой чек, за что большое спасибо сообразительной Элоди. Вообще, надо признать: если бы не она, у нас не было бы мяса для основного блюда нашего ужина. Теперь главное – не уронить тот край, который я тащу. Мешковина уже начинает подмокать, а в тех местах, за которые я держу, проступают кровавые пятна.

– Вот надо тебе было самую тяжелую выбрать! – упрекает меня Элоди.

– А ты вообще хотела отдать мясо обратно!

Элоди останавливается и вытирает о платье ладонь, которая уже вся в крови от мяса.

– То есть я еще и виновата! Да я такой мерзости никогда в жизни не делала! – Она сдувает прядь со лба и добавляет: – Я к этому мясу не притронусь. Учти!

– Припомню тебе эти слова через несколько часов.

Останавливаемся у входа в парк Голден Гейт, чтобы перевести дух. Да, так мы еще долго будем добираться до лагеря…

– Может, не станем огибать холм? – спрашиваю я. – По нему путь короче. Или тебе тяжело?

– Вот что мне действительно тяжело – так это видеть, как ты уже второй день тут командуешь. И ведь никуда от тебя не денешься!

Видать, короткое перемирие окончено…

И вот мы карабкаемся на холм. Каждый шаг дается с большим трудом. Похоже, зря мы решили срезать путь. Но Элоди решительно тащит тушу вверх, а я скорее прыгну в бочку с пиявками, чем сдамся первая.

Солнце безжалостно печет, на холме нет ни деревца, в тени которого можно было бы передохнуть. Воздух весь пропитан гарью. Душно и жарко как в печи. Я бы что угодно отдала сейчас за глоток воды. Но мы молча движемся вперед, волоча тушу, словно это последний кусок мяса на земле и мы его верные хранители.

У меня над головой начинает жужжать муха. Я пытаюсь отогнать ее и так увлекаюсь этим занятием, что не замечаю шатающийся камень и наступаю на него. Чтобы не упасть, стараюсь схватиться за что-нибудь – но схватиться не за что. Вскрикнув, я падаю, утягивая за собой и Элоди, и тушу.

Не успеваю опомниться, как уже качусь по склону, натыкаясь на острые камни и колючки. Элоди тоже приходится несладко: я слышу, как она с криками катится за мной. Наконец я останавливаюсь. Но голова продолжает кружиться. Наверное, именно так чувствует себя тесто, когда его тщательно вымешивают.

Что-то падает прямо на меня, а потом еще что-то шмякается сверху, громко визжа прямо мне в ухо.

Мы с Элоди лежим у подножия холма, оборванные, все в ссадинах, и шумно сопим. Небо похоже на кашу «восемь сокровищ», которую я однажды готовила из пшена с тмином. Я слишком долго варила ее, и она стала похожа скорее на «восемь кошмаров»: маленькие кусочки пригоревшего тмина в неаппетитной массе цвета вчерашней золы.

Сажусь и начинаю вытаскивать сухую траву из своих волос. Линкольн-стрит всего в двадцати шагах от меня. Элоди тоже садится. Все ее форменное платье в траве, да еще и рукав наполовину оторван. К уху прилип комок грязи, а на щеке наливается красным ссадина.

Она громко чихает, прижимая к себе сумочку, которая каким-то чудом не вывалилась из ее рук. Достав из нее платок с павлином, который вышивала для молодого человека из Уилкс-колледжа, она протирает глаза и лицо, потом громко сморкается, а уже после таращится на меня и произносит:

– Скажи мне, что я не выгляжу как ты!

– Нет, ты намного хуже. – Туша лежит между нами. Я добавляю: – Хуже всех выглядит, конечно, туша. Как думаешь, мы ей все ребра переломали?

Элоди саркастически улыбается, а потом начинает смеяться. Она хохочет все сильнее, сотрясаясь всем телом. Ее смех заразителен так же, как громкие аплодисменты. И вот мы уже вместе хохочем чуть ли не до колик.

– Так вот как… – начинает она, но снова трясется, не в силах подавить очередной приступ смеха. – Так вот как… – Хрюк! – Вот как, оказывается, делается отбивная!

И мы снова хохочем, отирая слезы.

Ох и посмеялся бы Джек, увидев меня у подножия этого холма, всю в пыли и транс под огромной тушей – эдакий «мерсибургер»!

При одной мысли о Джеке комок снова подступает к горлу, и слезы радости мгновенно сменяются потоками слез горя и безысходности. Я так мечтала, что однажды смогу купить для братишки не только кости, но и мясо. И теперь этот день не настанет никогда. Его миска отныне всегда будет пуста…

О боже! Элоди тоже начинает хныкать.

Как все-таки тонка граница между бурным весельем и отчаянием. Я нередко видела такое на кладбище. Посреди похоронной церемонии кто-нибудь вспоминает что-то очень забавное – и вот уже вся процессия хохочет, и от неуместности шуток в данной ситуации смех становится только громче.

Может, горе и счастье – это как свет и тень, которые не могут существовать друг без друга? А такие моменты, когда они встречаются, похожи на то время суток, когда на небе можно одновременно увидеть и солнце и луну?

Рядом с нами останавливается супружеская пара средних лет и смотрит на нас. Женщина прикрывает рот рукой в черной перчатке и оборачивается к своему мужу. Тот направляется к нам. Элоди тут же прекращает плакать и начинает тихонько икать.

Мужчина в ужасе смотрит на окровавленный мешок, а затем на нас:

– Мы так сожалеем о вашей потере! Вот, возьмите, и да благословит вас Господь!

С этими словами он сует нам по пять долларов каждой и быстро возвращается к своей жене. Он подумал, что мы оплакиваем того, чье тело у нас в мешке… Пока они удаляются, женщина несколько раз оборачивается.

Элоди долго разглядывает купюру в своей грязной руке, а потом переводит взгляд на меня. Я улыбаюсь – и она улыбается мне в ответ. Забавно: один момент истины может стереть многочасовую вражду.

– Ну вот, теперь у нас есть деньги на то, чтобы нам эту тушу разделали и доставили до лагеря, – говорю я.

– Смеешься, что ли? Да я этому негодяю больше ни цента платить не стану! Мы сами донесем этого Живчика. Просто на холм больше не полезем.

Она сердито смотрит на меня, но мне довольно трудно воспринимать упреки от той, которая называет тушу Живчиком.

Мы встаем и идем по обходному пути. Почему-то Живчик сейчас кажется легче, чем до нашего падения.

Глава 34

Мы проходим мимо небольшого соснового бора, где мужчины вешают гамаки.

– А кто такая миссис Лоури? – спрашивает Элоди после недолгого молчания.

Я смотрю на ее затылок и чуть не падаю от удивления:

– А ты о ней откуда знаешь?

– Ты болтаешь во сне. Ты говорила что-то вроде: «Миссис Лоури утверждает: если тебе не нравится правило – измени его!»

Вот это новости! Я еще и разговариваю во сне? Неожиданно и очень неприятно. Уж лучше бы я храпела. Хотя особых секретов у меня нет.

– Она написала «Книгу для начинающих бизнес-леди». Из нее я узнала много полезного о бизнесе и о жизни вообще. Например, она говорит: «Неприятности – лучший учитель». Я часто в своей жизни вспоминаю эту фразу.

Элоди останавливается в тени высокого кустарника:

– Живчику пора отдохнуть.

Мы сидим бок о бок и смотрим, как люди разводят костры и расчищают землю вокруг палаток самодельными метлами и граблями. Это сродни рефлексу – создавать уют и домашнюю обстановку даже там, где самого дома и в помине нет. Мама всегда говорила, что чистая совесть начинается с чистоты в доме.

У большинства сейчас уже есть палатки. И каждый старается по-своему их украсить: кто цветочком, кто ленточкой, а кто даже веточками вербы.

Несколько мексиканок в ярких пончо обмахиваются листьями магнолии, пока их дети играют в прятки. К одной из девочек лет пяти подходит белая женщина и предлагает печенье.

Не успевает девчушка запустить руку в коробку, как мать ласково кладет руку ей на плечо. Женщины смотрят друг на друга. Они не проронили ни слова, но тем не менее в их позах, жестах и мимике – целая палитра эмоций: соболезнование, смущение, гордость, привязанность и благодарность.

И вот мать девочки тихонько кивает – и дочь берет печенье. Возможно, так начинает рушиться еще одна невидимая стена.

– Это не я вывернула тогда твою форму. Просто, чтобы ты знала, – говорит мне Элоди, глядя на ребенка, ковыряющегося в грязи. – Может это сделала Летти. Я точно не знаю. она всегда злилась на тебя из-за того, что ей пришлось переехать в другую комнату.

Это удивительно, но я совсем не сержусь на эту Летти, которую я продолжаю называть Деревянное Лицо. Какая теперь разница, кто именно это сделал?

– Как ты думаешь, почему директриса Крауч подселила меня именно к тебе?

– Мой отец настоял на этом. Он думал, что так будет легче сохранить твою тайну. А мне он сказал, что я могу многому научиться у тебя.

– Приятно слышать, – честно говорю я.

Малыш, играющий в грязи, начинает размахивать кулачками.

– Прежде всего, мне нужно было научиться у тебя самостоятельности. А отец, как я понимаю, был в курсе всех твоих секретов.

– А почему ты так ненавидела машу договоренность? Если бы твой отец заработал больше денег, то вы с матерью могли бы не работать.

Я делаю наклоны вправо и влево. Разминаю обе руки, которые, как мне кажется, стали чуть длиннее, пока мы несем нашего Живчика.

– Мама работала не потому, что нам не хватало денег, – говорит Элоди со злобой в голосе, но эта злоба – в кои-то веки! – явно предназначена не мне. – Она хотела держать руку на пульсе семейного бизнеса. Пыталась таким образом защитить себя.

– От чего?

– От него! – говорит она, слегка покачивая головой. – Когда маме стало хуже из-за артрита, отец начал все чаще уезжать в Нью-Йорк. Иногда по возвращении его одежда пахла женскими духами. Мама скандалила с ним и все спрашивала, не завел ли он интрижку на стороне. И однажды отец сказал, что если ей это не нравится, то она может катиться ко всем чертям.

Малыш подползает все ближе и наконец замечает нас – двух грязнуль. Он начинает плакать. К нему подбегает мать, подхватывает его на руки и смотрит на нас со слегка смущенной, даже виноватой улыбкой.

– Естественно, в наших кругах тут же заклевали бы разведенную женщину. Впрочем, и серьезно больную тоже. Так что для нее лучшим выходом было не разрывать супружеские отношения и копить, что называется, на черный день. – Элоди смотрит прямо мне в глаза

Мать Элоди, наверное, пыталась хоть на время забыть о своих проблемах. Наварное, на ее месте я вела бы себя так же. Интересно, если я расскажу Элоди, что ее мать находила своего рода утешение в церкви, девчонка расстроится или, наоборот, обрадуется?

– Мне правда очень жаль, Элоди…

Она срывает травинку и тут же бросает ее.

– Я надеялась, что папа однажды передаст мне свою долю в бизнесе и я смогу помогать маме… Но отец никогда не прислушивался ко мне.

Теперь понятно, почему она ненавидела меня: ее отец, рискуя репутацией всего семейного бизнеса, доверился мне – иностранке, да еще и китаянке.

– То есть ты никогда не была его правой рукой?

– Только на словах.

Тогда получается, что все наши старания на заседании Комитета в Чайна-тауне все равно ни к чему не привели бы. Мне следовало очень разозлиться, но я только разочарованно вздыхаю.

Элоди снова смотрит мне прямо в глаза:

– Я бы приложила все усилия к тому, чтобы отец нанял новых рабочих из Чайна-тауна. Это действительно был очень хороший проект.

Я киваю в ответ. Из ее расшитой сумочки торчит уголок блокнотика.

– Что ты писала все это время?

Элоди заталкивает блокнот поглубже в сумочку и закрывает ее.

– Я писала письмо маме. Хотела, чтобы она знала: мне очень горько оттого, что меня не было рядом, когда ее настигла смерть. Если бы я только знала, как это произошло…

Нет, я никогда не смогу Элоди это рассказать! Но мне так хочется дать ей хоть какое-то утешение, которое и мне самой нужно.

– А моя мама была гадалкой. Она верила, что о характере человека можно многое сказать по чертам его лица. У твоей мамы было миниатюрное личико. Это означает, что она была очень дисциплинированной и практичной. Я уверена: она была человеком дела и уж точно не стала бы просто сидеть, оплакивая свою судьбу. Если на ее пути встречались неприятности, она наверняка стремилась побыстрее решить проблему и идти дальше.

Элоди молча кивает, отрешенно глядя куда-то вдаль.

– У нее глаза были большие и ясные, что является признаком ума и сообразительности. И в них отсутствовали темные крапинки. Это значит, что она действительно очень любила свою дочь, наверное, даже жила ради тебя.

Элоди на миг отворачивается. Я слышу, как она всхлипывает.

И у меня глаза на мокром месте, ведь у моей мамы этих крапинок тоже не было… О чем она успела подумать перед смертью? Знала ли, как сильно я ее люблю?

– Живчик уже воняет, – резко прерывает наши страдания Элоди. – Надо его скорее отварить.

Я тут же встаю и поднимаю свой конец туши.

– В Китае принято писать покойным родственникам короткие сообщения и сжигать их, тем самым как бы отправляя в мир иной. Ты тоже можешь сжечь свое письмо.

Элоди смотрит в небо. Она пытается разглядеть на проплывающих облаках свою мать? Что греха таить: я тоже иногда смотрю туда же в поисках моей.

Проходя мимо мексиканок, мы приглашаем их к нам на ужин. Они из вежливости кивают, но ничего не обещают. Может, их отпугивает наш внешний вид? Или окровавленный мешок, который мы тащим? Но у них же столько ртов – и всех надо кормить!

Вот уже карусель, полянка, а за ней и наш лагерь показался. Мы проходим мимо палатки семьи Панг, на которой сушится разноцветная одежда. Интересно, они придут к нам сегодня вечером? А может, к нам вообще никто не придет?

Ход моих мыслей неожиданно прерывает премилая картинка: у костра, попивая чаек, беседуют А-Шук и директриса Крауч. Я от неожиданности чуть Живчика себе на ногу не уронила! Увидев меня, А-Шук слегка поднимает свою чашку в знак приветствия и кивает. Директриса же ставит чашку на блюдце, и выражение ее лица мгновенно скисает, как сливки, политые сверху лимонным соком. Она что – узнала про пиявок? А если и так – почему тогда так мирно беседуете А-Шуком?

Может, любовь к чаю перевесила неприятие «дикарей»? А у А-Шука, в свою очередь, одиночество оказалось сильнее недоверия к иностранцам? Как бы там ни было, сейчас они выглядят как две половины шахматной доски, скрепленные посередине.

Минни Мэй направляется к нам, ведя на веревке корову. Девочка, похоже, высвободилась из-под опеки Джорджины и теперь нее свое время с удовольствием тратит на уход за нашей кормилицей. Живое мясо двигается намного быстрее, чем наш Живчик. Хотя корова то и дело останавливается, выщипывая одуванчики.

Когда они подходят ближе, Минни Мэй с ужасом смотрит на наш окровавленный мешок, почти не замечая нас самих, грязных и изодранных.

– Надеюсь, это не один из собратьев нашей коровки, – тихо говорит она, словно боясь испугать животное

Элоди чуть ли не рычит:

– Лучше не язви – не то отведаешь моих тумаков!

Я улыбаюсь: мне-то известно, что кулаки у Элоди достаточно крепкие, так что лучше поскорее сменить тему:

– Солдаты не приходили, не приносили еду?

– Нет, но приходили из Красного Креста. Принесли одеяла, свечи, одежду и корыто для стирки. – Перечисляя все это, Минни Мэй загибает пальцы.

– А что насчет еды?

– Они сказали, что еду принесут завтра.

Корова протяжно мычит. Минни Мэй деловито осматривает ее соски.

– Надо бы подоить! – Она ласково треплет корову за ухо. – Хорошая девочка! Даешь нам молоко весь день! Мы будем называть тебя Святой Коровкой.

Наш лагерь сильно изменился. Границы его очерчены но кругу лапником и шишками. На тележке, заменяющей нам кухонный стол, стоит ведро с ирисами – странный, но все же милый акцент.

Франческа что-то жарит на одном из костров, а Хэрри и Кэти мастерят ширму из простыни и колеса от телеги. Они привязали один конец простыни к колесу, а само колесо закрепили веревкой на дереве. Получилась ширма, и теперь там будет туалет – нам больше не придется бегать по кустам! Наверное, Тому понравилось бы такое оригинальное решение.

Я пытаюсь представить себе на борту корабля «Благословенный» Тома. Вот он стоит – надежный, как корабельная мачта, – и смотрит в бинокль куда-то на север. А может, он уже узнал о том, что у нас здесь произошло землетрясение, и умоляет капитана Лу вернуться. Я так скучаю по Тому! Как пламя по своей тени!

У нас все хорошо, Том. Твой отец – настоящий герой. И он в хорошем настроении. Где бы ты ни был, не волнуйся. Просто береги себя.

Джорджина и сестры из Бостона разбирают корзины из-под фруктов, полные различной посуды. Теперь и она у нас есть. Котята лежат в большой форме для торта – этакий шар из черного и рыжего меха. Они держатся за жизнь всеми четырьмя лапками. Одна из девочек начинает щекотать котенка мокрым лоскуточком. Тот переваливается на спину и пытается сосать тряпочку. Девочки мило улыбаются.

Когда у человека есть о чем или о ком заботиться – это прекрасно! Вот Минни Мэй нашла утешение в трогательной заботе о корове. В моей памяти снова всплывают воспоминания о Джеке. Нет, Джек, не сейчас – у нас много дел до вечера.

Франческа наконец замечает нас, с трудом волочащих тушу.

– Ну, охотники, что добыли?

– Его зовут Живчик, – отвечаю я.

Франческа указывает ложкой на малярную тележку:

– Кладите вашего дружка вон туда.

И вот мы с Элоди уже на финишной прямой. У меня так болят плечи! А руки отвисли, наверное, до самой земли. Кажется, Живчику самому было бы легче нести нас, чем наоборот.

– На счет три. Готова? Раз, два, три!

Мы сделали это! Мы донесли Живчика до лагеря, Тележка трещит под его весом, но не ломается. Хэрри и Кэти заканчивают сооружение туалета и присоединяются к нам. Хэрри поправляет свои огромные очки:

– Виду вас обеих, конечно…

– А ты что, собралась наши портреты писать? – огрызается Элоди.

– Как вы его добыли? – удивляется Кэти, показывая пальцем на Живчика. – Украли с корриды?

– Ну нам действительно пришлось побороться за него, – отвечаю я.

– Вам? Бороться?

Элоди улыбается и смотрит на меня:

– Как только в воздухе запахло деньгами, противник тут же сдался.

Да, Элоди, конечно, та еще помесь напыщенного павлина с ядовитой змеей, но иногда она бывает чертовски права,

Вдалеке я вижу, как двое мужчин тащат в нашу сторону большое поваленное дерево.

Франческа, держа сковородку за ручку, мастерски встряхивает ее – и помидоры, дружно подскочив, делают синхронное сальто и плюхаются обратно.

– Девочки, ну вы же не можете появиться на званом ужине в таком виде. Я попрошу мистера Фордхэма натаскать воды в наше новое корыто. Мы бросим в него горячий кирпич, чтобы вода нагрелась. А потом вы первыми опробуете наш новый туалет класса люкс.

Я спрашиваю ее, кто такой мистер Фордхэм, – но в этот момент те двое с бревном перешагивают через границу нашего лагеря, выложенную лапником, и кладут бревно между двумя палатками.

– Мистер Фордхэм! – окликает Франческа. Тот убирает упавшие на глаза волосы и улыбается девушке. Его улыбка напоминает гримаску, какая появляется палице младенца, собирающегося пукнуть.

Я узнаю в нем того молодого человека, которому мы вчера вечером отдали спагетти. За ним стоит еще один юноша. Он хорошо одет: на нем светлый костюм и шляпа с красно-синей лентой.

– Это – мисс Мерси Вонг. Мы с ней приходили к вам вчера вечером. А это – мисс Элоди дю Лак, – представляет нас Франческа. – Девочки, мистер Нейт Фордхэм и его друг, мистер Оливер Ченс, любезно согласились принести нам бревно, на котором сегодня вечером будут сидеть гости.

– Здравствуйте! – слегка растерявшись, произношу я.

За короткое время, проведенное в колледже, я успела выучить на уроках этикета, как правильно представляться молодым людям. Я быстро вытираю о штаны свои липкие руки для рукопожатия. Но никто мне руки не протягивает. Вместо этого молодые люди слегка кланяются и отвечают почти хором:

– Приятно познакомиться!

При этом мистер Ченс приподнимает шляпу, и я замечаю, что у него очень аккуратная стрижка. Его взгляд задерживается на мне, но, встретившись с моим, он быстро отводит глаза.

Элоди, которая до этого осматривала свои красные и грязные ладони, слегка (как требует этикет) склоняет голову и делает реверанс:

– Enchanté![21]21
  Приятно познакомиться (фр.). – Примеч. ред.


[Закрыть]

Даже с оторванным рукавом, слипшимися грязными волосами и следом крови на щеке она заигрывает с молодыми людьми. И они так вежливо ей отвечают, буквально расшаркиваются, словно их представляют самой королеве Англии.

Но мистеру Фордхэму явно милее всех Франческа: он так и сверлит ее взглядом и все переминается с ноги на ногу, будто стоит на раскаленной земле. Он, что называется, в самом расцвете сил, кровь с молоком. Или как сказала бы мама: его весна еще только началась.

– Вы не могли бы натаскать нам воды из озера? Вон там у нас корыто! – просит их Франческа.

– Сию секунду, мисс Беллини! – откликается мистер Фордхэм и тут же вскакивает.

– Только без пиявок, пожалуйста! – кричит им вслед Кэти.