Текст книги "Кошмар у Врат (ЛП)"

Автор книги: Скарлетт Сент-Клэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

ЗАХАРИЯ

– Эта девчонка сведет тебя в могилу, – произнес Феликс.

Мне не нужно было повторять то, что я и так прекрасно знал.

– Владелец этого жилого комплекса, – сказал я. – Выясни, где он живет. Мы нанесем ему визит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЛИЛИТ

Мне было холодно. Я дрожала так сильно, что не могла устоять на ногах. Ветер пронизывал меня насквозь, неся с собой песчинки. Они впивались в меня, как мелкие осколки стекла. Я отвернула голову, в глазах скрипел песок. Повсюду, словно гребни волн, вздымались дюны, темнея на фоне усыпанного звездами неба. Я могла лишь догадываться, что нахожусь за пределами Эдема. Где-то за вратами, в пустыне Нарам-Син.

Я не знала, что заставляет меня идти вперед, но понимала, что выбора нет.

Песок змеился у моих ног. Я следовала за ним, словно за проводником. Впереди, в индиговой ночи, что-то мерцало. Это привлекло и удерживало мое внимание. Завороженная, я продолжала идти к нему. Ветер постепенно стих, пока ночь не стала неподвижной и тихой. Тишина давила на уши, словно физические руки, сжимающие мою голову с обеих сторон.

Давление нарастало, будто мой мозг распухал, давя на череп. В висках пульсировало. Боль была настолько невыносимой, что у меня выступили слезы, и когда первые из них покатились по щекам, я добралась до мерцающего сокровища у своих ног.

Золотой кинжал, усыпанный сияющими драгоценными камнями. Я провела языком по пересохшим губам. Металлический привкус крови заставил мой желудок сжаться.

Я взяла клинок в руку. Он был тяжелым, уже ощущался как бремя. От моего прикосновения ветер снова усилился, ревя вокруг меня и разнося слова предупреждения:

«Берегитесь той, что истекает кровью, закованная в цепи.

Берегитесь изгнанницы, юного крылатого зверя,

что бесстрашно танцует пред огнем.

Берегитесь женщины с множеством имен: девы, блудницы, алого змея.

Берегитесь искусительницы, что шепчет во тьме.

Она – начало и конец.

Она – покой и хаос.

Она – кошмар, стучащийся во врата.»

Моя голова раскалывалась, раскалывалась, и раскалывалась от каждого удара сердца, пока я смотрела на клинок, не в силах отвести взгляд. Слезы текли по моему лицу и окропляли нож кровью.

Ветер взвыл, и моя голова взорвалась.

***

Я проснулась с кашлем. В горле так пересохло, что я не могла сглотнуть. В то же время я осознала непрекращающийся стук в мою дверь. Я потянулась за водой, которую обычно держала на тумбочке, но нащупала только телефон.

Я едва могла дышать, с трудом выбираясь из постели, глаза слезились. В панике я вытерла лицо и осмотрела пальцы, но обнаружила лишь обычные слезы, а не ту кровь из моего кошмара.

Теперь мое сердце тоже колотилось как бешеное.

Так я и умру, – подумала я, спотыкаясь по пути на кухню, мимо входной двери, которая сотрясалась от каждого сильного удара.

Кто бы там ни был, уходить он не собирался.

Я достала из шкафчика стакан, наполнила его водой из-под крана и выпила залпом, словно никогда в жизни не пила. Я проглотила второй стакан, прежде чем с силой опустить его на столешницу.

Теперь, уверенная в своем выживании, я направилась к двери.

– Чего?! – прорычала я, распахивая ее, и мне в лицо тут же полетела какая-то бумажка.

Я вздрогнула и замахала руками, пытаясь прижать ее к груди, и обнаружила перед собой своего домовладельца.

– Вот твоя гребаная квитанция, – огрызнулся он в ответ, но я была слишком отвлечена его лицом, чтобы действительно услышать его.

Один глаз у него почти заплыл, а губа была разбита.

– Что случилось с твоим лицом? – спросила я.

– В смысле, блядь, что случилось? – прошипел он. Сначала я не поняла, почему он так на меня зол. Я же не била его, но потом он продолжил: – Захария Зареф случился. Могла бы и предупредить, что ты с ним трахаешься.

– Я с ним не трахаюсь, – возразила я.

Последнее, что мне было нужно, так это чтобы такие слухи дошли до моего отца.

– Ну, может, тебе стоило бы. Он оплатил твою гребаную аренду. За три гребаных месяца.

Он указал на бумажку, которую я прижимала к груди. Наконец я посмотрела на нее, понимая, что это чек, подтверждающий именно то, что он сказал.

Наша аренда была оплачена до ноября.

Захария, – подумала я. – Ах ты ж гребанный ублюдок.

Меня разрывало на части: я чувствовала благодарность, но и раздражение тоже. Я не говорила Захарии про аренду, потому что хотела получить его деньги. Теперь же я чувствовала себя еще большей обузой и гадала, не отзовет ли он свое предложение позволить мне танцевать в одном из его клубов.

– В следующий раз, когда будешь задерживать оплату, просто не… блядь… не говори ему, – выдавил Пол. – Я, блядь, пойду тебе навстречу.

Пойдешь мне навстречу?

Я и подумать не могла, что когда-нибудь услышу эти слова от Пола. Хотя сомневалась, что ему хочется, чтобы Захария еще раз расквасил ему лицо.

Я тоже этого не хотела.

Я просто, блядь, хотела получить работу.

Пол умчался прочь, растворившись в утренней темноте.

Я медленно закрыла дверь, повернула замок и накинула дверную цепочку. Обернувшись, я увидела Коко, стоявшую в начале коридора. Она выглядела очень сонной, с размазанным по лицу вчерашним макияжем. И все равно она была красавицей: высокая блондинка с отросшими темными корнями. Она вполне могла бы стать моделью, родись в городе Темпл Сити.

– Ты слышала? – спросила я.

– Захария оплатил нашу квартиру, – сказала она.

– Ага. – Я протянула ей квитанцию.

Она взяла ее и пробежалась взглядом.

– Лилит… ты просила?

– Нет, – ответила я. – Я просила работу.

Ту самую, которая, как я надеялась, все еще была в силе.

– Я не думаю, что Захария когда-нибудь выпустит тебя на одну из своих сцен, детка.

– Вообще-то, – замялась я, – Он сказал мне встретиться с ним в «Восхвалении» сегодня в два.

Глаза Коко расширились. Она была удивлена так же, как и я, когда Захария произнес эти слова. Затем она радостно взвизгнула и бросилась мне на шею. Я крепко обняла ее за талию.

– Подожди, – сказала она, отстраняясь на расстояние вытянутой руки. – А что еще он сказал?

Я пожала плечами. Мне не хотелось говорить ей, что мне придется танцевать для него. Я была почти уверена, что это ненормально. Большинству знакомых мне девушек, включая Коко, приходилось проходить прослушивание у Хассены, менеджера и хореографа. Если Захария действительно выпустит меня на сцену, Хассена будет не в восторге.

– Он просто сказал не опаздывать, – ответила я.

Коко чуть-чуть прищурилась. Я врала ничуть не лучше Захарии. Она знала меня слишком хорошо, но и давить не стала.

– Мне нужна твоя помощь, – произнесла я, переводя разговор в другое русло. – Я не знаю, чего ожидать и что надеть.

– Ты знаешь, чего ожидать, – отмахнулась она. – Ты и так знаешь все связки.

Я знала их, потому что Коко научила меня. Это было еще в те времена, когда я думала, что смогу пройти прослушивание в тайне от Захарии. Но после того, как я провела несколько часов перед ледяной Хассеной, она заявила мне, что я никогда не попаду на ее сцену. Отчасти в этом был виноват Захария. Но я также знала, что Хассена меня недолюбливает. Она видела во мне избалованную девчонку, богачку, которая не ценит дарованную ей жизнь, и это было справедливо.

Я была избалованной девчонкой.

Я была богачкой.

Я не ценила эту жизнь.

Но люди здесь, в Ниневии, видели лишь малую часть правды.

Они видели красоту, гламур, деньги, но не знали, какой ценой все это дается.

Хассена была похожа на многих жителей города Грехов. Они не верили, что у людей в других районах есть проблемы. Они знали только свои собственные страдания. И это было нормально. Я не собиралась убеждать ее в своих бедах. Я знала, почему ушла из семьи. Это знал и Захария.

Я думала, это одна из причин, почему он позволил мне остаться, даже несмотря на неодобрение конклава.

– А что, если я недостаточно хороша? – я не имела в виду свое умение танцевать.

– Детка, ты достаточно хороша, – сказала Коко. – Уж поверь мне.

Я подошла к дивану, опускаясь на подушки.

– Тебе-то я верю, – вздохнула я. – Но ты забываешь, что Хассена меня на дух не переносит.

– Неважно, что там думает Хассена, пока Захария хочет видеть тебя на сцене, – возразила Коко.

– Не думаю, что Захария хочет видеть меня на сцене, – сказала я. – После вчерашнего он, похоже, считает, что у него просто нет другого выхода.

– А что случилось вчера?

Я сделала вдох, когда все произошедшее лавиной обрушилось на меня, включая тот ужасный кошмар. Кожа покрылась мурашками, и на мгновение я снова оказалась в пустыне в эпицентре песчаной бури. Я поежилась и обхватила себя руками.

Все это казалось таким реальным.

– Я… до сих пор не понимаю, – ответила я.

Я рассказала Коко все: о встрече с Эфраимом; о том, как добыла кинжал; о моем визите в «Реликвии Рафаэля». В голове вспыхнул образ Абрама, лежащего на полу с кровоточащими глазами.

Принял ли он что-то до моего прихода в магазин? Был ли клинок покрыт каким-то ядом, а он приблизился к нему слишком близко? Если так, то почему выжил Эфраим? Почему выжила я?

– Теперь я понимаю, почему Захария решил позволить тебе танцевать, – сказала Коко, когда я закончила.

Я нахмурилась:

– И почему же?

– Чтобы уберечь тебя от неприятностей, – ответила она.

– Я не пыталась влипнуть в неприятности, – возмутилась я.

Коко вызывающе приподняла бровь. Я уже знала, о чем она подумала, еще до того, как она заговорила.

– Ты зарабатываешь на жизнь воровством, Лилит, – сказала она.

– Уже нет, – ответила я, при условии, что Захария сдержит свое слово. – Но хочу напомнить тебе, что всего этого можно было бы избежать, если бы Захария просто с самого начала позволил мне танцевать.

– Может, ему не нравится мысль о том, что на тебя будут пялиться другие мужчины, – предположила Коко.

Мой смех прозвучал скорее как фырканье. Это был полнейший абсурд.

– Если бы это было правдой, Захария не позволил бы мне расхаживать по его клубам и использовать магию, чтобы последние два года наживаться на мужской похоти, – сказала я. – Он беспокоится о том, что скажет Совет, когда узнает, что дочь лидера Дома Левиафан танцует в клубе на Аллее Грешников.

Не говоря уже о войне, которую он тем самым развязал бы с моим отцом.

– Он не похож на того, кого заботит авторитет властей, – сказала Коко, проходя на кухню, объединенную с гостиной.

На пожелтевшем холодильнике висели магниты-буквы, из которых я как-то сложила слово шлюха. Коко использовала букву «ш», чтобы прикрепить квитанцию Пола.

– Ты так думаешь только потому, что видишь лишь одну его сторону, – возразила я.

Может, он и король греха, но он все равно напоминал мне этот гребанный Совет при каждом удобном случае. Как сделал это вчера вечером после того, как Исайя притащил меня в комнату для допросов.

«Они ошибаются на твой счет», – сказал он тогда, но на самом-то деле они были правы.

Я была всем тем, что они обо мне говорили. Я была глупой и безрассудной. Я была позорищем. Я не собиралась вести себя так, как они того желали, и каждый раз, когда Захария напоминал мне, что они следят за нами, мне вспоминалась его преданность правилам.

– А какая у него другая сторона? – спросила Коко.

Я покачала головой. Я не знала, как это объяснить, но наблюдать за ним было целым приключением. За пределами Ниневии существовал целый мир роскоши, и Захария мог органично влиться в него без малейших усилий. Он знал, как вести себя среди религиозной и богатой элиты, несмотря на то, что построил свой трон на фундаменте ереси.

Иногда мне казалось, что он – овца, а иногда – что волк.

Но чаще всего я чувствовала, что вообще его не знаю.

– Неважно, – отмахнулась я. Потому что я получила то, что хотела, и теперь мне оставалось только удержать это в своих руках.

Я выпрямилась, усевшись на колени, и положила руки на подлокотник дивана.

– Поможешь мне выбрать наряд? – спросила я.

Коко улыбнулась.

– У меня уже есть кое-что на примете.

***

Было чертовски странно идти на обед с отцом, зная, что меньше чем через два часа я буду танцевать полуголой перед Захарией, но мне было плевать. Он все равно никогда об этом не узнает, а я бы не упустила шанс повидаться с отцом.

С тех пор как я ушла из дома, он взял за правило освобождать свое расписание ради меня каждую вторую субботу, чтобы мы могли вместе пообедать. Несмотря на мое стремление к независимости и ненависть к церковным правилам – я любила отца. Мой уход сильно ранил его. Всякий раз, когда я думала об этом, у меня сжималось сердце. Но всякий раз, когда я думала об альтернативе быть выданной замуж и использованной в качестве сифона, то я понимала, что приняла правильное решение.

Я взяла такси до границы Ниневии, которая была отмечена статуей Зерахиила, архангела правосудия. Он возвышался над всеми, опустив глаза, словно неодобрительно взирая на каждого входящего в наш район. Он должен был служить сдерживающим фактором, как напоминанием: церковь все видит. Вот только в темноте, когда криты пробирались в нашу часть города, его было легко игнорировать.

По всему Эдему стояло еще шесть статуй: Зерахиил, Разиил, Уриил, Менадель, Аракиил, Сариил и Метатрон. Страж для каждых Врат, как гласила «Книга Величия», что всегда казалось мне бессмыслицей. Однажды во время службы я спросила, каким образом статуи могут вообще что-либо защитить. И это, по-видимому, означало, что я подвергаю сомнению не только свою веру, но и силу архангелов. В качестве наказания мне пришлось встретиться с архиепископом Лиском наедине.

Мне было девять.

Не было никого, кого бы я ненавидела больше, чем архиепископа Лиска. Он был номинальным главой церкви, но вел богослужения в Первом Храме в Хираме. Это была престижная роль, дарованная ему конклавом. Даже в столь юном возрасте он пугал меня, хотя внешне в нем не было ничего необычного. Он был среднестатистическим пожилым мужчиной с крючковатым носом, густыми бровями и в очках в роговой оправе.

Два часа подряд он заставлял меня писать одно и то же предложение снова и снова:

«Я не буду подвергать сомнению власть церкви.»

Когда я начала уставать и мой почерк стал неразборчивым, он бил линейкой по столу, чтобы напугать меня. Но затем вскоре он начал бить и меня.

Когда я закончила, он вывел меня из комнаты к ожидавшей матери, которая горячо извинялась за мое поведение, не обращая внимания на красные рубцы на моих руках и заплаканное лицо.

– Это не ваша вина, Эналисия. Я знаю вашу преданность, – заверил ее архиепископ Лиск. – Некоторые дети рождаются с демонами в сердце.

Далее он предположил, что мне пойдет на пользу еще несколько частных бесед с ним. Я умоляла маму не заставлять меня идти, но мои мольбы были проигнорированы ради приличий.

– Ты обязана, – сказала она. – Однажды ты станешь лицом Дома Левиафан.

– Отец – лицо нашего Дома, – ответила я.

– Твой отец – марионетка, – процедила она.

Я до сих пор помню дикий взгляд в ее глазах, когда она рявкнула на меня. Я начала бояться этого взгляда, и он преследует меня по сей день.

«Я построила нашу репутацию, и ты понесешь мое наследие.»

Это было наследие, которого я никогда не желала, и от которого, возможно, не стала бы сбегать, если бы не архиепископ Лиск. Он был тем человеком, который настроил меня против церкви. Возможно, она и начиналась как институт добра, как организация, обеспечивающая людям порядок и чувство морали. Но все это зависело от того, кто ею управляет, а если руководство коррумпировано, то и все остальное тоже.

Пока я ждала машину, я написала сообщение Захарии.

Я все еще не могла отойти от того ужасного кошмара. Даже сейчас горло саднило, пересохнув от песка пустыни.

Лилит: Тот клинок все еще у тебя?

Он, наверное, решит, что это глупый вопрос. Но, честно говоря, я не знала, что он собирался с ним делать. Когда я проснулась от своего сна, то наполовину ожидала, что клинок окажется в постели рядом со мной, таким же реальным, как мое пересохшее горло.

Захария : Да.

Лилит: Ты уверен?

Я хотела знать, действительно ли он знает. Ходил ли он туда, где его спрятал, чтобы проверить?

Захария: Я бы не стал лгать.

Лилит: Я не обвиняю тебя во лжи. Я просто хочу знать, видел ли ты его собственными глазами.

Я понимала, что звучу немного нелепо.

Захария: В чем дело?

Лилит: Захария. Пожалуйста, проверь.

Я почти слышала его раздраженный вздох, но когда он не ответил сразу, я поняла, что он делает то, о чем я просила. Прошли минуты, а затем он написал.

Захария: В целости и сохранности.

Лилит: Спасибо.

Затем я решила отправить еще одно сообщение, формирующееся в моей голове.

Лилит: Ты ведь не отзовешь свое предложение, так?

Я ждала, уставившись в экран.

Не было никаких признаков того, что Захария печатает. Сердце екнуло, и я продолжила писать.

Лилит: Я не говорила тебе об аренде, чтобы ты за нее платил. Я все верну, обещаю.

Ответа не последовало.

Я старалась не думать о том, что означает это молчание. Он был занятым человеком. Возможно, его отвлек звонок.

Мои тревоги отвлекли меня. Я и не заметила, как передо мной остановился черный внедорожник, пока водитель моего отца не вышел с водительской стороны, намереваясь открыть мне дверь. Я все равно потянулась к ручке.

– Мисс Левиафан, – сказал он, придерживая дверь, пока я забиралась внутрь.

Я встретилась с ним взглядом и едва заметно улыбнулась, когда он приподнял фуражку и закрыл меня в салоне, где меня тут же окутал запах новой кожи. Мне было интересно, как давно папа купил эту машину. Он никогда не держал их подолгу и отправил немало автомобилей на свою собственную свалку металлолома.

Не нужно было быть гением, чтобы понять почему. Мой отец поддерживал порядок так же, как Захария – через страх и насилие.

Водитель сел на водительское место и поправил зеркало.

– Дайте знать, если мне нужно что-то настроить для вас, мисс Левиафан, – сказал он.

– Спасибо, – ответила я.

Хотя мне бы хотелось взять такси из Ниневии до города Темпл Сити и не впутывать никого из людей моего отца. Но такой вариант не рассматривался. Никому из рожденных в пределах Ниневии не разрешалось въезжать в другие районы, за исключением Захарии и любого члена его семьи. Среди пяти семей мы называли это Законом Эдема, и оно означало, что районы, расположенные ближе к Эдемскому саду, имели больше свободы.

Например, жители Хирама могли посещать город Темпл Сити, но жителям города Темпл Сити требовалось специальное разрешение Совета для въезда в Хирам. Те, кто родился в Аккадии и Галанте, могли перемещаться между своими районами и спускаться в Ниневию, но не могли подниматься в город Темпл или Хирам.

Ниневия была открыта для всех, но это гостеприимство не было взаимным.

Мы тихо ехали на север по улице Процессий в сторону города. Я смотрела в окно, пока мы проезжали зарешеченные въезды в Аккадию и Галант. Аккадия была ярче Галанта, чьи здания были пыльно-коричневыми, хотя когда-то были белыми. Они компенсировали это зеленью: их террасы украшали пышные деревья и цветущие яркие цветы.

Мне всегда казалось, что оба района красивы. Но, по правде говоря, они не шли ни в какое сравнение с городом Темпл Сити, который был разделен улицей Процессий: одна сторона была отведена под жилые дома, а другая – под деловые здания. Архитектура состояла в основном из ротонд, круглых строений различных размеров с куполообразными крышами. Некоторые из них были медными, разных оттенков, от красновато-коричневого до голубовато-зеленого. В то время как другие сверкали золотом.

Водитель свернул на пограничный пункт въезда, который охраняли офицеры в форме. Здание поста охраны соответствовало стилю района: круглое каменное здание с куполообразной золотой крышей. Впереди дорога была перекрыта шлагбаумом, но как только мой водитель чуть продвинулся вперед, он открылся. Все машины моего отца были оснащены пропусками. То же самое касалось и других семей.

Мы пересекли мост через реку Джора и въехали в центр района.

Здесь я чувствовала себя крошечной. Здания здесь возвышались так высоко, что всегда утопали в облаках, но моему отцу нравился город Темпл Сити. Я не знала наверняка, было ли это связано с тем, что он отдавал предпочтение именно ресторану «Инжир и Голубь», или просто хотел свести к минимуму риск того, что кто-то из Хирама увидит нас вместе и расскажет маме. Я подозревала, что мать знает о том, что отец находит время для встреч со мной. Знала и то, что она категорически этого не одобряет, но он всегда выбирал меня, несмотря на осуждение других, даже когда церковь заговорила об отлучении⁷.

– Это просто очередной этап, – случайно подслушала я его слова, когда к нам с визитом нагрянули архиепископ Лиск и его священнослужители. – Она думает, что мир полон возможностей. Позвольте ей убедиться в обратном, и она вернется, став более дисциплинированной и благодарной, чем когда-либо.

Конечно, архиепископ Лиск начал спорить.

– Какой же пример мы тогда подаем молодым женщинам? Что это нормально – не подчиняться родителям и правилам церкви?

– Она станет для вас ценным активом, архиепископ Лиск, – заверил отец. – Когда она вернется, то поделится своим свидетельством о том, как ее сбили с пути истинного. Она послужит вдохновением для всех женщин оставаться благочестивыми, потому что она познает истинное зло. Я знаю сердце моей дочери, Аларих.

– У нее есть один год, Люциус, – предупредил архиепископ. – Один год, и я буду настаивать на том, чтобы конклав принял решение.

Мой так называемый «очередной этап» длился уже больше года. Однако отцу удавалось сдерживать архиепископа, хотя у меня было предчувствие, что это продлится недолго. Иногда я задавалась вопросом: может, отец продолжает наши встречи раз в две недели только для того, чтобы пристыдить меня и заставить вернуться в Хирам. Я знала, что он заботится обо мне, но также знала, что его волнует собственный имидж и наследие семьи Левиафан.

Я дышала сквозь чувство вины, сдавившее ребра. Но также я уже давно решила, что не буду принимать решения о своей жизни, основываясь на этом чувстве. Есть вещи похуже вины; есть вещи похуже стыда.

Водитель остановился перед стеклянным фасадом ресторана «Инжир и Голубь», располагавшегося на первом этаже высотки. Сама я дверь не открывала. Пока на меня смотрел папа, я предпочитала следовать хотя бы некоторым из его правил.

– Мисс Левиафан, – сказал водитель и подал мне руку в белой перчатке. Я оперлась на нее, позволив ему помочь мне выйти из машины на обочину.

– Спасибо, – сказала я.

Портье поприветствовал меня при моем приближении и открыл дверь. Я кивнула ему и неспешно вошла в ресторан.

Все столики были пусты, кроме одного в дальнем углу, где всегда сидел мой отец. Я не смогла сдержать улыбку, когда увидела его. Он выглядел слишком крупным для выбранного им уединенного места. Отец был элегантно одет в темно-синий костюм-тройку. Этот цвет очень шел ему, придавая теплоту коже, которая была на несколько тонов темнее моей. Его волосы отросли и поседели, но он зачесывал их назад и собирал в небольшой хвост на затылке. Иногда он отращивал усы и бороду, а иногда, как сегодня, был гладко выбрит. Когда он улыбался, у глаз собирались морщинки, а шрам на щеке становился глубже. Мне нравилось думать, что это ямочка, но я знала правду. Много лет назад на улице на него напали с ножом. Он получил и другие ранения, но остался жив.

– Лили, – произнес отец, когда я подошла. Он оперся руками о стол и поднялся. Печатка на его мизинце сверкнула. Изображение на ее поверхности представляло собой змееподобного дракона. Наш семейный герб.

Мы обнялись, и я крепко прижала его к себе.

– Я скучала по тебе, – сказала я, глубоко вдыхая его успокаивающий запах.

Отец всегда приходил мне на помощь, когда мать становилась невыносимой, отчитывая меня за растрепанные волосы или слишком короткую юбку. Он утверждал, что со мной все в порядке.

Это было выражение, которое я не могла слышать без внутреннего содрогания: «все в порядке», но никогда «достаточно хороша». По крайней мере, мне казалось, что он имеет в виду именно это. Тем не менее, я была благодарна хотя бы за такую защиту, особенно от собственной матери.

Он поцеловал меня в макушку.

– И я по тебе скучал, доченька, – сказал он.

Мы отстранились друг от друга, и как только сели, к нам подошел официант.

– Мистер Левиафан, мисс Левиафан, – произнес он, ставя перед каждым из нас красочный салат.

– Спасибо, Деметриус, – ответил отец.

– Разумеется, – отозвался официант, складывая руки вместе. – Пожалуйста, дайте знать, если вам что-нибудь понадобится. Я скоро вернусь с основным блюдом.

Мой отец был человеком привычки. С тех пор как он начал ходить в этот ресторан, он каждый раз заказывал одно и то же: салат для начала, а затем стейк с кровью, с картофелем и трюфелем. Для меня он заказывал запеченную курицу с овощами. В наших семьях женщины не заказывали себе еду сами. Мы ели то, что выбирал для нас муж или отец. Я презирала этот обычай, но не могла заставить себя отобрать у него этот выбор. Потому что, даже зная, что никогда не вернусь домой, я не могла вынести мысли о том, что он потеряет надежду.

Поэтому я, блядь, ела курицу с овощами каждый гребаный раз, а сегодня вечером дома закажу пиццу и слопаю ее целиком.

Отец дождался, пока я съем пару кусочков салата, прежде чем заговорить.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он, словно с облегчением.

Мне стало интересно, чего он ожидал, когда я приехала сегодня, и я тут же насторожилась. Я прокрутила в голове все, что натворила за последние две недели, но на ум приходили только Абрам и клинок. Неужели Захария рассказал отцу?

Как только эта мысль промелькнула у меня в голове, я поняла, что это не так, главным образом потому, что Захарии пришлось бы признаться моему отцу в том, что он потерял меня из виду, а это случалось частенько, потому что Захария на самом деле давал мне свободу: гораздо больше, чем мог себе представить мой отец.

– Я в порядке, – ответила я, одарив его легкой улыбкой.

– Твоя мать будет рада это узнать, – добавил он.

Мое тело мгновенно среагировало, мышцы напряглись. Одно лишь упоминание о ней заставляло меня чувствовать себя на взводе, готовой в любой момент вступить в бой.

– Тебе не обязательно лгать, – сказала я.

Я просто хотела пережить один обед. Один гребаный обед. Только чтобы он не вспоминал о ней.

– Я не лгу, Лилит. – Его голос был холодным и твердым.

Я отвела взгляд и стиснула зубы. Я не хотела спорить с ним о том, есть ли маме до меня дело. В конце концов, он все равно встанет на ее сторону, даже когда защищает меня.

После нескольких минут напряженного молчания отец вздохнул.

– Лили, – позвал он, потянувшись через стол.

Он положил свою руку поверх моей. Ободок его кольца холодил кожу. Я поморщилась, но он, казалось, этого не заметил.

– Я знаю, что вы с матерью не всегда сходились во взглядах, но она заботится о тебе. Она любит тебя. Она хочет для тебя только самого лучшего.

Он был прав. Она действительно хотела только самого лучшего – для себя.

Если я буду подчиняться, это сыграет ей на руку.

Вслух я этого не сказала, так как знала, что желания отца совпадают с ее желаниями. Они хотели, чтобы я вернулась домой, посвятила себя церкви и была готова выйти замуж за того, кого они выберут.

Интересно, они уже подыскивают кандидатов, несмотря на мое отсутствие?

Впрочем, я не очень-то хотела это знать.

Мой телефон загорелся, и на экране высветилось сообщение. Захария наконец-то ответил на мое предыдущее сообщение. Я была рада тому, что могу отвлечься, потому что не знала, как выпутаться из разговора о матери без скандала.

Захария: Я не прошу тебя возвращать деньги. Увидимся в два, любовь моя.

Мое лицо обдало жаром. Я не понимала, на какую именно часть его сообщения я так реагирую: на напоминание о том, что через час мне предстоит танцевать для него, или на прозвище, которое он упрямо использовал.

– Кто это? – спросил отец.

Я посмотрела на него и по выражению его лица поняла, что он заметил перемену в моем поведении. Его взгляд ощущался тяжелым, словно гиря, анализирующая каждую деталь моей реакции на сообщение Захарии. Его губы сжались, и я заподозрила, что увиденное ему не понравилось.

– Это просто Захария, – ответила я, убирая телефон со стола.

Отец убрал руку и вытер рот салфеткой. Его глаза не отрывались от моего лица.

– Как там Захария? – спросил он.

– Полагаю, он в порядке, – сказала я.

Этот допрос вызывал у меня дискомфорт.

– Вы ведь не встречаетесь, так?

– Что? – я рассмеялась не потому, что его слова были забавными, а потому, что это было нелепо. – Пап, нет.

Я думала, что ненавижу то русло, в которое свернул наш прошлый разговор, но это я ненавидела еще больше. В моих отношениях с Захарией существовали четкие границы, даже когда я его дразнила. Мы никогда не прикасались друг к другу с сексуальным подтекстом, никогда не целовались. Не знаю, что делало эту черту такой прочной, но никто из нас ее не переступал. Может потому, что мы оба в каком-то смысле были подвержены идеологии: семьи не позволили бы наследнику из одной семьи быть с наследником из другой, так что не было никаких причин поддаваться искушению… не то, чтобы оно вообще было.

Отец смотрел на меня, и я знала, что он пытается определить, говорю ли я правду. В конце концов он расслабился и снова взял в руку вилку.

Думаю, он мне поверил.

– Ты имеешь что-то против Захарии? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Если только он не притронется к тебе. Тогда я убью его.

От его угрозы у меня по спине пробежал холодок, хотя в ней и не было необходимости. Мой отец, может, и попросил Захарию присматривать за мной, но сделал это лишь потому, что у него не было другого выхода. Он не доверял главе семьи Зареф меня, ни как своего единственного ребенка, ни наследницу семьи Левиафан.

Вот что он на самом деле пытался защитить: свою империю.

– Можешь перестать планировать его убийство, пап, – сказала я. – Захария никогда ко мне не притронется.