Текст книги "Наперегонки с луной"

Автор книги: Стейси Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

– Госпожа Крауч! – вскрикивает Франческа.

Директриса внезапно замолкает, начинает часто моргать и щуриться, словно только что вышла из темноты на яркий солнечный свет. Трость выскальзывает из ее руки и падает. Она прижимает руки к груди, слегка пошатывается… А через мгновение главный павлин колледжа Святой Клары, словно срубленное дерево, валится на землю вслед за тростью.

Глава 29

Девочки в ужасе взвизгивают и обступают директрису.

– Врача! – кричит кто-то.

– Расстегните ей пуговицы!

– Отойдите от меня! – строго командует мисс Крауч, пошевелившись. – У меня просто закружилась голова! – Она удивительно быстро – хотя это абсолютно в ее стиле – приходит в себя.

Я уверена: даже когда эту женщину положат в гроб, ей никто не сможет закрыть глаза и она будет вечно неодобрительно взирать на этот мир.

Джорджина приподняла директрисе голову, а Минни Мэй обмахивает ее. Хэрри уже бежит с водой, а Кэти готова положить на лоб мисс Крауч компресс. Бостонские сестры разбежались в разные стороны в поисках доктора, бросив своих котят в опасной близости от костра.

Я молча смотрю сверху вниз на директрису. Гнев все еще бурлит во мне, и лицо пылает. С одной стороны, мне хочется, чтобы она страдала за все те гадости, что наговорила мне, но с другой – я знаю, что потом буду сожалеть о таких мыслях.

Я спрыгиваю с ящика и бегу к палатке А-Шука. Конечно, директриса Крауч явно не привыкла к тем методам, которыми он лечит. Может, она даже не подпустит его к себе. Но, как известно, на безрыбье и рак рыба.

А-Шук стоит у озера, делая выпады ногами и выбрасывая вперед то одну, то другую руку. Он называет это упражнение «стук в дверь». Оно стимулирует потоки энергии.

– А-Шук! Похоже, у нашей директрисы удар! Она упала, тяжело дышит и лицо все красное! – кричу я по-китайски.

Вместе мы бежим к нашему лагерю. Девочки расступаются и растерянно наблюдают за нами.

– Это доктор Ганн, – сообщаю я. – Он не говорит по-английски, так что я буду переводить.

А-Шук деловито берет руку директрисы своими узловатыми пальцами. На тыльной стороне его ладоней проступают извилистые вены. Директриса вжимается в Джорджину и пытается вырвать руку, но у нее не хватает сил. А-Шук замеряет пульс, приложив к ее запястью три пальца. Потом точно так же замеряет пульс на другой ее руке. Потом громко прокашливается. Да, задачка перед ним стоит не из легких.

– Пульс ровный и четкий. Но слишком сильный.

Я пока не буду переводить. Иначе мне придется долго объяснять его метод диагностики по пульсу. А это так же трудно, как объяснить способы предсказания будущего, которыми пользовалась моя мама. К тому же чем меньше А-Шук будет говорить по-китайски, тем меньше будет противиться его действиям директриса.

Наконец он просит директрису (разумеется, на китайском) показать язык. Я перевожу. Она поворачивает ко мне голову: – Что за шарлатана ты мне притащила? Убери его от меня! И этот комок шерсти тоже!

Только сейчас я замечаю котенка, штурмующего ее ботинок. Одна из бостонских сестер берет малыша и возвращает к остальным котятам.

А-Шук вздергивает бровь, явно ожидая, что я переведу слова директрисы.

– Она стесняется высунуть язык, – лгу я.

– Почему?! – недоумевает он (А-Шук иногда бывает таким же брюзгой, как директриса). – Она же не стесняется открывать рот, когда ест? Или когда зевает? Это то же самое. Скажи ей!

Директриса злобно щурится и бормочет:

– Точно дикари! Язык высунуть, а? Это же неприлично! Я его вижу впервые в жизни!

Опять нас называют дикарями!

– Ему необходимо взглянуть на налет на вашем языке. Это важно для диагностики. – Вот тебе, павлин надутый, за все твои обвинения в мой адрес!

– У меня?! Налет на языке?! Нет у меня никакого налета! – Она таращится на меня с такой яростью, что ее глаза вот-вот вылезут из орбит, подобно горошинам, выстреливающим из стручка.

А-Шук высовывает язык и долго тянет «а-а-а!», показывая директрисе, что он от нее хочет. Та в ужасе снова вжимается в Джорджину.

– Прекратите! Прекратите это немедленно! – визжит директриса.

– А-а-а! – повторяет А-Шук.

Она противится еще пару секунд, но потом все-таки высовывает язык на несколько мгновений, словно ребенок, решивший кого-то подразнить. И тут же закрывает рот, но мы успеваем рассмотреть, что язык у нее покрыт толстым слоем желтого налета.

А-Шук деловито кивает:

– Высокое давление, и из-за этого повышенная раздражительность.

Я перевожу.

– Без него знаю! – огрызается директриса. – Чтобы это диагностировать, не нужно было устраивать такой омерзительный спектакль. Боже, как кружится голова!

– Она поблагодарила вас, – перевожу я, – Что нам делать с ней дальше?

– Поставьте ей пиявки! Если вы этого не сделаете, у нее, скорее всего, будет сердечный приступ. Вероятность очень велика.

– Не думаю, что ей понравится эта идея. Может, лучше использовать какие-нибудь травы?

– Пиявки – лучший способ снизить давление. Она их и не почувствует. А у меня с собой только сонный сбор – больше ничего.

Девочки смотрят, как мы общаемся на китайском, они переводят взгляды то на меня, то на А-Шука, будто наблюдают игру в настольный теннис. Кэти слегка шевелит губами, словно стараясь повторять за мной.

– Что он говорит? – спрашивает директриса. Одна из бостонских сестер пытается положить ей на голову компресс, но директриса окидывает ее таким взглядом, что та быстро ретируется.

Я шумно выдыхаю. Директриса, конечно, никогда не согласится на пиявок. Да еще и чтобы их поставил доктор Ганн. Она будет ждать своего, американского доктора, хотя и его предписания выполнять, скорее всего, не будет. До ближайшей больницы отсюда несколько миль (если та, конечно, не в руинах и если они возьмут ворчливую старуху – ведь сейчас там наверняка полно жертв землетрясения в состоянии разной степени тяжести).

А-Шук крутит одной рукой, а потом другой. Он ждет ответа.

– Вы сказали, у вас есть сонный сбор? А во сне ставить пиявки можно?

– Конечно!

Директриса явно хочет пить. И она все еще злобно на меня.

– Доктор Ганн говорит, что принесет вам целебного чая. Вы его выпьете?

Директриса хмурится и молчит. Девочки начинают перешептываться.

Я думаю, от чашки чая в сложившихся условиях не откажется никто.

– Она сказала, что будет пить чай, – говорю я А-Шуку.

А-Шук удивленно смотрит на меня. Ой, я же сказала ему это еще до того, как директриса ответила хоть что-то!

Но А-Шук понимающе кивает мне:

– Хорошо! Тогда принеси мой чемоданчик. А я пока пойду ловить пиявок.

Он тут же встает и идет по направлению к озеру.

– Доктор Ганн просил меня принести его чемоданчик, – говорю я всем. А еще я слегка киваю Франческе, прося ее последовать за мной. Хэрри и Кэти тоже идут с нами.

Как только мы отходим на безопасное расстояние, Франческа спрашивает меня:

– Что происходит?

– Доктор Ганн даст ей сонный сбор. А когда она заснет, поставит ей пиявок. – Хэрри затыкает уши, словно я сказала какую-то гадость. – Только так она сможет избежать сердечного приступа. Моя бабушка рассказывала, что пиявками всех часто лечили, когда она была маленькой. Иногда их ставили тем, кто много капризничал. Вообще бабушка всегда говорила, что чем больше человек брюзжит, тем больше пиявок ему надо поставить.

– Ну тут не только в капризах дело, – криво улыбается Франческа. – Мерси, мне жаль, что она наговорила тебе столько обидного. Никто из нас не думает так же.

Кэти и Хэрри одобрительно кивают.

– Но… Можно ли ставить пиявки против ее воли?

– Не идеальное решение, конечно. Но доктор Ганн – самый уважаемый и опытный доктор Чайна-тауна. И вообще очень умный человек. Даже мать Элоди обращалась к нему за помощью. – Может, не следовало этого говорить? Ладно, что уж теперь… – Он вылечил тысячи людей своими руками. Даже моего брата, у которого были слабые легкие – результат осложнения от прививки. – Джек умер бы без его помощи. А сейчас у директрисы Крауч, похоже, все серьезно.

Франческа останавливается и внимательно смотрит на меня.

– Если ты думаешь, что без пиявок она может умереть, мы, конечно, должны сделать все, чтобы предотвратить это.

– Спасибо!

Я иду дальше. И девочки идут за мной. Подходим к палатке А-Шука. Мистер и миссис Панг снова жарят рыбу.

– Доброе утро, дядя! Доброе утро, тетя!

Я представляю им девочек. Мистер и миссис Панг здороваются с легким поклоном. Девочки тоже кланяются им в ответ

– Доктор Ганн попросил меня принести его чемоданчик, – поясняю я.

Я ныряю к его палатку, а когда выхожу, вижу, что мистер Панг предлагает девочкам попробовать рыбу, изъясняясь с помощью жестов.

– Мы уже завтракали, дядя, – говорю я мистеру Пангу.

Он, явно расстроенный, снопа опускает сковороду на огонь.

– Но мы будем очень рады видеть вас сегодня вечером у нас в лагере, где мы устраиваем ужин на сорок четыре персоны. Бесплатно! Приходите и приводите друзей.

Мистер Панг вздрагивает, услышав эту цифру. М-да… Не стоило ее упоминать. Он слегка улыбается и кивает. Было бы очень неприлично с его стороны прилюдно отказаться. Но вполне возможно, они посоветуются и решат не приходить.

Чайный сервиз А-Шука, конечно, не такой старинный, как сервиз мистера Уотерстоуна (и тот был действительно из Китая), но тоже очень миленький, с мелкими цветочками по краю. И состоит из тех же предметов, что и сервиз мистера Уотерстоуна: в нем есть деревянные щеточка, лопаточка и тонкая палочка. А-Шук заливает воду в чайник, предварительно отмерив в него некоторое количество сонного травяного сбора.

Директриса Крауч сидит, прислонившись к ящику. Под спину ей положили подушку. Ей стало чуть легче дышать.

Минни Мэй берет кисточку:

– Можно я изгоню злых духов?

А-Шук удивленно смотрит на нее.

– После землетрясения мы все немного не в себе, – говорю я ему по-китайски, стараясь скрыть смущение.

А-Шук понимающе улыбается. Он наливает настоявшуюся заварку в одну из чашек, потом ставит чайник на место и начинает переливать напиток из одной чашки в другую и обратно. Девочки наблюдают за его манипуляциями, доедая рисовую кашу. Зрелище действительно завораживает. Надо будет включить этот этап в мою чайную церемонию. Наконец А-Шук подходит к директрисе, опускается перед ней на корточки и протягивает чашку с чаем. У нее дрожат руки, и поэтому, пока она пьет, он помогает: придерживает дорогую чашку.

Вдалеке шумно слетает на землю стая гусей. Немного передохнув, они вновь взмывают в воздух и летят дальше. Их длинные черные шеи похожи на элегантные женские перчатки. Кажется, что с небес машут несколько десятков женских рук. За пару секунд до того, как гуси улетают, я поражаюсь красоте этого момента: гуси с длинными шеями; наши девочки, наблюдающие в лучах восходящего солнца за А-Шуком, который заваривает чай, соблюдая все утонченные ритуалы; небо, все еще подернутое легкой серой дымкой; то и дело раздающийся звук сирены, пронзающий утреннюю тишину.

Я понятия не имею, что будет со мной дальше. Весь мир перевернулся. Но одно я знаю точно: сейчас мое место именно здесь, рядом с А-Шуком.

Директриса Крауч морщится, отхлебнув заваренный А-Шуком чай. Его вкус наверняка отличается от цейлонского, к которому она привыкла. По запаху я понимаю, что в этом чае точно есть одуванчики. Но в нем есть и еще что-то, запах чего я ощущаю впервые. Похоже на обжаренные грибы. Но вот директриса допила чашку и берет вторую, и за ней и третью.

– М-да… Какой необычный чай, – бормочет она.

Вскоре ее глаза закрываются, и она сладко засыпает.

Одна из бостонских сестер заглядывает в заварочный чайник.

– О, а можно нам тоже попробовать? Может, нам лучше чайную вечеринку устроить?

А-Шук отвечает по-китайски:

– Давайте-ка лучше перенесем эту женщину в ее палатку.

Директриса оказывается легче, чем я ожидала. Мы с Кэти и Франческой без труда справляемся с этой задачей. Как только мы укладываем директрису в палатке, А-Шук тут же присаживается на корточки у входа. Девочки так и норовят подглядеть, что будет происходить дальше.

– Я не должен находиться в палатке наедине со спящей женщиной. Ты поставишь ей пиявки. – С этими словами он передает мне одну из сумочек, в которой хранит свои травы.

– Я?! – Меня охватывает ужас.

– Поставь их ей на спину. Там она вряд ли увидит следы. – А-Шук говорит во весь голос, все равно по-китайски здесь, кроме меня, никто не понимает.

– Пиявки перед укусом выделяют своего рода анестетик. Так что она ничего не почувствует. Когда они насосутся, отпадут сами собой. Не надо их отрывать. Иначе на теле останутся ранки, а вот через них может попасть инфекция.

Вот это да! А мы вчера оторвали от себя всех пиявок! Что-то у меня все тело чешется… Может, мы уже заразились какой-нибудь страшной инфекцией и скоро умрем?

– Мерси, ты меня слушаешь?

– Да, А-Шук.

– Оставшийся чай используй для того, чтобы остановить кровотечение. Иначе будет кровить еще довольно долго и сильно.

– Хорошо! – отвечаю я дрожащим голосом. А вдруг директриса проснется посреди процедуры в луже собственной крови? – А где мне вас искать, если что?

– Я никуда не уйду. Буду официантом на чайной вечеринке, – шутит он все так же на китайском, а затем громко откашливается и прикрывает вход в палатку.

Я с удивлением смотрю на него. Оказывается, этот хитрый доктор Ганн понимает английский!

Глава 30

Нам с Франческой и Кэти удается расстегнуть пуговицы на блузке директрисы Крауч так, чтобы не разбудить ее. Слава богу, хоть корсета на ней нет! Хэрри куда-то запропастилась. Может, она уже в Канаде? Показываю девочкам пакетик с шевелящимися пиявками. Лицо Франчески вмиг бледнеет.

– Может, ты пойдешь и принесешь нам каши, пока ее не съели за нас? – Хотя после этой процедуры я, наверное, не смогу есть минимум месяц.

Франческа качает головой:

– Нет, я останусь и помогу тебе. Кэти, пойди найди Хэрри.

– Хорошо! Приятного аппетита, кровососы, – говорит она пиявкам и уходит.

Вытаскиваю одну пиявку. Она похожа на желчный пузырь, который мама удаляла из куриной тушки. Кстати, желчный пузырь относился к тем немногим внутренностям курицы, которые она сразу выбрасывала. Но вот пиявка начинает двигаться. Ой, меня сейчас стошнит! Стараюсь сконцентрироваться на лопатках директрисы Крауч, которые похожи на акульи плавники, и осторожно подношу пиявку к ее испещренной сосудами спине.

С застывшим выражением ужаса на лице Франческа помогает мне прикреплять пиявок, так ловко и быстро, как будто выкладывает пепперони на пиццу.

Я думала, нет ничего отвратительней, чем присосавшаяся к тебе пиявка. Но я ошибалась: смотреть, как пиявки высасывают кровь из кого-то другого даже того, кому ты не очень симпатизируешь, – вот это действительно ужасно!

Теперь понятно, почему Том предпочел семейному бизнесу небо.

– Я присмотрю за ними. Иди поешь, – говорю я Франческе. – Нечего нам тут вдвоем страдать. Хватит меня одной.

– Ладно. Как ты думаешь, сколько времени им понадобится?

– Полчаса или час. – Сеансы лечения у А-Шука никогда не длились больше часа.

– Хорошо, что недолго. Нам еще ужин распланировать надо. Я скоро вернусь, – обещает Франческа.

Время идет медленно… Каждый раз, когда взвывает сирена, я в ужасе вздрагиваю: вдруг директриса сейчас проснется и увидит, что я с ней делаю?

Я снова думаю об отце. Может, я как-то могу сообщить ему, где я? Ему надо просто добраться до парка. Он увидит список и сразу поймет, где меня искать. А если нет, то искать его начну я сама.

Вскоре в палатку снова забирается Франческа: – Я принесла твою кашу. Вылезай и поешь. Мы осторожно меняемся местами. Выйдя из палатки, я прежде всею жадно вдыхаю свежий воздух. Киши еще теплая. И несмотря на все отвращение к пиявкам, я понимаю, что голод сильнее, и съедаю кашу чуть ли не в одни присест.

– Мерси! – зовет меня Франчески из палатки.

Я ныряю обратно. Первая пиявки начинает отваливаться. Давайте, отваливайтесь быстрее!

Если директриса Крауч проснется прямо сейчас, придется просто сказать ей правду. Любая ложь будет еще хуже. Интересно, а нас могут арестовать за незаконную постановку пиявок? Даже если такого правонарушения и нет, его срочно впишут, и я стану первой, кто будет за это наказан по всей строгости.

Пиявка скатывается со спины директрисы. Я ловлю ее и быстро кидаю в мешочек. А Франческа сразу кладет на место укуса примочку из остатков чая. Одна за другой пиявки отваливаются. Мы насухо протираем спину директрисы, вздрагивая при каждом ее движении. И вот наконец процедура окончена, и мы застегиваем последнюю пуговицу на блузке. И тут директриса начинает храпеть. Мы с Франческой переглядываемся. Да, похоже, три порции сонного чая А-Шука усыпили бы даже слона. Когда мы покидаем палатку, солнце уже стоит в зените.

А-Шук показывает девочкам, как играть с камушками, изъясняясь на очень приличном английском. Элоди по-прежнему пишет что-то в своем блокноте. Интересно, что случится быстрее: у нее устанет рука, испишется карандаш или закончится блокнот? Джорджина попадает камнем в лунку. Остальные по очереди пытаются повторить ее успех.

Заметив нас, А-Шук, Кэти и Хэрри оставляют игру и направляются в нашу сторону. А-Шук заглядывает в палатку директрисы, а потом говорит снова по-китайски:

– Теперь лучший доктор – это время.

– Спасибо, А-Шук.

Он кивает, а потом уходит к себе в лагерь.

– Как все прошло? Она спит? – спрашивает Кэти.

– Да, пока все хорошо.

Мешочек с насосавшимися пиявками я держу у себя за спиной.

Мысль о том, что все эти пиявки полны крови директрисы Крауч, заставляет содрогнуться. Осталось только принести в жертву свинью и привязать голову врага к своей ноге – тогда я точно буду той самой дикаркой, которой она меня считает.

– Мы готовы пойти «одалживать» продукты, – сообщает мне Кэти.

Хэрри вздрагивает и сцепляет пальцы в замок. У нее оторвались пуговицы на рукавах, поэтому от запястья и выше видны следы укусов пиявок. А очки как-то кривовато сидят на носу. Может, ее с собой не брать? Хэрри кажется еще совсем маленькой, и мне все время хочется защитить ее, как птенчика или маленькую черепашку, у которой пока мягковатый панцирь. Но Хэрри всегда следует за Кэти.

– Вы вдвоем останетесь здесь, – распоряжаюсь я. – Будете отвечать за порядок в лагере, собирать хворост для костра, приглашать гостей и заниматься уборкой.

Кэти недовольно морщит нос:

– Пусть Джорджина займется всем этим!

Я ловлю взгляд Франчески и делаю знак, чтобы она во всем соглашалась со мной. Франческа еле заметно кивает

– Но Джорджина не умеет доить корову! – подхватывает она. – А нашей коровке, похоже, скоро очень захочется, чтобы ее подоили.

Кэти смотрит в направлении кипарисового дерева. Там Минни Мэй пытается накормить корову какой-то сочной травой.

– Ой! Я чуть не забыла про корову! Чем чаще ее длить, тем больше молока она будет давать. С коровами просто в этом смысле. Ты, наверное, права. Мы останемся. Но ты уверена, что так будет лучше?

– Мы с Франческой справимся, – уверяю я всех. – И чем малочисленнее мы будем, тем меньше подозрений вызовем.

– Хорошо! Тогда удачи вам! – С этими словами они возвращаются к кострищам.

– Мне надо выбросить этих мерзких пиявок обратно в реку! – говорю я Франческе.

– А я пойду одолжу шляпу у директрисы. И еще: куда мы будем складывать продукты?

* * *

На улице, где находится магазин с деликатесами, новые разрушения: рухнули дерево и пара фонарей, а несколько зданий превратились в груду кирпичей. Похоже, тигр и дракон устроили здесь еще одну схватку. Транспорт совсем не ходит. Нам приходится осторожно пробираться через руины.

Магазин все еще более-менее сохранен. А вот осколки банок кто-то аккуратно смел в сторону.

– О, смотри, кто-то хотел навести тут порядок! – говорит Франческа.

– Ага. Но быстро понял, что это гиблое дело.

Внутри теперь вообще полный хаос. Зеленый козырек совсем оторвался и прикрывает дверь, точно гигантский пальмовый лист.

– Может, они вернутся?

– Давай не будем терять время!

Я озираюсь по сторонам, оглядывая каждый темный угол. Похоже, здесь действительно никого нет.

Через пару мгновений за мной в магазин ныряет и Франческа.

Пахнет кислым вином и стружкой. Если потолок опять начнет рушиться, мы сразу побежим к выходу. Останавливаюсь у полки с сыром и колбасой, тогда как Франческа больше интересуется скатертью для пикника и всевозможными приправами.

– Бери салями из Аббиати. Из Аббасции слишком острая.

Приходится долго вертеть палки в руках, чтобы внимательно изучить этикетки. Боже, они отличаются всего лишь несколькими буквами!

– Это правда так важно?

Франческа сердито смотрит на меня.

Наконец нахожу две палки салями из Аббиати. Запихиваю по одной себе в рукава. Это, конечно, стеснит мои движения. Но если я не буду забывать придерживать манжеты, колбаса не выпадет. В каждый ботинок засовываю по деревянной ложке. Беру два апельсина и прячу их туда, где они будут смотреться самым естественным образом. А куда еще? В карманы штанов засовываю сыр.

Франческа снимает шляпу директрисы и кладет себе на голову пачку макарон и круглую коробку крекеров. Затем натягивает шляпу по самые уши. У ее платья карманы намного больше моих. Она рассовывает по ним несколько упаковок каких-то сушеных красных кружочков. Франческа уверяет, что это помидоры.

Ну вот, теперь я вешу немного больше, чем когда входила сюда.

– Ты готова? – спрашиваю я Франческу.

Она поправляет на голове пачку макарон, которая потихоньку съезжает ей на лоб. У нее горят щеки и как-то странно блестят глаза.

– Можешь приткнуть куда нибудь еще вот эту упаковку корицы?

– Ну, если только в носок.

Осторожно, не снимая шляпу, Франческа приседает и запихивает мне в носки несколько небольших пакетиков с корицей. Встает она так же осторожно. Но пакет с макаронами опять предательски съезжает ей на лоб. Она откровенно пялится на мою внезапно появившуюся грудь.

– Первый раз в жизни чувствую себя такой женственной, – шучу я.

– Перестань меня смешить!

– Это ты перестань! У тебя опять макароны съехали!

– О! – восклицает она, хватаясь за шляпу.

И тут она показывает куда-то на самый верх. Я смотрю туда и вижу трещину в стене. Сердце мое сжимается, и я замираю.

– Ты слышишь что-нибудь подозрительное?

– Нет! Там, на верхней полке, сушеные боровики – мои любимые грибы.

Теперь и я их вижу. Они в упаковках размером с ломоть хлеба.

– Я не смогу их достать. Надо встать на что-нибудь. – Она оглядывает помещение и задерживает взгляд на бочке.

– Я, конечно, люблю грибы, только куда мы их спрячем?

– Не знаю. Но я не уйду отсюда без них. Это лучшие белые грибы. Из Пармы. Пища богов! – Она мечтательно закатывает глаза. А потом смотрит на эти грибы так, словно это слитки золота.

Франческа снимает шляпу и пробует сдвинуть с места бочку. Но та очень тяжелая и смята с одной стороны. Я пытаюсь ей помочь, но бочка все равно не поддается. А что бы сделал Том? «Для того, кто ищет, простое решение всегда под рукой» – так он говорит.

– Подожди! Давай по-другому попробуем. – Под ногами хрустят осколки и рассыпанные повсюду макароны. Я осторожно пробираюсь к входу, беру оставленный там кем-то веник и возвращаюсь. – Если мне суждено увидеть ангелов, то лучше я услышу их пение, попробовав грибы. – С этими словами я толкаю пакет с грибами ручкой веника – и он падает прямо в руки Франческе.

Она осторожно заворачивает пакет в скатерть для пикника – и у нее в руках оказывается сверток, похожий на запеленатого младенца. Я помогаю Франческе снова разместить макароны и крекеры под шляпой, и мы направляемся к выходу.

Мы идем по обезображенным землетрясением улицам, обходя поваленные деревья и аккуратно переступая через торчащие отовсюду кабели. В воздухе пахнет не только жженой древесиной, но и жженой резиной, свежей землей и канализацией.

На перекрестке сворачиваем на юг, в сторону парка. Навстречу нам идут две пожилые женщины. В руках у одной из них курица, а у другой – бюст Теодора Рузвельта.

– Как думаешь, они мародеры? Тоже все украли? – спрашиваю я.

– Украли что: курицу или бюст Рузвельта?

Я уже собираюсь ответить «курицу», но потом думаю: а почему не бюст Рузвельта? Землетрясение наглядно показало, что никогда нельзя предугадать, что именно человек посчитает самым ценным в экстренной ситуации. Франческа, например, была готова свалиться с бочки из-за пакета грибов. Хэрри в панике схватила свою подушку, а я – монетку Джека, хотя мне сейчас очень пригодилась бы, например, пара свежих носков.

Мимо нас проносится несколько лошадей. Пыль и грязь летят из-под их копыт. Когда серое облако рассеивается, я вижу на другой стороне улицы двух солдат. Они одеты в темные куртки и коричневые штаны. При них патронташи. На головах – шляпы с широкими полями. За спиной висят винтовки. Они заворачивают что-то в ткань. Тело!

– Франческа!

Она испуганно охает.

– Просто спокойно идем дальше, – командую я.

Если мы развернемся и побежим, они точно заподозрят неладное и станут преследовать. Они могут нас допросить и обыскать – и что тогда?

Каждый шаг сейчас – мука и подвиг. Как бы мне хотелось идти быстрее! Но Франческа с полной шляпой продуктов и «малышом» на руках бежать не может. Из-за салями в рукавах мне не удается согнуть в локтях руки. Но я стараюсь идти как ни в чем не бывало.

Когда мы приближаемся к солдатам, они окидывают нас взглядом. Пусть лучше смотрят на красивое лицо Франчески, а не на мою, скажем прямо, подозрительно большую грудь! Но они уже не просто смотрят, а откровенно пялятся. Боже, как мне страшно! Зачем мы пошли на такой риск? Надо было не жадничать и брать поменьше – тогда мы не дрожали бы так от страха.

Поворот на следующую улицу примерно в двадцати шагах от нас. Как только мы свернем за угол, мы снимем с Франчески шляпу, а потом просто побежим. Шаг… Еще шаг… Справа несколько домов перекосились в одну и ту же сторону, и сейчас мне кажется, что они тоже бегут за нами, выпучив глаза-окна и раскрыв рты-двери.

Еще несколько шагов – и мы проходим мимо солдат, а затем сразу же заворачиваем за угол. Но тут из темного проема окна с визгом выпрыгивает какой-то коричнево-черный меховой комок и пулей летит к нам.

– О господи! – вскрикивает Франческа, спотыкается, но не падает и – о чудо! – не роняет шляпу со всем ее содержимым.

Я пытаюсь догнать Франческу, но собака так и вьется вокруг меня, не переставая тявкать. Слюна течет у нее из пасти, и я не могу отделаться от мысли, что в этой пасти как раз поместится моя голова.

– Тише, дружок! – Мой голос дрожит, и я стараюсь не смотреть собаке в глаза.

Сзади раздаются какие-то голоса, но я не оборачиваюсь. Может, мне притвориться мертвой? Или окаменевшей? Тогда собака отстанет от меня.

– Отойди от нее! – кричит Франческа.

Из бетона торчит огромный острый камень, но пес не замечает его, отчаянно лая и не спуская с меня голодных глаз.

– Может, хватит уже, а? – говорю я собаке как можно ласковее, хотя мой голос и продолжает дрожать – Я понимаю, что ты хочешь есть. Но я жесткая и костлявая. И потом у тебя наверняка будет болеть живот.

Голоса за спиной становятся громче.

– Стоять!

– Не двигаться!

– Хэнк, возьми палку!

– Да перестань ты! Просто застрели его!

Я не слышу, что они еще кричат, потому что в этот момент пес вцепляется зубами в мою руку.

Франческа истошно кричит

Странно, почему я не испытываю адской боли? Может, это первичный шок? Пока мы с псом отчаянно тянем мою руку в противоположные стороны, я осознаю, что он вонзил свои зубы не в руку, а в салями, спрятанную у меня в рукаве. О господи! Я же совсем забыла про колбасу! Вот что нужно этому псу!

– Хорошо, хорошо, отцепись от меня! Я отдам тебе колбасу! – кричу я. Но пес вцепился мертвой хваткой.

И тут раздается резкий хлопок, похожий на взрыв.