Текст книги "Обещания в темноте (ЛП)"

Автор книги: Скарлетт Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Глава 9

_______________________

Я так сильно вцепился в руль, что побелели костяшки пальцев, когда ехал по темной извилистой дороге. Рыжая сидела рядом со мной, как мне показалось, целую гребаную вечность, ее уязвимость и мучение были очевидны в каждой милой линии ее тела.

И это возбудило меня самым ебанутым образом.

Я бросил на нее быстрый взгляд, наблюдая, как ее тонкие пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Это вызвало вспышку жара прямо у меня внутри. Ее дрожащие губы, то, как ее пальцы вцепились в сиденье – черт, это сводило меня с ума. Потребовалась каждая капля самоконтроля, чтобы не остановиться и не овладеть ею прямо там, не потеряться в сплетении конечностей и грубом, животном удовольствии.

Я украдкой бросил на нее еще один непристойный взгляд, ее уязвимость напоминала зов чертовой сирены, искушая меня отбросить все приличия. Я почти чувствовал ее вкус, ощущал ее кожу под своими руками, но я стиснул челюсти, заставляя себя сосредоточиться на чертовой дороге.

То, как она смотрела на меня – хрупкая, но полная огня, – сводило меня с ума. Каждый раз, когда она ерзала на сидении, прикосновение одежды к ее изгибам было мучением для моих чувств.

Мое тело кричало, мышцы напряглись от невысказанного, сдерживаемого голода. Напряжение в машине было удушающим, густым от невысказанных, грязных желаний. Моя хватка на руле усилилась, мышцы напряглись, когда я сдерживался. Каждый дюйм моего тела горел, желая заявить на нее права, трахать ее до бесчувствия, пока мы оба не превратимся в месиво из пота и желания.

Я боролся с этим, стиснув челюсть так сильно, что она чуть не сломалась. Но, черт возьми, это была борьба. Каждое слово, слетавшее с ее губ, каждый чертов вздох, который она делала, только разжигали пламя внутри меня. Я никогда не испытывал ничего подобного, этого всепоглощающего голода, который путал мою голову и сводил меня с ума.

Я этого не понимал. У меня были женщины – их было много. Они были просто быстрой разрядкой, способом снять напряжение. Но с Рыжей все было по-другому. Это было гребаное безумие.

Ее боль, ее уязвимость пробудили во мне что-то первобытное. То, как она смотрела на меня своими вызывающими, голодными глазами, заставило мою кровь вскипеть. Я хотел разорвать ее на части, поглотить, заявить на нее права, как какой-нибудь гребаный зверь.

Ни одна другая женщина никогда не делала со мной такого. Это было так, словно она забралась в самые темные уголки моего разума и устроила ад. Мой обычный контроль, моя дистанция ускользали прямо у меня из рук.

Я жаждал ее. Я хотел отметить ее, заставить выкрикивать мое имя, пока не исчезнут сомнения в том, кому она принадлежит. Мысль о том, как она извивается подо мной, стонет, умоляет о большем – это сводило меня с ума. Я хотел заявить на нее права так, чтобы не оставалось никаких сомнений.

Я пытался убедить себя, что это просто отсутствие здесь настоящих женщин, что любому парню стало бы не по себе от такой женщины, как она, стоящей так близко, в такой одежде, с кожей, блестящей от пота. Но каждый раз, когда я смотрел на нее, мне казалось, что фитиль внутри меня становится короче, разгораясь все жарче.

Меня это взбесило – это влечение, которое не имело никакого смысла. Мы были в центре зоны боевых действий, снаружи практически разливался ад, и вот я был здесь, и мой мозг был занят мыслью о том, как она будет выглядеть подо мной, кожа к коже, ощущая, как эти мягкие изгибы прижимаются ко мне.

Я едва встретил ее, едва знал, и все же каждый раз, когда я улавливал ее слабый аромат, чистый и резкий даже под слоем пыли пустыни, он путал мои мысли так, что это выходило за рамки приличия.

Я ударил ногой по газу, двигатель взревел, когда я похоронил эти порочные мысли глубоко внутри. Уязвимость Рыжей могла разжечь во мне все темные желания, но я не собирался позволять этому взять верх. Она заслуживала лучшего, чем грубое, испорченное освобождение на обочине дороги. Я бы не стал разрушать ту малую связь, которая у нас осталась, с моими грубыми, низменными потребностями.

Я остановил внедорожник, двигатель, рыча, остановился, когда вокруг нас поднялась пыль. Указатель уровня топлива был почти пуст, и у нас не было выбора. Мы никак не могли сделать крюк, а поездка через город означала, что талибы будут повсюду вокруг нас.

– В машине недостаточно бензина, чтобы разъезжать по городу и уворачиваться от повстанцев, – сообщил я Рыжей, не сводя глаз с ее миниатюрной фигурки. – Итак, нам нужно пересечь Джелалабад пешком. Это единственный способ, благодаря которому у нас будет шанс проскользнуть незамеченными.

Ее глаза наполнились страхом, когда она поняла, что это значит.

– Ты серьезно? – спросила она, повысив голос от недоверия.

Я бросил на нее раздраженный взгляд.

– Совершенно серьезно, – огрызнулся я.

Она разочарованно хмыкнула.

– Ладно, давай покончим с этим, – пробормотала она.

Я покачал головой, разглядывая ее наряд.

– Из-за тебя нас обоих убьют, если ты войдешь туда в таком виде, – продолжил я, меняя позу и скрещивая руки на груди.

От этих слов у нее отвисла челюсть.

– Я никогда не выходила за пределы медицинского лагеря. С чего ты взял, что я повсюду таскаю с собой запасную одежду? – пробормотала она, и в ее голосе послышались нотки гнева.

Я разочарованно вздохнул и ущипнул себя за переносицу.

– Нам нужно найти тебе какую-нибудь одежду, – сказал я строгим, но не совсем раздраженным тоном. – Ты привлечешь внимание всех хищников в радиусе ста миль.

В ответ она бросила на меня испепеляющий взгляд.

– Прошу прощения, я не взяла с собой одежду монахини, потому что была немного занята, ну, ты знаешь, побегом.

Ей пришлось надавить, пришлось испытать меня, как она, блядь, всегда делала. Ее слова были как пощечина, жгучая, глубоко ранящая. Я потер виски, пытаясь сохранить хладнокровие, но желание схватить ее за воротник и вбить в нее немного здравого смысла было непреодолимым.

– Ради всего святого, прекрати вести себя так, – предупредил я, провоцируя ее снова бросить мне вызов. – Я не хочу больше слышать от тебя ни слова, – добавил я сквозь стиснутые зубы. – Это ясно?

Я сильно дернул ее за руку, впившись пальцами в кожу, когда распахнул дверь. Мне было наплевать на ее протесты. Она споткнулась, врезавшись в меня, прижавшись сиськами прямо к моей груди.

Моя хватка усилилась, и она издала тихий вздох, когда ее тело потерлось о мое. Черт возьми, я был почти на грани. То, как она прижималась ко мне, было похоже на наркотик, от которого я не мог отказаться.

– Держись поближе ко мне, – тихо сказал я, мои глаза сканировали улицы в поисках чего-нибудь движущегося.

Она просто кивнула, крепко держась, пока мы пробирались по грязным улицам Джелалабада. Я держал ухо востро, каждый мускул напряжен, готовый разорвать в клочья все, что встанет у нас на пути. Ночь была нашим единственным прикрытием, но, черт возьми, мы не могли позволить себе облажаться.

Затем мой взгляд упал на бельевую веревку, на которой развевались на ветру абайя и никаб. Злая ухмылка расползлась по моему лицу, когда идея укоренилась.

– Что ты делаешь? – Спросила Рыжая, явно не доверяя моей внезапной перемене настроения.

– Не спрашивай, – сказал я, больше ничего не объясняя. – Просто следуй за мной.

Она подняла бровь в ответ на мой загадочный ответ, но промолчала. Я сделала свой ход, схватив абайю и никаб из ряда, чувствуя прилив сил – тот же, что я получал в хорошей драке. Это заставило мою кровь биться быстрее.

– Джекпот, – прошептал я, мои пальцы чесались схватить их.

Это было все равно что украсть конфету у ребенка, только эта конфета была в одежде мусульманки.

– Надень это, – приказал я, сунув ей в руки абайю и никаб.

Она секунду смотрела на меня, прежде чем надеть абайю. Наблюдая, как она натягивает ее через голову, я не мог не пялиться. Черт возьми, даже прикрытая, она убивала меня. Судя по тому, как сидела на ней одежда, на ней с таким же успехом могло вообще ничего не быть.

Мои глаза прошлись по каждому дюйму ее тела, представляя, каково было бы сорвать все это. То, как набухали ее сиськи под тканью, очертания бедер – я был тверд как скала от одного взгляда.

Я тяжело сглотнул, заставляя себя отвести взгляд, пока не совершил какую-нибудь глупость.

– Давай двигаться, – с трудом выдавил я, пытаясь стряхнуть с себя огонь, разгорающийся внутри меня.

Я шел впереди, каждый нерв был на пределе, готовый разорвать в клочья любого, кто встанет у нас на пути. Улицы были гребаным кошмаром – годы войны и разложения пронизывали каждый дюйм. Повсюду грязь, в воздухе витает густой запах гнили. Город был похож на чертово кладбище, и мы были единственными живыми существами, ползающими по его внутренностям. Каждый шаг казался прогулкой по аду.

Я оглянулся на Рыжую. Ее лицо было бледным, на нем был написан страх, зеленые глаза широко раскрыты и полны паники. Ее губы приоткрылись, как будто она собиралась закричать, дыхание было прерывистым и неглубоким. Я не мог сказать, боялась ли она меня или того дерьма, которое нас там поджидало, но в любом случае, я крепче сжал ее руку. Я не собирался позволять ей развалиться на части из-за меня, не сейчас.

Ее ногти впились в мою кожу, цепляясь за меня, как за спасательный круг. Я чувствовал, как колотится ее сердце, как горячо она дышит мне в шею.

– Перестань выглядеть так, будто я собираюсь привести тебя к смерти, – проворчал я с ухмылкой.

Ее взгляд стал жестче, и она расправила плечи, теперь уже не испуганная, а разозленная.

– Какого черта ты хочешь, чтобы я сделала? – выпалила она в ответ, явно не обратив внимания на мой комментарий. – Ты хочешь, чтобы я улыбнулась? Смеялась? Я в ужасе!

Я помолчал, позволяя ветру гулять по пустым улицам, прежде чем подойти ближе, пока мое лицо не оказалось в нескольких дюймах от ее.

– Перестань вести себя как маленькая девочка, Рыжая. Это то, на что ты подписалась.

Ее руки крепко скрещены на груди, выражение лица меняется от страха к неприкрытой ярости. Ее лицо покраснело, когда она шагнула вперед, кулаки были сжаты, а выражение лица – злым.

– Что, прости?! – Она наклонилась, оказавшись прямо перед моим лицом. – Я не подписывалась на то, чтобы быть твоей личной боксерской грушей.

Я не смог сдержать слабой улыбки.

– Конечно, она превратила бы это в гендерный вопрос.

Рыжая посмотрела так, словно я дал ей пощечину.

– Ты такой придурок.

Я скривил губы в ехидной усмешке и ответила с оттенком снисхождения в голосе:

– Что это было? Я не слышу тебя из-за того, что я говорю правду.

Она тяжело вздохнула, качая головой, и посмотрела на меня.

– Я ненавижу тебя, Бродяга.

Я поднял бровь, малейший намек на улыбку мелькнул на моем лице, когда я изучал ее ледяным взглядом.

– Я задел тебя за живое?

Она нахмурилась еще сильнее, ее кулаки сжались по бокам.

– Это не просто один нерв. Это чертов нервный центр, – кипела она.

Я мрачно усмехнулся.

– Есть что-то, чем вы хотите поделиться с классом, док? – Подзадоривал я, не в силах скрыть своего веселья, поскольку она продолжала кипятиться.

– Ничего из того, что ты когда-либо поймешь, – выплюнула она в ответ, ее голос был достаточно холоден, чтобы заморозить лед.

Прежде чем мы успели разорвать друг друга на части, воздух разорвали крики, прервавшие наш спор. Мы с Рыжей оба остановились, наши взгляды метались по сторонам в поисках того, что вызвало переполох. Крики становились все громче, и мои глаза расширились, когда я узнал женский голос.

– О, ради всего святого... – выругался я, оглядываясь по сторонам.

Я схватил Рыжую за руку и оттащил ее за зубчатую каменную стену, которой едва хватало, чтобы защитить нас. Наши тела тесно прижались друг к другу, мы оба отчаянно нуждались в любом прикрытии, какое только могли найти.

– Черт возьми, – пробормотал я, больше себе, чем ей. – Пригнись.

Я протянул руку и схватил ее за руку, не из любви или дружбы, а скорее в последней попытке удержать ее от того, чтобы нас обоих не убили.

Инстинктивно я притянул Рыжую ближе к себе, моя рука крепко обхватила ее талию, наши тела соприкоснулись так, что в любой другой день это показалось бы незаконным. Теперь, однако, это было похоже на выживание.

– Мы облажались, не так ли? – Спросила Рыжая, ее голос звучал побежденно и измученно.

– В значительной степени, да, – подтвердил я чертовски прямолинейно.

Сквозь щели в стене я заметил группу ублюдков-талибов. Мои глаза сузились, когда я увидел, как они волокут по земле женщину, ее крики прорезали ночной воздух. Они обрушили на нее град ударов, тошнотворный звук ударов кулаков по плоти наполнил тишину.

– О боже... – прошептал Ред дрожащим голосом.

Кровь хлынула в воздух, разбрызгиваясь по земле толстыми алыми полосами. Это была гребаная резня. Я едва мог стоять там и смотреть, мои мышцы были достаточно напряжены, чтобы сломать стальной прут.

Мне хотелось броситься в атаку и разорвать этих ублюдков-талибов на части, кость за костью, но я знал, что это было бы самоубийственной миссией для нас обоих. У меня не было ни оружия, ни малейшей надежды справиться со всеми этими подонками в одиночку.

Я крепко держал Рыжу. в своих объятиях, мои руки обхватили ее, как гребаные медвежьи объятия, не потому, что мне было не все равно, а потому, что я хотел убедиться, что она никуда не денется.

Это была просто ложь, которую я сказал себе, чтобы почувствовать себя лучше.

Мои руки сомкнулись вокруг нее, пальцы впились в ее кожу, как будто я мог выдавить из нее жизнь, если бы пришлось. Единственная игра заключалась в том, чтобы прятаться, как крысы, надеясь, что хищник нас не найдет.

– Если ты издашь хоть один звук, мы оба покойники. Поняла?

Ее глаза расширились от ужаса, но она кивнула, ее голова подпрыгнула у меня на груди, как мяч для игры в пинбол.

Адреналин несся по моей крови, как у наркомана, исполняющего реплику, заставляя мое сердце колотиться, как барабан в грязном стрип-клубе.

Я тоже чувствовал биение ее сердца, оно билось у меня в груди, как второе сердце, в такт с моим. Ее мягкая, податливая кожа, то, как ее бедра мягко покачивались у моего паха, то, как сбивалось ее дыхание, когда мы прижимались друг к другу, – это было чертовски хорошо посреди этого кошмара.

Блядь.

Мир был в огне, но когда она была в моих объятиях, все казалось... правильным.

Ладно, возвращаемся на гребаную Землю.

Нам приходилось прятаться, вести себя тихо и чертовски надеяться, что эти ублюдки из талибана нас не вынюхают. Мы были по колено в дерьме, и становилось только хуже.

Я напрягся, пытаясь разобрать гортанную чушь, которую они извергали. Для меня это был просто шум, но потом что-то щелкнуло. Что-то в их тоне заставило меня похолодеть.

Я взглянул на Рыжую. Ее глаза были широко раскрыты, и я знал, что у нее есть вопросы, но прежде чем она успела сказать хоть слово, я прижал палец к ее губам, заставляя ее замолчать.

Один из этих больных ублюдков схватил стопку книг и запустил ими в женщину. Осколки щелкнули у меня в голове, и моя кровь застыла как лед, когда я понял, что, черт возьми, происходит. Эти извращенные придурки убивали ее за преступление чтения. Гребаное чтение. Книг – символов знания, свободы – было достаточно, чтобы заставить этих развратных дрочил потерять голову. Слова на странице, идеи, бросающие вызов их жалкому, отсталому миру – они не могли с этим справиться. В их извращенных умах это стоило смертного приговора.

Моя хватка на Рыжей усилилась, пока я боролся, чтобы подавить гортанный рык ярости, который поднимался в моем горле. Она дрожала рядом со мной, ее тело дрожало от ужаса, как птица, машущая крыльями. Я зажал ей рот рукой, заглушая любой звук, который мог сорваться, молча умоляя ее держать себя в руках. Мое сердце стучало так громко, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Я боялся не просто за нее, я был чертовски напуган за нас обоих.

Когда ночь поглотила улицы, несколько невежественных придурков прошли мимо, опустив головы, делая вид, что дерьмового шоу, разворачивающегося прямо перед ними, не существует. Это была чертова резня, и ни у одного из этих гребаных трусов не хватило смелости вмешаться и остановить ее.

Как раз в тот момент, когда я был готов сорваться, один из этих ублюдков-талибов поднял пистолет. Время, блядь, замедлилось, когда мой взгляд остановился на стволе. Я знал, что надвигается, и ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Оглушительный треск разорвал воздух, когда пуля вылетела из ствола, смертоносно рассекая темноту. Голова женщины дернулась назад, темно-красная струя окрасила ночь, и все внутри меня разлетелось вдребезги. Шок, ужас, грубая несправедливость всего этого.

Рыжая прижалась ко мне, сдерживая рыдания, но я чувствовал, как ее теплые слезы пропитывают никаб, который я ей навязал. Ткань прилипла к моей руке, когда я все еще прикрывал ей рот, сквозь нее просачивались слезы. Она прижалась ближе, и все, о чем я мог думать, это о том, как сильно я хотел защитить ее от этого долбаного мира, хотя и знал, что не смогу.

На мгновение что-то ударило меня. Что-то, что я не хотел признавать. Уязвимость. Слабость. Я не должен был чувствовать это дерьмо. Я был хладнокровным ублюдком и не проявлял эмоций. Слезы на ее лице заставляли меня чувствовать то, что я не хотел чувствовать, то, что я, блядь, не мог позволить себе показывать. К черту это. Я не собирался превращаться в какую-то сентиментальную стерву.

Подобные эмоции – удел слабаков.

Мне никто не был нужен.

Мне никто не был нужен.

Но я хотел красного. И я его чертовски ненавидел.

Я с недоверием наблюдал, как эти больные ублюдки бросили безжизненное тело женщины, обращаясь с ней как с куском мусора. Я слишком много повидал в этом долбаном мире, чтобы позволить ему сломать меня. Я мог быть поврежден, но я не был сломлен. Я слишком упорно боролся, чтобы позволить этому дерьму погубить меня.

Но Рыжая была полной развалиной. Она вцепилась в меня, как ракушка, ее дрожащее тело было скрыто под этой абайей. Я чувствовал исходящий от нее страх, и он был достаточно густым, чтобы его можно было потрогать, как тяжелое, удушающее облако самодовольства. Я не знал, что, черт возьми, я должен был сделать, чтобы утешить ее. Я имею в виду, не то чтобы я когда-либо раньше был хорош в этом дерьме. Но я точно знал одно – я ни за что на свете не оставлю ее здесь тонуть в этом безумии в одиночестве.

Она повернулась ко мне, на ее лице был написан страх. Ее изумрудные глаза расширились от ужаса, когда она в отчаянии посмотрела на меня.

– Я могла бы быть той девушкой, – прошептала она. Ее руки вцепились в мою рубашку, как будто она пыталась выжать из нее жизнь.

– Ты могла бы ей стать, – честно признался я.

Она прерывисто выдохнула, ее дыхание дрожало, когда она прижалась ко мне. Ее тело задрожало, как будто она замерзла, и долбаная реальность всего этого обрушилась на меня. Мои руки обнимали ее, пытаясь предложить хоть какое-то утешение, как я хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал для меня, когда я был ребенком. Я чувствовал, как колотится ее сердце сквозь одежду, и часть меня хотела закричать на нее, чтобы она взяла себя в руки. Но я не мог. Не с этим выражением в ее глазах. Это дерьмо было реальным для нее.

– Но это не так, – прошептал я в ответ, стараясь говорить тихо. – Ты здесь, со мной. В безопасности.

Рыжая сморгнула слезы и прижалась ко мне, как будто я был для нее каким-то убежищем. Я увидел, как ее залитое слезами лицо уткнулось мне в грудь, и это поразило меня, как удар чертова молотка. На этот раз она не набросилась на меня, как гребаная идиотка. Она знала лучше. Она увидела, что эти мужчины были бессердечными, безжалостными ублюдками без капли порядочности. И она осталась на месте.

Умная девочка.

В пылу битвы было легко упустить из виду общую картину. Думать, что каждая жизнь имеет значение, что каждая душа достойна спасения. Но холодная, суровая правда заключалась в том, что не всех можно было спасти. Насилие и кровопролитие требуют определенного рода безжалостности – готовности признать, что выживание превыше всего, а остальное? Пошли они на хуй.

Я пошел в армию в восемнадцать лет, сразу после окончания средней школы, не потому, что мне было не насрать на свою страну или я хотел распространять демократию. Черт возьми, нет. Я хотел получать зарплату, и мне нужно было место, где я мог бы нанести несколько ударов.

Я не был героем. Я подписывался не для того, чтобы спасать мир или делать его лучше. Нет, это была отчаянная попытка сбежать из сущего ада, которым была моя домашняя жизнь. Мой старик был куском дерьма, простым и неприличным – жестоким, сраным монстром в человеческом обличье.

Я до сих пор помню, как он впервые прикоснулся ко мне, этот отвратительный звук удара его кулака по моей челюсти эхом отдался в моем черепе, как выстрел. С того момента я понял, что должен убираться оттуда к чертовой матери, прежде чем сделаю что-то, из чего не смогу вернуться, – например, засуну его жалкую задницу на шесть футов под воду.

Да, может быть, я и смог бы дать отпор – Господь свидетель, у меня были силы, – но я знал, что если бы я это сделал, я бы, блядь, не смог остановиться. И что потом? Тюрьма?

К черту это.

Итак, у меня было два варианта – либо провести за решеткой остаток своей жалкой жизни, либо записаться в армию. Так что я подписался, не из какого-то чувства долга или чести, а из чистого гребаного инстинкта самосохранения. И я хотел получить зарплату и способ отомстить миру, который обошелся со мной так дерьмово.

– Давай, – прошептал я, увлекая Рыжую за собой. – Нам нужно двигаться. Сейчас же.

В мгновение ока я схватил ее и дернул прочь с такой силой, что она едва успела среагировать. Я пытался не думать о том, как чертовски странно чувствовать себя так близко к кому-то, как ее мягкая рука идеально ложится в мою, но было невозможно игнорировать то, как ее бедра терлись о мой пах, делая мой член твердым, как гребаная стальная труба. Черт, мне пришлось подавить желание выставить бедра вперед.

Она охотно подчинялась, ее рука была холодной и липкой в моей, но я не позволил этому беспокоить меня. Она была настоящей занозой в заднице, всегда скулила по малейшему поводу. Но она была самым близким мне человеком, которого можно было назвать чертовым союзником.

И по какой-то причине я поймал себя на том, что хочу присматривать за ней, как какой-нибудь гребаный рыцарь в сияющих доспехах. Может быть, дело было в ее уязвимости или в том факте, что она понятия не имела, насколько чертовски сексуальна, когда даже не пыталась.

Мы пробрались по переулку, обходя кучи мусора и стараясь не наступать ни на что, что могло бы произвести шум. Мы продолжали двигаться, пытаясь увеличить расстояние между нами и этими психованными ублюдками. Город был гребаным кошмаром, но, по крайней мере, мы были живы.

Пока.