Текст книги "Наперегонки с луной"

Автор книги: Стейси Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Глава 5

Очередь в отцовскую прачечную выстроилась вдоль улицы. Четыре часа дня – самый наплыв посетителей в заведениях подобного рода. Отец сидит на приемке. В данный момент он, развернув пакет миссис Фицкомб, четко выверенными движениями бережно вынимает каждую вещь, рассматривает ее и выписывает квитанции. Вообще-то мой отец довольно вспыльчив и сварлив, но при этом весьма уважает старших и всегда терпеливо выслушивает их пожелания. На миг наши взгляды встречаются, но он невозмутимо продолжает работать.

Не в силах просто стоять и ждать на улице, пока у отца образуется просвет, я захожу внутрь прачечной. От резкого запаха квасцов и слишком уж цветочного мыла у меня начинает чесаться в носу, а от царящей здесь влажности платье прилипает к ногам и волосы начинают виться, как у барашка. Повсюду развешаны рубашки и платья. Они, словно духи предков, окружают меня с вечным немым укором. Помощник отца коротко кивает мне, продолжая ворошить белье в чанах. Он будто в трансе от монотонности своей тяжкой работы. Вообще все это похоже на одно из воплощений ада, коих в культуре Китая множество. Того самого, где грешники приговорены вечно задыхаться в сырых ядовитых парах мыльного дурмана.

Я подхожу к отцу и тут же начинаю помогать ему сортировать белье. Вообще это довольно рутинная работа, но питающее в воздухе недовольство отца делает мои движения не такими проворными, как  обычно.

– Пап, они приняли меня в колледж, – говорю я на кантонском, чтобы белые клиенты не подняли шум раньше времени.

Отец начинает заполнять бланк приемки следующего заказа, никак не отреагировав на мои слова. Слышит ли он меня?

– Они пообещали мне… стипендию. Ее хватит на все: обучение, проживание, питание.

Я пока не говорю, что у меня в запасе всего три месяца. Иначе отец вообще станет чернее тучи. Если я смогу за это время обеспечить месье дю Лаку разрешение на продажу шоколада в Чайна-тауне и вокруг него, то буду просто умничкой.

– Я переезжаю завтра.

На мгновение отец перестает заполнять бланк и вздергивает брови.

Я заискивающе добавляю:

– Если ты, конечно, разрешаешь.

Он ничего не отвечает. Мы просто продолжаем вместе сортировать одежду. Молча.

С каждой секундой тягостного молчания мои надежды на то, что отец даст свое согласие, тают. Я старалась выбрать для разговора максимально комфортную для отца обстановку. И это, безусловно, прачечная, где смягчается и расплывается все, – и даже постоянно запотевающие окна, кажется, готовы раствориться. Но отец продолжает молчать, автоматически сортируя одежду по цветам. Мать как-то говорила мне, что в молодости очень озадачилась, заметив у своего жениха остроконечные уши: люди с такой формой ушей, как правило, очень нетерпеливы. Однако, с другой стороны, такая форма ушей – знак податливости и внушаемости. Лучше я сконцентрируюсь сейчас на этой примете.

Дама с довольно кислой физиономией протягивает старомодное платье с многослойной юбкой:

– Оно нужно мне завтра.

Ее приказной тон мне не нравится:

– Простите, но вашему платью только сохнуть дня три.

От гнева у нее на шее вздуваются вены.

– Вам бы только цены задирать!

Эти ее слова – последняя капля. Мое терпение лопнуло. Я сжимаю безвкусный наряд так, что чуть не рву один из слоев.

Вот что я вам скажу: отправьте платье обратно в пыльный сундук вашей бабушки. До свидания!

Но тут отец осторожно накрывает мои руки своей теплой ладонью.

– Можешь собираться! – говорит он коротко по-китайски.

В первые секунды кажется, что отец просто хочет отправить меня домой. Но он смотрит мне в глаза и улыбается, а затем ободрительно кивает.

Да! Он отпускает меня в колледж Святой Клары!

– Спасибо, пап!

* * *

На следующее утро я отвожу Джека в школу, а затем отправляюсь на улицу Пьер в дом номер шесть, где Том помогает отцу собирать заказанные лекарства. По дороге начинаю вживаться в роль единственной дочери из богатой китайской семьи: спина прямая, словно палку проглотила, взгляд надменный.

Я попыталась объяснить месье дю Лаку, что богатая наследница – не самое удачное «прикрытие» для китаянки, потому что в Китае даже в очень богатых семьях девушки не получают высшего образования. Но он не захотел принять мои аргументы. Китай так долго был «черным ящиком» для большинства стран, что наша культура и наши социальные различия пока мало знакомы американцам. А уж богатые американские наследницы об этом точно и слыхом не слыхивали. Чтобы оправдать мое пребывание в колледже, месье решил сказать всем, что мой отец собирается подарить новый колокол для капеллы Святой Клары. Вообще этот месье хитрее поповской собаки. Я напрасно полагала, что его ослепят предложенные мной перспективы.

Я добираюсь до оживленного морского порта и стараюсь как можно быстрее пройти вдоль набережной Эмбаркадеро, где от запаха китовых туш меня всегда мутит. И вот я около дома шесть на улице Пьер. Напротив пришвартован трехмачтовый кораблик. Он словно разглядывает меня своими большими зелеными глазами, нарисованными на носу. В Китае на судне принято рисовать глаза: моряки верят, что так корабль сможет увидеть и отогнать морских монстров. Называется это судии не менее устрашающе для иных духов: «Благословенный». Золотые буквы так и горят на солнце.

Я вижу Тома: он сидит на корточках около самодельной тележки, которую смастерил из старых ящиков и не менее старых роликовых коньков. Сделал он это после того, как было запрещено использовать там тхиу – деревянные наплечные палки для переноски тяжестей еще один унизительный запрет для китайцев.

Том укрепляет на тележке сформированные заказы, и воротничок-стойка классической китайской жилетки врезается в его мощную шею. Он пересчитывает пакеты с травами, легко прикасаясь к каждому из них кончиком карандаша. Сосчитав все, укладывает ящики с пакетами на тележку, осторожно ставя их один на другой. Я бы часами могла завороженно смотреть на то, как Том работает.

Рядом со мной, опираясь на палку, стоит сутулый и хмурый старичок в черной тюбетейке. На вид ему лет семьдесят. Он смотрит, как матросы перекидывают мешки из трюма корабля на большие повозки.

Том всецело поглощен работой и не замечает меня.

Я слегка потираю щеки, чтобы они порозовели, и провожу ладонями по волосам, заправляя их за уши. Сердце рвется из груди, но я стараюсь говорить спокойно и даже слегка шутливо:

– У нас тут что – эпидемия прыщей и бородавок? Этой травы, по-моему, хватит, чтобы вылечить весь Китай!

Том смотрит на меня исподлобья, явно негодуя. Встает, отряхивает штаны.

– Ты что здесь делаешь?

– Да вот, кораблик себе присматриваю. Может, вон тот разноцветный, а? – Я показываю на «зеленоглазый», что стоит напротив. – Жизнь пирата пришлась бы мне по вкусу: ветер в спину и весь мир у моих ног! А ты был бы главным кормчим. Ты же мастерски вяжешь узлы! А на мачте будет реять флаг «Грозная Мерси»!

Том с опаской поглядывает на старика в тюбетейке, который уставился на меня, кашляя и как-то недобро щурясь.

– В тебе слишком много милосердия, и ты никогда не сможешь быть по-настоящему грозной, – бормочет Том.

– Я хочу внушать не страх, а уважение.

– Ладно, тогда скорее «Уважаемая Мерси». Но тот корабль, увы, не продается. Это вообще один из самых быстроходных китайских кораблей во всем Тихом океане.

– Хм… А выглядит как старая консервная банка. – Отличная шутка! У меня все-таки прекрасное чувство юмора. Я ухмыляюсь и слегка толкаю Тома локтем: – Ты так не считаешь?

Старик, продолжая громко откашливаться, сплевывает почти мне на ботинок.

Я уже готова обрушиться на него со всей своей язвительностью, но тут Том быстро говорит по-китайски:

– Мерси, это знаменитый капитан Лу. А перед тобой – его корабль.

Капитан?! Да этот старый пень еле ходит!

– Том, ты в своем уме? Старик недовольно ворчит.

– Это Вонг Мей-Си, сэр. Простите ее, пожалуйста, в ней слишком много желчи. – Так Том пытается сгладить мою вопиющую бестактность.

– Надеюсь, она не твоя невеста, – отвечает капитан, глядя Тому в глаза. – Даже красивое имя не маскирует жандармский характер этой скуластенькой

Я лишь слегка склоняю голову, хотя так и хочется брякнуть что-то вроде «Спасибо за комплимент».

Том невинно улыбается, татем оборачивается ко мне.

– Капитан Лу очень важный и влиятельный человек. И он любезно согласился принять на борт наш ничтожный груз. Не смеем больше отвлекать вас, капитан. Простите нас, идиотов.

– Погоди-ка… Ты Вонг? – обращается ко мне капитан, облизывая губы и морща лоб. – Может, ты знаешь Вонг Вай Квока? Говорят, его жена – лучшая гадалка во всем Чайна-тауне.

Вопрос меня совсем не удивляет. Моряки – народ очень суеверный, и они часто приходят к моей матери, чтобы построить маршрут с учетом ее предсказаний.

– Это мои родители. Улица Клэй-стрит, тридцать три. Заходите в любое время.

Капитан еще раз откашливается и смачно сплевывает, а затем, едва кивнув нам, уходит с группой проходящих мимо матросов.

Том отводит меня на другую сторону пристани. Мы опираемся на ограждение. При этом Том встает ко мне вполоборота, чтобы не прекращать следить за своим грузом.

В порту вечное движение: одни корабли покидают его, другие, наоборот, швартуются. Судя по всему, бизнес идет отменно. Мама считает, что именно поэтому у нее стало меньше клиентов. Тот, кто на гребне полны, как правило, не хочет знать, когда сядет на мель.

– Я говорила тебе, что всерьез думаю о производстве плавучей обуви?

– Звучит еще ужаснее, чем твоя прежняя идея замяться производством шелка из паутины.

– Но ведь эти ботинки не будут тонуть!

– А что, нынче люди плавают в ботинках?

– В моих будут плавать! Они будут держать их на воде, как поплавки!

Верхняя губа Тома очень напоминает букву «м», что говорит о его жизнерадостности. Но «м» выпрямляется в линию, когда он смеется или старается не засмеяться

– Надеюсь, ты прошла двенадцать кварталов не для того, чтобы поделиться со мной этими бреднями.

– Не только.

Еще совсем недавно я была одного роста с Томом и было так удобно смотреть в его бездонные глаза. Теперь, чтобы говорить с ним, мне приходится слегка запрокидывать голову. Лучи утреннего солнца золотят его гладкий лоб. Я стою неподвижно и прямо, совсем как Линг-Линг. А его губы так близко… Я словно цветок, полный нектара, в ожидании пчелы. Черт, у меня сейчас шея отвалится, ох уж эти манерные позы!

– Мерси, ты еще что-то хотела сказать мне?

– Ах да! – Я делаю вид, что выхожу из глубокой задумчивости. – Том, ты смотришь на новоиспеченную студентку женского колледжа Святой Клары! Я добилась обучения там на три месяца. Срок могут продлить до трех лет, если я обеспечу кондитерской фабрике дю Лаков возможность торговать в Чайна-тауне.

У Тома, что называется, отвисает челюсть.

– Да уж, перед тобой не устоял даже такой кремень! Бедные девочки. Наверное, зубрят там с утра до ночи, света божьего не видят. Но китайцы же вообще не едят шоколад!

– Да? Попробуй сказать это Джеку! В общем, я заронила дю Лаку в голову зерно идеи об этой торговле.

Том тяжело дышит ртом. Воздух со свистом проходит сквозь передние зубы. Он всегда так сопит, когда злится.

– Но я до последнего настаивала на трех годах и в итоге пообещала ему всего лишь слушание на заседании Комитета.

– Ну и как мы этого добьемся? – Том в ярости срывает с себя кепку и начинает бить ею о колено.

Я молча смотрю на него, долго и не мигая. У меня нетипично большие и красивые глаза. Они скажут все красноречивее слов.

Том снова сопит.

– Если бы ты платила мне хотя бы по никелю за каждое одолжение, о котором просишь…

– Да-да, ты уже смог бы купить себе целую вазу cacahouètes!

– Даже не хочу знать, что это за гадость! Я мило улыбаюсь:

– Тогда я просто принесу тебе парочку попробовать. Короче, что скажешь? Сможем мы для начала попасть на заседание, скажем, в эту пятницу? Организуешь?

– А что, я могу сказать «нет»?

– Ну попробуй! Это же так легко. Давай: н-е-е-т, – артикулирую я, старательно растягивая губы.

– Н-е-е… Да! – передразнивает меня Том. – Видишь, мои губы просто не говорят такое!

– С тобой приятно иметь дело, ты достойный сын своего отца! – Я слегка пихаю Тома, хотя его мускулистое тело никак не реагирует. – Между прочим, я задолжала тебе стрижку, а ты молчишь.

Тома аж передергивает.

– Слушай, вспомни последнюю стрижку… Давай уже положим конец этой традиции, а? – С этими словами он достает на кармана пакетик соленой вяленой сливы и протягивает мне. – Ладно, мне пора. Удачи!

С какой легкостью он произносит это…

Я молча беру себе одну сливу. И почему-то меня накрывает волна необъяснимого волнения. Да, Том, несомненно, рад за меня. Но вдруг он еще больше рад тому, что хоть на какое-то время от него отстанут с вопросами про нашу свадьбу? От этой сливы – кислой и соленой одновременно – у меня сразу пересыхает во рту.

– Том?

Как же забавно торчит его чубчик…

– Да?

Я судорожно пытаюсь подобрать правильные слова

– Как ты думаешь, я покладистая? Он саркастически улыбается:

– Ты? Вряд ли… Ты, скорее, тай там. – В переводе с китайского это примерно означает «никакого страха». – Если ты прикажешь горе сдвинуться – та не посмеет ослушаться.

Я молча пинаю кучу засохших водорослей. Почему-то сказанное совсем меня не радует…

Том вынимает изо рта косточку сливы и ловко запускает ее скакать по водной глади. Та оставляет на воде три круга и тонет довольно далеко от берега.

– Помнишь прошлую Пасху? Ты именно тогда объявила мне, что собираешься штурмовать этот колледж.

Я вспоминаю, как мы стояли после пасхального обеда на вершине холма, где расположено кладбище. Я показала пальнем на крыши колледжа Святой Клары, которые виднелись с южной стороны. Том тогда сказал, что я совсем спятила или объелась линчжи[14]14
  Китайские галлюциногенные грибы. — Примеч. пер.


[Закрыть].

Том мечтательно улыбается, но его прекрасные глаза холодны, как далекие звезды.

– Ты обязательно добиваешься того, чего очень хочешь.

Эти слова Тома словно обручем сковывают мое сердце.

– Но ты ведь тоже тай там: ты же не спрашиваешь разрешения у мистера Райта, чтобы построить свой летательный аппарат, правда?

– У него – нет. Только у отца.

Некоторое время мы оба напряженно молчим. Каждый из нас осознает, что должен оправдать ожидания своих родителей. Но Тому еще хуже, чем мне: он – единственный сын уважаемого аптекаря, да и мать его уже, к сожалению, умерла. Когда мы были совсем детьми, мы часто помогали А-Шуку сортировать лекарства. И еще дрались за право потрогать сушеный пенис оленя или беличьи экскременты. Но вот Том вырос, а настоящим интересом к целительству, вопреки надеждам отца, так и не проникся.

Том нервно теребит свою кепку:

– Пойду я дальше лекарства паковать.

– Конечно.

Надеюсь, он не заметил, как сильно я расстроилась.

Молчание, которым мы обычно умели наслаждаться вдвоем, сейчас почему-то кажется каким-то тягостным.

Том резко проводит ладонью по волосам. Надевает кепку.

– Передай Джеку, что в эти выходные воздушный змей в силе

Я инстинктивно обнимаю Тома:

– О, спасибо! Он так ждет!

– Да перестань ты! – отмахивается Том. Наверное, он хотел сказать что-то вроде «не за что».

Его дыхание такое теплое и сладкое… Единственный раз Том поцеловал меня, когда мне было двенадцать, а ему тринадцать. Я уговорила его пойти купаться, хотя это было вовсе не трудно – весь день стояла просто невыносимая жара, казалось, что даже каменные дома готовы расплавиться. И когда мы стояли на белоснежном песке у самого края ревущего океана, я вдруг осознала, как же ничтожно мала и беспомощна по сравнению с этой стихией – меньше любой песчинки. Том переминался в нерешительности с ноги на ногу, но я схватила его за руку: «Поплыли уже, черепаха ты этакая! Не бойся – я же с тобой!»

Но прежде, чем мы успели взяться за руки, гигантская волна накрыла нас и утащила далеко от берега. Я сразу ушла под воду с головой. Мне показалось, что я уже утонула. И в тот момент, когда я собрала все силы для последнего безнадежного рывка, океан выплюнул нас на берег.

Мы долго лежали на песке, едва дыша и отплевываясь соленой океанской водой. Том повернулся ко мне, и вода с его волос закапала мне на лоб. Он слегка приподнял мою руку, как бы показывая, что это я решила плавать, а не он. «Никогда больше не позволяй мне ввязываться в твои авантюры», – со всей серьезностью сказал Том. А потом его соленые губы слились с моими.

Это был скорее поцелуй от радости, переполнявшей Тома. Ведь мы остались живы! И ему просто срочно нужно было почувствовать как можно больше чего-то теплого и живого рядом. Это больше никогда не повторялось, хотя я так часто мечтала об этом.

И сейчас тоже мечтаю

Однако Том просто уходит. Вздохнув, я направляюсь в обратный путь вдоль набережной, а пройдя немного, оглядываюсь в надежде, что он смотрит мне вслед. Но вижу лишь напряженную спину Тома, грузящего ящики один на другой.

Глава 6

Вечером того же дня мама, Джек и я стоим на углу улиц Дюпон и Стоктон в ожидании автомобиля месье дю Лака. Отец не пожелал проводить меня, сославшись на то, что у него много заказов. Но я знаю, что на самом деле разрешение, которое он мне в итоге дал, – даже чуть больше того, на что он способен в данном случае. От мамы не ускользает, как я неотрывно смотрю в сторону прачечной, и она цокает языком

– Ему нужно просто свыкнуться с этой мыслью, – подбадривает она меня.

Несколько человек, остановившихся около нас, откровенно пялятся на мое новое полосатое платье. Это одно из тех четырех платьев, что прислал для меня месье дю Лак. Вместе с ними я получила кремовый платок, черные чулки, черные ботинки и кокетливую фетровую шляпку. Теперь я выгляжу как настоящая воспитанница колледжа Святой Клары. По крайней мере, моя одежда соответствует всем требованиям.

Миниатюрная Линг-Линг и ее сварливая мамаша тоже глазеют на нас из окна своей «Пекарни номер девять». Я очень стараюсь игнорировать всю эту суету вокруг моего отъезда, но пара комментариев из толпы, в которой, кстати, почти нет женщин, все же долетает до меня:

– Она едет учиться в какую-то престижную школу на Ноб-Хилл.

О господи! Ну почему китайцы из Чайна-тауна думают, что все приличное находится обязательно в районе Ноб-Хилл?!

– Должно быть, дорогущую!

– Да откуда у них деньги? Скорее всего, она заарканила там сынка какой-нибудь шишки.

– Кто, Мерси? Щечки у нее, конечно, круглые, но вот все остальное… Кому охота обнимать палку?

– Слушай, ну она уж точно красивее, чем твоя жалкая жена!

Мать оборачивается к этим мерзавцам и одергивает их:

– Не перестанете пороть такую чушь – ваши языки отсохнут, как листья зимой!

На некоторое время воцаряется тишина. Никто не смеет перечить гадалке, особенно такой уважаемой, как моя мать.

Ко мне приближается Линг-Линг с крошечным квадратным пирожным на тончайшей тарелочке. Ее точеная фигурка мгновенно приковывает к себе все взгляды. Ножки Линг-Линг никогда не бинтовали, но она подражает семенящей походке, чтобы выглядеть еще привлекательнее. За Линг-Линг, точно хвост дракона, следует ее мать.

– Дорогая, ты свежа и нежна, как первое дыхание весны. – щебечет Линг-Линг. – Я принесла тебе счастливое пирожное с пожеланием удачного путешествия.

Я беру этот квадратик в промасленной бумаге. Пирожное подгорело с одной стороны, и его все равно выбросили бы. Моя мама недовольно откашливается. Это пирожное – просто повод разнюхать, что тут происходит.

– Линг-Линг, тетя, вы так добры…

– Нам очень жаль, что ты уезжаешь. Но я уверена, что в твоей новой жизни появится много хороших друзей.

Длиннющие ресницы Линг-Линг колышутся, как крылья бабочки. Говорят, она каждый день натирает лицо специальным жемчужным порошком, чтобы придать коже особое мерцание.

Я цежу сквозь зубы:

– Вряд ли. Это женская школа.

Мать Линг-Линг отвечает, еле шевеля губами:

– Не каждому дереву дано плодоносить. В некоторых девочках слишком много ян для брака.

Этим она хочет подчеркнуть, что я слишком мужественна, как противовес женской энергии – инь.

Себя она считает непревзойденным экспертом во всех вопросах, так или иначе касающихся брака, – ведь она уже «забронировала» для своей дочечки сына торговца шелком. Правда, к сожалению, тот умер прошлой зимой, хотя ему было всего сорок два.

Подгорелое печенье быстро размокает в моей потной ладошке.

Мать пытается успокоить меня, положив мне руки на плечи: я чувствую себя так неуютно, что поневоле сутулюсь.

– Я заметила, что лучше всех плодоносят деревья у тех садовников, которые умеют терпеливо ждать! – произнося это, мама смотрит на мать Линг-Линг так, словно видит ее насквозь.

– Пойдем, Линг-Линг! – не выдерживает та. Мама забирает у меня печенье, понимая, что я все равно не стану его есть.

Позади всей толпы я различаю молодого человека в кепке, натянутой почти до самого носа. Он стоит, облокотившись о стену, испещренную китайскими иероглифами. Это Том. Внешне он ничем не выделяется – на нем такая же темная китайская куртка и такие же простенькие ботинки. Но его появление, на некотором расстоянии от назойливой толпы, очень радует меня. На душе становится теплее. Он для меня сейчас – как первый глоток горячего бульона для того, кто голодал три дня.

Джек осторожно что-то вкладывает мне в ладонь. Это же наша монетка, которую мы всегда бросали на карту!

– Возьми на удачу, – говорит он, а потом добавляет уже шепотом: – И не вздумай потратить на сладости!

К горлу подступает комок. Ах, Джек…

– Не потрачу, обещаю.

Около нас тормозит светлый кабриолет. Улицу на миг заполняют тарахтение мотора и белые клубы выхлопных газов. Из машины, с водительского места, выскакивает чернокожий мужчина. Он торопливо поднимает очки на лоб.

– Добрый вечер! Вы, я так понимаю, Мерси. А я – Уильям.

– Добрый вечер, сэр!

Толпа вмиг облепляет машину, восхищаясь ее блестящим хромированным корпусом и изысканными бархатными чехлами на сиденьях.

Джек вдруг виснет на мне:

– Ну зачем ты уезжаешь?!

К горлу опять подступает комок, и мелькает мысль, не слишком ли высока цена моего обучения в этом колледже Месье дю Лак ясно дал понять, что никто из родственников не будет иметь права туда приходить, – это вызовет слишком большой резонанс. Что же касается меня, то я не смогу быть рядом с Джеком в период его возмужания. А ведь я просто незаменима для него сейчас!

Но однажды я смогу купить ему нечто большее, чем кулек дешевых леденцов, и оно того стоит!

Я уезжаю, потому что отец уже заставляет тебя помогать ему в прачечной, а у тебя ведь еще даже первый зуб не выпал. Потому что сам он вкалывает в этой промятой прачечной по шестнадцать часов в сутки и ему давно нужен отдых. И еще потому, мой маленький брат, что наша мама верит в меня.

Я приседаю рядом с Джеком, чтобы бытье ним наравне.

– Однажды мы поплывем с тобой на шикарном корабле по Южно-Китайскому морю. И даже посмотрим на те самые горные колонны, о которых нам так часто рассказывал папа.

– А кто же тогда останется в прачечной? Я смотрю прямо в глаза брату:

– Только не мы. Теперь запомни: каждый раз, когда ты будешь сильно по мне скучать, бросай по зернышку риса в мою миску. И если к тому времени, когда я вернусь, их наберется меньше столовой ложки, я разрешу тебе бросать монетку на карту.

Джек отчаянно трет глаза своими маленькими кулачками. От напряжения на загорелых тонких пальчиках белеют костяшки…

– Ну же, Джек! – Я крепко обнимаю братишку. – Нy-ка, улыбнись сейчас же!

Он растерянно смотрит на меня и медленно качает головой.

– Вы готовы, мисс? Мне надо захватить по дорого еще кое-кого! – Водитель вежлив, но уже не так дружелюбен.

Он открывает дверцу, явно давая понять, что время на прощание истекло. Мой чемоданчик, в который я положила униформу, белье, туалетные принадлежности, теплый жакет с традиционной китайской вышивкой, подходящие к нему по фасону и цвету брюки и, конечно, книгу миссис Лоури, уже в багажнике.

– Иди ко мне, тай-тай! – Мама притягивает к себе Джека.

Я обнимаю их обоих, и мама шумно выдыхает. Вообще-то, в нашей семье не принято обниматься.

– Ты хорошая девочка, – чеканит мама. Это одна из немногих фраз, которые она говорит мне по-английски.

– Попрощайся за меня с папой! – прошу я в ответ по-китайски, давая ей понять, что не забуду свои корни.

– Не перечь там особо и постарайся подружиться с другими девочками, – говорит мама, стараясь придать голосу строгость.

Джек, не мигая, смотрит, как я сажусь в машину. Я оборачиваюсь и улыбаюсь ему. Но он чернее тучи. Уильям нажимает на клаксон, и мы наконец трогаемся

– Перед вами лежит плед. Накиньте на ноги, если холодно.

– Спасибо, сэр.

Я кутаюсь в плед. Это моя первая поездка на машине, но в данной ситуации я не могу всецело насладиться ею. Родительский дом остается позади, и на сердце наваливается тяжесть. Я не могу забыть, как Джек тер глазки своими маленькими кулачками. Эти кулачки протрут в моей душе дыру размером со всю Калифорнию.

Я оборачиваюсь в надежде в последний раз поймать взгляд Тома. Но вместо этого вижу, как он уже болтает с Линг-Линг. Меня словно кипятком ошпаривает. Она стоит перед ним слегка изогнувшись, чтобы подчеркнуть достоинства своего прекрасного тела. Мать Линг-Линг встречается со мной взглядом, и на ее лице проступает самодовольное выражение

Уильям разворачивает машину, а я все смотрю на эту старую каргу. Да уж, если она вцепилась во что-то, оторвать ее практически невозможно. Как гласит старая китайская поговорка, когда тигр уходит с горы, королем тут же провозглашает себя обезьяна. Ну что ж, пусть попробует заарканить Тома. Разве не он говорил мне, что у Линг-Линг изо рта все время воняет луком? И он подметил это еще тогда, когда нам было по десять и мы бегали с сачком за бабочками…

Я так поглощена своими мыслями, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в отель «Сэнт-Фрэнсис». Уильям выскакивает и открывает дверцу автомобиля.

Из дверей отеля выходит Элоди дю Лак. На ней кремовое пальто, очень подходящее к ее шелковому платью. Она на миг останавливается, увидев меня в своем автомобиле. Пару мгновений мы смотрим друг другу прямо в глаза, но я первой перевожу взгляд на отделанный деревом руль. Элоди садится рядом со мной. Она не утруждает себя приветствием. Молчу и я. Уильям заводит мотор.

– Как пообедали, мисс дю Лак? – спрашивает он.

– Так себе, – отвечает Элоди, манерно складывая ручки в перчатках па миниатюрной сумочке, расшитой бисером. – Мне подали фазана с артишоками, которые выглядели па тарелке как раздавленная лягушка. Я хотела пожаловаться, но маман скатала, что есть вещи, с которыми надо просто смириться. – Она с пренебрежительной усмешкой смотрит на меня, и я понимаю, что ее последняя фраза была вовсе не про артишоки. – Вообще все это довольно гадко, разве нет?

Уильям молчит, напряженно глядя на дорогу.

Я откашливаюсь:

– Ты об артишоках?

Она прыскает со смеху, слегка приоткрывая свой ротик, похожий на бутон розочки.

– Мой папа велел мне притвориться, что я верю в историю про твою богатую китайскую семью. Ненавижу вранье!

– Тогда давай будем просто как можно реже встречаться.

Она слегка передергивает плечами, напоминая мне питомца Тома – старого бульдога по кличке Чоп, сморщенная морда которого казалась недовольной даже при виде самой мясистой косточки.

– Идеально мне подходит!

Элоди подбирает полы пальто и устремляет взгляд вдаль. Меня охватывает легкое беспокойство: она ведь может здорово испортить мне жизнь, даже если не проболтается.

В машине воцаряется молчание. И оно кажется особенно тягостным из-за того, что мы еле двигаемся по Маркет-стрит, где проходит демонстрация. В Сан-Франциско очень любят всевозможные парады и демонстрации. Жители Чайна-тауна тоже принимают в них участие, хотя наши традиции предусматривают длинные процессии в основном на похоронах.

Когда мы наконец подъезжаем к одному из корпусов колледжа, в окнах уже горит свет, отчего они кажутся золотыми на фоне кирпичной стены. Элоди чуть ли не на ходу выскакивает из автомобиля, и дверца машины едва не защемляет мне ногу, но Уильям вовремя останавливает ее и снова открывает.

– Спасибо, сэр!

– Я ловлю дверцы автомобилей вот уже сорок лет, – отшучивается он в ответ.

Миссис Тингл уже ждет нас в дверях. Она окидывает меня строгим оценивающим взглядом, – и вот я следую за Элоди в этот роскошный особняк. Девица быстро взбегает по винтовой лестнице. Я же останавливаюсь в фойе, чувствуя себя незваным гостем.

– Подождите здесь, пожалуйста, – обращается ко мне миссис Тингл.

Мама сразу сказала бы, что пролет, заканчивающийся прямо у порога, – это не по фэншую, потому что дверь – рот дома, через который в него попадает энергия. Если напротив рта сразу начинаются ступеньки, то весь поток энергии устремляется наверх, минуя первый этаж. Добиться баланса можно цветами. Но единственная ваза, которую я здесь вижу, – огромная бело-синяя, расписанная, что придает иронии, в китайском стиле, – увы, пуста.

На ковре изображен большой павлин, голова которою повернута в сторону огромной надписи с названием колледжа, а с потолка свисает гигантская люстра от Тиффани (такая же огромная, как мы с Джеком видели в отеле «Палас»). В витражных окнах – тоже павлины. Это забавно. В культуре Китая павлин символизирует сострадание и исцеление, так как считается, что именно он был любимой птицей богини Гуаньинь, которая отказалась от бессмертия, чтобы остаться на земле и помогать людям.

– Такие шумные, надоедливые птицы! – С этими словами на лестнице появляется женщина лет пятидесяти.

Серое с металлическим блеском платье плотно облегает ее фигуру, в профиль своими крутыми изгибами напоминающую курительную трубку. Глаза небесно-голубого цвета с черными точками зрачков. Под глазами – сильно выраженные мешки (мама говорит, что в них скрываются невыплаканные слезы). Темные с проседью волосы собраны в туг. и пучок. Женщина выглядит строгой и неприступной, отчего я теряюсь и начинаю казаться себе нелепой: все во мне не так от макушки до пяток.

– Я никогда не видела живого павлина, мэм.

Для скорейшего вживания в свою роль я намеренно приправляю речь легким китайским акцентом, растягивая некоторые гласные, стараюсь говорить по-английски так, как мой отец. И тут же понимаю, что сморозила глупость, ведь если я – богатая наследница, то павлины должны жить на заднем дворе нашего летнего замка, или где там я живу…

– Вам повезло! Они орут так, будто их режут заживо. А уж сколько от них перьев и прочего… У нас была пара, но я не выдержала и месяца и приказала зажарить их на один из торжественных приемов.

Ее рот вытянут в ровную линию. Это говорит о том, что она та еще болтушка…

– Если они так назойливы, почему именно их выбрали символом колледжа? – наивно интересуюсь я.

Лицо женщины приобретает надменное выражение