Текст книги "Обещания в темноте (ЛП)"
Автор книги: Скарлетт Винтерс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)
– Пытаюсь встать, – выдавил я хриплым голосом. – Мне нужно вернуться на базу.
Я попытался снова, заставляя себя подняться с кровати, но мои раны загорелись, как будто кто-то ткнул в меня раскаленным железом.
– Ты никуда не пойдешь, только не в таком виде, – сказала она, ее приказ был резок, как сталь.
Я оттолкнул ее в сторону, наплевав на то, как это больно.
– Убирайся с моей дороги, – рявкнул я грубым голосом.
Я проковылял через комнату, едва замечая, как мое тело протестующе кричит. Каждый шаг казался хождением по битому стеклу, но мне было все равно. Я должен был убраться отсюда к чертовой матери.
Док бросилась за мной, пытаясь остановить отчаянными мольбами.
– Ты не можешь уйти, ты слишком слаб!
Я протиснулся мимо, не желая слушать. Ничто не имело значения, кроме как убраться отсюда к чертовой матери.
– Подожди!
Наконец, мне удалось протиснуться мимо нее, но мое тело предало меня. Ноги подкосились, боль была слишком сильной. Прежде чем я успел рухнуть на пол, док схватила меня как раз вовремя.
– Теперь ты доволен? – спросила она, пытаясь выдержать мой вес. – Вот почему я не хотела, чтобы ты стоял.
Боль была внезапной и сильной. Мир вокруг меня начал двигаться как в замедленной съемке, воздух застрял у меня в горле, легкие изо всех сил пытались вдохнуть кислород.
Я протиснулся мимо медсестры, которая пыталась меня остановить, наплевав на больничные правила или чьи-либо советы.
Все вокруг стало темнее, мое зрение затуманилось, все мое тело предавалось агонии. Все, что я мог сделать, это упасть, земля неслась мне навстречу.
Когда боль пронзила мое тело, завладев моим разумом, возник один последний образ, который выжег себя в моем мозгу. Два блестящих зеленых глаза, смотрящих прямо в мои, и слабый намек на аромат, дразнящий мой нос, заставляющий меня хотеть вдыхать еще глубже.
Цитрусовые и бергамот.
Я кожей ощущал холод пола, порывистый воздух в комнате, подавляющее чувство истощения, когда каждая унция сил покидала меня.
А потом – ничего.
Сладкое, милосердное гребаное забвение.
Глава 3
_______________________
Передо мной расстилалась пустошь Афганистана, солнце пекло кожу, как садист.
Мои глаза горели от яркого света, воздух был густым от пыли и песка, которые выбивали из меня все дерьмо. Эта сухая, потрескавшаяся земля впитывала каждую каплю влаги, как измученная жаждой шлюха, отчаянно нуждающаяся получить все до последней капли.
Вдалеке зубчатые горы прорезали горизонт, их вершины терялись в дымке пылающего неба. Солнце палило как ублюдочное, превращая нашу тесную машину в чертову духовку. Пот струился по моему лицу, щипал глаза и капал так, словно ему, черт возьми, больше некуда было деваться.
А потом все полетело к чертям собачьим.
Взрыв потряс машину, повергнув все в хаос. Осколки рассекали воздух, как острые зубы, разрывая непрочный металл машины. Я крикнул, едва узнав собственный голос, когда меня выбросило из кресла от огромной силы взрыва.
Несмотря на жгучую боль, я заставил свою задницу двигаться. Каким-то образом я выкатился из-под обломков, схватил винтовку и заорал на свою команду.
– Убирайтесь к чертовой матери! Сейчас же!
Мой голос едва пробивался сквозь хаос – стрельба, крики и взрывы сливались воедино в гребаном оркестре войны. В ушах звенело, адреналин бушевал, я пытался кричать громче, но в горле першило.
– Нам нужно убираться отсюда к чертовой матери! – Я взревел, надеясь, что кто-нибудь услышит меня сквозь бушующую вокруг бурю дерьма.
Жара снаружи была удушающей, давила, как чертова наковальня. Земля под нашими ногами потрескалась и выпила каждую каплю влаги, оставшуюся в воздухе, как будто все это гребаное место было создано для того, чтобы стереть нас с лица земли.
Один из моих парней упал на землю, под ним растеклась лужа крови, впитавшаяся в грязь, как будто земля жаждала ее. Я не могла оторвать глаз от пятна, расползающегося по земле, от того, как из него вытекали последние капли жизни.
Адреналин стучал, как товарный поезд, мое сердце бешено колотилось, когда я увернулся от приближающегося огня и выпустил несколько своих очередей. Повстанцы были повсюду, выкрикивая всякую чушь на своем языке и стреляя в нас со всех сторон. Грохот стрельбы был оглушительным, пули рассекали воздух, как демоны.
Мы были в меньшинстве и в полной заднице.
Я делал выстрел за выстрелом, моя винтовка откидывалась достаточно сильно, чтобы у меня задребезжали кости. Я наблюдал, как эти ублюдки падали, их крики наполнили воздух, прежде чем упасть на землю, как мешки с дерьмом. Земля задрожала от выстрелов, пули просвистели в нескольких дюймах от моей головы. Это был хаос, чистый гребаный ад, ни одна из сторон не сдавалась ни на секунду.
Каждый нерв в моем теле был напряжен, напряжение разрушало меня изнутри, мои вены все еще были переполнены адреналином. Миссия пошла насмарку, и все, о чем я мог думать, были товарищи по команде, которых я уже потерял.
Я выглянул из укрытия, осматривая разрушения. Повсюду были разбросаны тела, некоторые неподвижные, другие дергались в предсмертных судорогах. Повстанцы облажались с нами, а затем исчезли, выполнив свою работу с нулевыми потерями с их стороны.
Затем ударила боль – жгучая, ослепляющая боль, разрывающая мою грудь. Что-то врезалось в меня, опрокинув на спину. У меня закружилась голова, перед глазами все поплыло, и все, что я мог видеть, было небо надо мной. Я попытался пошевелиться, но мое тело отказало. Грязь и пыльца щипали мне глаза, рот наполнился вкусом крови, густым и металлическим. Боль была невыносимой, накатывая волнами, пока не затянула меня во тьму.
Я потерпел неудачу. Я подвел свою команду. Я провалил миссию.
И я вспомнил каждую частичку этого дерьма, как будто это только что произошло.
– Швы не держались.
Ни хрена себе.
Слова повторялись в моей голове, как заезженная пластинка. Мои глаза распахнулись, дыхание застряло в горле. Я посмотрел вниз, увидев ужасное месиво швов, скрепляющих рану у меня в животе. Тот же чертов доктор, который залатал меня, была там, ее руки все еще были глубоко в ране, кровь сочилась водопадом.
– Мне нужно еще крови! – Вбежала медсестра, держа пакет с кровью так, словно это был ее спасательный плот. Она подключила его к моей капельнице, широко раскрыв глаза и нервничая, как будто собиралась описаться.
– Вы в надежных руках, сэр, – сказала она приторно-сладким голосом, как будто это должно было меня успокоить.
Я слабо кивнул ей, перед глазами у меня все еще плыло, я боролся, чтобы оставаться в сознании.
– Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать твое состояние, – пробормотала док, не сводя глаз с раны, как будто одна сила воли могла остановить мое кровотечение.
Острая боль пронзила мое тело, словно раскаленные иглы, выбивающие из меня все дерьмо.
– Лежи спокойно! – Рявкнула она, ее поза была такой же острой, как чертов скальпель, которым она пользовалась. Я хрипло фыркнул, боль скрутила меня в узел.
– Похоже, ты недостаточно стараешься, милая, – сказал я, позволив «милая» задержаться. Глаза Дока расширились, на ее чертовом лице было написано раздражение.
– Следи за своим тоном, лейтенант.
– Ты следи за своим, – выпалил я в ответ, слабая ухмылка тронула уголки моих губ.
Боль была невыносимой, но вывести ее из себя было единственным, что удерживало меня от крика. Ее швы адски горели, и я чувствовал, как во мне закипает гнев.
– Я не одна из твоих людей, лейтенант, – ответила она таким же резким голосом, как и мой. – Ты не имеешь права так со мной разговаривать.
– Тогда относитесь ко мне как к равному, док.
Медсестра вздрогнула, ее взгляд метался между нами, вероятно, задаваясь вопросом, не перерастет ли это в полномасштабную войну. Мне было насрать. Мои глаза были прикованы к доку, и напряжение между нами было гуще крови.
Наконец, она разорвала зрительный контакт, выражение ее лица немного смягчилось, пока она продолжала воздействовать на мое нутро. Медсестра внимательно следила за капельницей, ее глаза метались туда-сюда, как у маленькой мышки-параноика.
Боль в моем животе усиливалась с каждым стежком, который она затягивала, с каждым движением становилась все хуже. Но пока она работала, что-то в том, как она сохраняла хладнокровие, всколыхнуло во мне какое-то странное дерьмо.
– Что, у тебя заканчивается свободное место? Ты хочешь связать меня, как гребаное животное? – Спросил я сквозь стиснутые зубы, боль все еще пронзала мой живот.
– Мы просто проявляем осторожность, – ответила она профессионально и бесстрастно. – Это стандартная процедура для пациента, который пытался покончить с собой или сбежать, – добавила она, все еще держа руки глубоко в ране.
– Я ранен, а не сумасшедший, – пробормотал я, взбешенный и измученный.
– Это то, что они все говорят, – пренебрежительно сказала док. – А теперь, если ты хочешь выбраться отсюда живым, я бы посоветовала тебе перестать жаловаться. – Ее холодный, клинический тон был почти облегчением. Никакого дерьмового сочувствия. Только факты. Я мог бы уважать это, как бы сильно это меня ни раздражало.
По какой-то извращенной причине я обнаружил, что она нравится мне больше. Мне понравилось, что она не отступила от меня, хотя я знал, что веду себя как заноза в заднице. Она не приняла ничего из моего дерьма, не вздрогнула, когда я набросился на нее со своим сарказмом. Я мог сказать, что ее было нелегко запугать. И это, каким-то долбанутым образом, сделало меня менее злым на нее.
– Британец, да? – спросила она, пытаясь отвлечь меня от боли в животе.
Моя мать была такой.
– Приношу свои извинения, любимая, за то, что говорю не как ковбой, – ответил я с хитрой усмешкой, мой акцент был чертовски сильным. – Но, полагаю, я мог бы надеть ковбойскую шляпу, если это заставит тебя чувствовать себя как дома.
Док так сильно закатила глаза, что я почти ожидал, что они застрянут.
– О, ради Бога, – пробормотала она, явно разозленная. – Я знала, что ты заноза в заднице, но не думала, что ты такой умник.
– Ну, ты здесь не для болтовни, милая. Ты здесь, чтобы подлатать меня.
Она вздохнула, явно сытая по горло, но продолжала смотреть на мою рану. Когда я положил свою задницу на операционный стол, эти больничные огни впились в меня, заставляя чувствовать себя так, словно меня поджаривают заживо. Мой разум кружился от дерьмовой гаммы эмоций: страха, паники, замешательства, отчаяния и странного чувства покоя.
Я напрягся, чтобы пошевелить головой, оглядывая комнату, как отчаявшийся придурок, в поисках каких-либо признаков присутствия моих товарищей по команде. Мой бок болел, а торс чесался там, где проходили швы. Моя грудь вздымалась, когда я сосредоточился на медленном и размеренном дыхании, пытаясь игнорировать дискомфорт.
– Мы ничего не знаем о вашей команде, – мягко сказала мне медсестра.
Очевидно. Они все были мертвы.
Я стиснул зубы, подавляя крик. Каждая смерть, свидетелем которой я был, заставляла меня холодеть и цепенеть. Смерть стала ледяной, безжалостной реальностью, и я превратился в машину, работающую эффективно, наплевав на потери.
В каком-то долбаном смысле с этим стало легче справляться, зная, что все это было всего лишь частью безумной игры. Я не хотел вспоминать их лица или имена, или даже чувствовать агонию, которая сопровождала их потерю.
Ничто из этого дерьма больше не имело значения.
Нашей миссией было добыть ценную цель, но все пошло насмарку. Это была подстава. Повстанцы знали о каждом нашем шаге, и моя команда заплатила за это кровью.
Я попытался осмыслить, как, черт возьми, они могли узнать о миссии, но очевидного объяснения не было. Это было так, как будто эти придурки были предупреждены и подстерегали нас в засаде. Не было никакого способа исключить возможность того, что нас предал какой-нибудь подлый членосос из нашей собственной организации.
Нами играли с самого начала, и мысль о том, что кто-то изнутри продаст нас, заставила мою кровь вскипеть. Мне нужны были ответы, но я чертовски уверен, что не получу их, лежа здесь, связанный, как чертова собака, во власти какого-то безымянного доктора.
– Сколько времени вам нужно, чтобы залатать пару дыр, док? Можно подумать, мы здесь восстанавливаем швейцарские часы, – проворчал я вслух резким тоном.
Она снова закатила глаза, явно собираясь покончить со мной.
– Я закончу, когда закончу, – наконец сказала она довольно раздраженным голосом.
– Да, спасибо, что констатируешь чертовски очевидные вещи, – парировал я, саркастически рассмеявшись.
– Хорошо, хорошо, если ты хочешь залить кровью весь мой операционный стол, будь моим гостем, – сказала она, слегка покачав головой, прежде чем вернуться к своей работе.
– Ну, тогда тебе лучше поторопиться, черт возьми, – добавил я усталым голосом.
Она разочарованно застонала, окончательно потеряв терпение.
– Мы действительно собираемся сделать это прямо сейчас? – Спросила она, ее нервы были на пределе.
– О, виноват, док. Полагаю, тогда я просто истеку кровью до смерти в тишине, да? – Возразил я, набрав количество сарказма до одиннадцати.
– Просто заткнись и дай мне закончить мою работу, – она выпустила воздух, ее раздражение выплеснулось наружу.
Меня раздражало ее ехидное отношение, когда она продолжала работать, не торопясь.
– Или что? Ты будешь зашивать меня еще медленнее? – Я поддразнил, слишком сильно нажимая на ее пуговицы.
Слишком много?
Я знал, что лучше не продолжать тыкать, поэтому закрыл рот и позволил ей работать в тишине. Усталость быстро валила меня с ног, боль и изнеможение пронизывали каждую клеточку тела. Ее игла, наконец, остановилась, и она вытащила ее из моего живота, заставив меня вздохнуть с облегчением.
– Ну вот, – сказала она удовлетворенным голосом. – Все готово. Теперь доволен, солдат?
– О да, док, на седьмом небе от счастья, – ответил я с сарказмом в голосе.
Она сняла перчатки и вымыла руки, даже не потрудившись взглянуть на меня. Ее безразличие выводило меня из себя, но я знал, что лучше ничего не говорить. Наблюдая, как она заканчивает мыть руки и выходит, я оставался тихим и неподвижным, пытаясь переварить все, что произошло.
Я почувствовал, как внутри меня нарастает слишком знакомый укол гнева и разочарования, но я подавил это дерьмо. Я не мог позволить себе отвлекаться на такие мелочи. Мне нужно было выполнить миссию, и я должен был оставаться сосредоточенным на поиске этого предателя, чего бы это ни стоило.
– Развяжи меня, – прошипел я, вырываясь из пут, которые не давали мне двигаться. – Сейчас.
Док даже не оглянулась. Просто вышла, как будто меня не существовало. Ее безразличие, мягко говоря, чертовски раздражало.
Раздражение захлестнуло меня, когда я боролся со своими оковами, злясь на то, что был таким беспомощным и неконтролируемым.
Этому огненноволосому дьяволу удалось по-настоящему задеть меня за живое.
– Врач предписал вам оставаться прикованным к постели на ночь, – неловко сказала медсестра, стараясь быть как можно вежливее.
– Не надо мне все то же дерьмовое оправдание насчет того, что это политика, – выпалил я, мое терпение быстро иссякло. – Мне не нужно, чтобы меня связывали, как бешеную собаку.
Она бросила на меня такой жалкий взгляд, как будто ей было жаль меня, но ее лицо оставалось непроницаемым, сохраняя этот фальшивый профессионализм.
– Я понимаю ваше разочарование, сэр, – сдержанно ответила она. – Но приказ мисс Харпер ясен. Вы должны оставаться сдержанными ради вашей собственной безопасности и безопасности других.
Мисс Харпер. Подходящее имя для демонической сущности.
Но Харпер чувствовала себя слишком личной, слишком интимной. Для меня она была Рыжей. Рыжеволосый дьявол, который каким-то образом сводил меня с ума.
Я лежал неподвижно, пытаясь сохранять спокойствие и самообладание. Мой разум лихорадочно соображал, пока я пытался найти выход из моей нынешней ситуации.
– Вам повезло, что вы остались живы, – добавила медсестра, ее голос сочился снисхождением.
Повезло. Да, точно. В этом долбаном месте удача была гребаной шуткой. Казалось, что все в этом богом забытом месте окончательно сошли с ума.
И вот я здесь, не пациент, а гребаный заключенный.
Глава 4
_______________________
Я услышал топот шагов моего отца по коридору. Тяжелые, громкие, полные гребаной ненависти. Я знал, что за этим последует. То же дерьмо, что и всегда. Я свернулся калачиком в постели, попытался заставить себя исчезнуть, но это была шутка. Дверь распахнулась, как будто он ломился во врата ада, лицо красное, как будто он вот-вот взорвется.
Это был гребаный цикл, который никогда не закончится. Просыпаюсь, ем всякое дерьмо, иду в школу, меня избивают хулиганы, прихожу домой, меня избивает мой отец.
Черт, мои глаза все еще были закрыты, ощущение было такое, словно кто-то высыпал в них ведро песка. Я едва мог дышать, задыхаясь от вони виски и несвежих сигарет, которая, казалось, проникла в каждую дыру в прогнивших стенах моей наполненной дерьмом комнаты.
– Ты маленький кусок дерьма! – завопил он, изо рта у него летела слюна.
Так вот, мой отец не был обычным Джо. Он был сложен как танк, и у него были стальные кулаки, которые могли дробить камни.
Так что, когда он ударил меня, мне было чертовски больно.
Я вздрогнул, когда он протянул ко мне руку, его пальцы сжались в кулак. Я знал, что сейчас произойдет, и ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Он отвел руку назад, а затем выпустил ее, ударив меня по щеке и отбросив меня на кровать.
Я свернулся в клубок, пытаясь защититься, когда он осыпал меня градом ударов. Я слышал, как он кричал и ругался, обвиняя меня во всем, что пошло не так в его жизни.
Его жирная, пузатая от пива рука обвилась вокруг моей шеи, и я почувствовал, как грубая, мозолистая кожа впивается в мою нежную плоть с безжалостной хваткой, от которой мое сердце забилось быстрее, чем юбки шлюхи субботним вечером.
– Она ушла из-за тебя, ты, никчемный кусок дерьма! Если бы не ты, она все еще была бы здесь и получала по заднице. Посмотри, что ты наделал!
Я хотел закричать на него в ответ, сказать, чтобы он шел на хуй, но у меня пересохло в горле, и все, что я смог выдавить, это жалкое хрипение. Мне было больно, я был зол и до смерти напуган, но черт меня побери, если я мог что-нибудь с этим поделать.
Тут началось настоящее веселье. Он бросился на меня, размахивая кулаками, я попытался увернуться, но он ударил меня прямо в челюсть. Я рухнул вниз, как мешок с картошкой.
Я вырывался из его хватки, по моему лицу текли слезы. Я знал, что лучше не давать ему того ответа, которого он ждал, – что моя мать ушла, потому что он был жестоким пьяницей. Поэтому я ничего не сказал, только захныкал в ответ.
Он схватил меня за волосы и оторвал от пола, как будто я ничего не весил. Я кричал от боли, слезы текли по моему лицу, когда он тащил меня через комнату, моя голова билась о грубый ковер.
Мы подошли к двери ванной, и он сильно толкнул меня внутрь. Мое плечо с хрустом ударилось о холодную фарфоровую раковину, и я прикусил язык, когда он схватил меня за волосы и дернул их назад с такой силой, что из моих глаз потекли слезы.
– Ты думаешь, что ты такой невинная, не так ли? – прорычал он ядовитым голосом. – Ты такой же, как та сука, всегда создаешь проблемы, всегда оставляешь меня расхлебывать беспорядок.
И я поверил ему. Я верил, что я никчемный, что я кусок дерьма, что я тот, кто все испортил. Я верил, что заслужил это жестокое, бесчеловечное нападение, и я верил, что я был не более чем ходячей ошибкой.
Он ударил меня по лицу, оставив жгучую боль. Моя щека словно горела под его липкой, потной ладонью.
Он отпрянул назад с диким и маниакальным взглядом, затем опустил кулак мне на голову. Я буквально видел звезды, мое зрение танцевало передо мной, как какое-то трипперное световое шоу на рейве, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что, черт возьми, произошло.
Затем я почувствовал, как что-то треснуло – может быть, мой череп? И теплая струйка потекла по моему лицу. В ушах у меня звенело, и я больше не мог его слышать, только звон фарфора о мою голову, эхом отдававшийся в крошечной комнате, отражавшийся от стен и дерьмового старого зеркала, по середине которого тянулась паутина трещин.
Мой отец продолжал дергать меня за волосы и бил головой о раковину снова и снова, как будто пытался выгравировать послание в моем гребаном черепе.
Боль была невыносимой, но я старался не кричать, потому что это разозлило бы его еще сильнее.
– Вставай, мальчик, – приказал он, и я увидел огонь в его глазах. – Встань и прими свое наказание, как гребаный мужик.
Я знал, что если не встану, он избьет меня еще сильнее. Итак, я заставил себя подняться на ноги, мои ноги дрожали и были слабыми от только что полученных побоев.
– Папа, пожалуйста, я...
Он ударил меня головой о холодную твердую раковину сильнее, чем любой бейсбольный питчер, когда-либо мечтавший бросить быстрый мяч. Кровь стекала по моему лицу, и я ощущал ее медный привкус во рту.
– Ты всего лишь обуза, – усмехнулся он, но слова затерялись в моей голове, которая звенела от удара. – Мне давно следовало избавиться от тебя.
От моего старика всегда пахло каким-то дешевым лосьоном после бритья Old Spice, но сегодня вонь была сильнее, чем когда-либо. Как будто он обмакнулся в дерьмо, прежде чем наброситься на меня. Я едва мог дышать, чтобы меня не вырвало.
Я боролся с головокружением, вызванным его зловонием, и изо всех сил поднял колено, целясь прямо ему в пах. Он был на добрый фут выше меня, но я был быстр, и на моей стороне был гнев. Он попытался отмахнуться от меня, как от назойливой мухи, но я был слишком решителен.
Я увидел это в его глазах, шок, осознание того, что его маленький сын только что нанес ответный удар. Но для него было слишком поздно. Мое колено соприкоснулось, и я услышал приятный хруст боли.
Он отшатнулся, обхватив себя руками. Выражение его лица было бесценным. Он издал пронзительный крик, которому позавидовала бы банши.
– Это то, чего ты заслуживаешь, – прорычал я, наслаждаясь сладким вкусом мести. – Ты думал, что сможешь контролировать меня? Ну, подумай еще раз, ты, больной ублюдок.
Когда он согнулся пополам от боли, я вырвался, готовый броситься наутек.
Но затем, как раз в тот момент, когда я собирался вырваться, он схватил меня за воротник, его хватка была подобна тискам капкана. Он дернул меня назад, и я, задыхаясь, врезался ему в грудь.
– Ты, неблагодарный маленький засранец, – заорал он, его слюна попала мне на щеку. – Я кормлю тебя, одеваю, даю крышу над головой, и вот как ты мне отплачиваешь?
Я боролся с его хваткой, чувствуя, как во мне нарастает отчаяние. На секунду все потемнело, а затем я почувствовал боль, пронзившую мое тело, мою спину, мою голову, мое гребаное все.
Его хватка усилилась еще сильнее, не давая мне дышать.
– Ты мой, мальчик! – проревел он, и его слова эхом разнеслись по комнате. – Ты никогда не сбежишь от меня.
И, возможно, он был прав. Возможно, я, блядь, никогда этого не сделаю.
Я резко проснулся, мое тело было покрыто слоем пота, сердце бешено колотилось в груди. Кошмар присосался к моему сознанию, как пиявка, гнев моего отца все еще отдавался эхом, его хватка душила меня даже во сне. Мне потребовалась минута, чтобы перевести дыхание, оглядывая тускло освещенную комнату, пытаясь стряхнуть с себя этот дерьмовый шторм в голове.
Вот тогда-то я и увидел ее – Доктора, ту, что подлатала меня. Ее присутствие освещало комнату, как гребаный маяк, ее огнеподобные волосы ярким каскадом ниспадали на ее фарфоровую кожу. Изумрудные глаза уставились на меня, полные мягкой заботы и понимающей ерунды. Но когда она протянула руку, чтобы утешить меня, разочарование пронзило меня, мои инстинкты требовали дистанции.
Я отпрянул, черт возьми, мое тело напряглось до предела. Я не хотел, чтобы ко мне прикасались, не после всех этих шрамов – как видимых, так и скрытых под поверхностью. Боль и предательство заставили меня чертовски опасаться любого, кто поднимет на меня руку. Человеческие эмоции, эта мягкая жалость в глазах людей, от нее у меня по коже только побежали мурашки. Я рано понял, что прикосновения никогда не бывают безопасными. Кулаки моего отца были первым уроком, каждый удар учил меня, что близость означает контроль, означает боль.
Мягкие прикосновения моей матери ни хрена не изменили, они были лишь защитой от кулаков, как будто нежность была слишком хрупкой, чтобы противостоять насилию. Так что я воздвиг стены толщиной с броню, и теперь, каждый раз, когда кто-то пытался прорваться, все, что он делал, это зудел и горел, вызывая тревогу в каждом нерве.
– Успокойтесь, лейтенант, – сказала она, и ее голос пробился сквозь пелену моей паники. – Здесь вы в безопасности. Это был просто кошмарный сон.
– Я сам могу справиться со своими демонами, – пробормотал я резким и отстраненным голосом.
Она уставилась на меня, удерживая этот мягкий взгляд на секунду, прежде чем отступить, давая мне пространство, о котором я кричал. Укол вины попытался закрасться в меня, но я подавил его. Самосохранение было единственным, что сейчас имело значение.
– Я понимаю, – ответила она, и в ее голосе послышались нотки разочарования. – Просто знай, что мы здесь, чтобы помочь, будь то через физический контакт или нет.
У меня не было сил приукрашивать это дерьмо. Она вздрогнула от моей резкости, но я был здесь не для того, чтобы кому-то было комфортно.
Ее слова едва доходили до меня, мой взгляд уплывал в сторону, когда мой разум отступал в свою собственную проклятую крепость. Одиночество и изолированность стали моей чертовой зоной комфорта, защищая меня от боли и уязвимости, которые таились за ее стенами.
– Как долго я был без сознания? – Спросил я холодным и невыразительным голосом.
Док уставилась на меня, нахмурив брови. Она колебалась, как будто пыталась придумать, как сообщить мне об этом, не получив выговора.
– Примерно три дня, – ответила она, и ее голос звучал измученно.
Я глубоко вздохнул, пряча все, что осталось от уязвимости, пытающейся вырваться наружу. Стены вокруг меня становились толще, старый ритм отгораживания от мира возвращался.
– Насчет твоей команды... – начала она тяжелым голосом. – Ты был единственным выжившим, – сказала она вместо этого. – Сейчас тебя держат в медицинском лагере недалеко от Кандагара.
Я смотрел прямо сквозь нее. Ни дрожи, ни эмоций, просто камень. Я уже знал. Я видел, как мою команду разорвали на части, кровь и кишки были повсюду. Мне не нужно было, чтобы она рассказывала мне об этом дерьме. Я видел такое дерьмо, от которого обоссались бы самые крутые ублюдки.
И это меня не смутило. Не так, как должно было.
Я встретил пристальный взгляд доктора холодным, отстраненным взглядом, в моих глазах не было ни капли проклятого смятения, назревающего внутри меня. Я оцепенел, как труп, оторванный от окружающего мира.
– Я в курсе, – ответил я прямо, мой голос был лишен каких-либо эмоций. Глаза дока слегка расширились, на ее лице отразились беспокойство и недоверие.
Она протянула руку, но я инстинктивно отдернул ее, мое отвращение к прикосновениям снова всплыло на поверхность. Она сделала шаг назад, ее лицо побледнело. Вероятно, она ожидала какого-то эмоционального срыва, но все, что она получила, – это холодную, суровую правду. Внутри у меня было пусто. Оболочка человека, который слишком много видел и слишком мало чувствовал.
– Я понимаю твою потребность в самосохранении, – сказала она мягко, с оттенком грусти. – Но помни, это нормально – позволять себе горевать. Ты не должен сталкиваться с этим в одиночку.
Я усмехнулся ее словам, мой цинизм просачивался сквозь них.
– Горе их не вернет, – холодно парировал я.
Она пыталась разыграть из себя спасительницу, предлагая мне какое-то дерьмовое утешение, которого я не хотел. Я довел до совершенства искусство отгораживаться от людей. Она не собиралась этого менять.
– Очень хорошо, – сказала она, покорно принимая мою правду. – Тебе нужно сменить повязки. Скоро придет медсестра.
Я кивнул, едва шевельнувшись. Моя душа погрузилась глубоко в ту темную яму, где я ничего не чувствовал. Ни печали, ни покоя – только пустота.
– Кто привел меня сюда? – Спросил я пересохшим горлом и ровным голосом.
– Ваше подразделение спасло тебя от талибов, – твердо ответила она, стоя на краю моей кровати. – Если быть точным, те немногие, что остались на базе, привезли тебя сюда после того, как разбомбили убежище террориста.
Я медленно кивнул, фрагменты воспоминаний начали складываться воедино. Вспышки воспоминаний о том, как тебя насильно тащат в пропасть, запирают в комнате, где ты будешь хрипеть.
– Мне нужно, чтобы меня подбросили обратно на базу, – заявил я, на самом деле не прося, скорее требуя. – Немедленно.
– Нет, пока ты не поправишься, – сказала она, качая головой. – Ты не в том состоянии, чтобы путешествовать.
– Я могу справиться с болью, – проворчал я сквозь стиснутые зубы, – так что ты можешь избавить меня от лекции о выздоровлении.
– У тебя два ушиба ребер, огнестрельное ранение в живот, а также порезы, царапины и ушибы по всему телу, – выпалила она, не сбиваясь с ритма. – С моей стороны как твоего врача было бы опрометчиво и безответственно позволить уехать в таком состоянии.
Я хмыкнул, уже пресытившись.
– Я не помню, чтобы спрашивал твое чертово мнение, – огрызнулся я, пытаясь сесть, но был встречен жгучей болью, которая заставила меня поморщиться, прикусив губу, чтобы сдержать поток проклятий, нарастающий внутри меня.
Затем мой взгляд упал на запястья, все еще привязанные к больничной койке. Мой гнев зашкаливал.
– Серьезно? – Прошептал я, стиснув челюсти и пытаясь вырваться.
– Ложись, солдат, – невозмутимо приказала она. – Медсестра придет через минуту, чтобы сменить тебе повязки.
– Это смешно, – заорал я, все еще дергая за ремни, как животное в клетке.
Разочарование съедало меня заживо, особенно после того, как она ушла, как будто ей было на все наплевать.
Комната была тускло освещена, отбрасывая длинные тени на истертый деревянный пол. Звук ее шагов отдавался тихим эхом, затихая по мере того, как она удалялась все дальше и дальше от меня. Это приводило в бешенство – то, как она легко скользнула прочь, не задумываясь, оставив меня позади.
Она точно знала, как вывести меня из себя.
Я откинулся на спину, уставившись в потолок, каждый мускул моего тела был напряжен до предела. Дверь со скрипом отворилась, и вошла медсестра, ступая тихо, как мышь. Не то чтобы это имело значение – я все равно знал, что она там.
Ее дурацкие карие глаза искрились ерундой и фальшивой добротой, в то время как каштановые волосы ниспадали на плечи, обрамляя невзрачное лицо, она пыталась выглядеть сексуально, но у нее ничего не получалось.
