Текст книги "Кошмар у Врат (ЛП)"
Автор книги: Скарлетт Сент-Клэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

ЗАХАРИЯ
– Я люблю тебя как брата, – заговорил Габриэль, как только дверь закрылась. – И именно поэтому я тебе это говорю. Лилит заслуживает серьезных намерений.
– Я знаю, чего она заслуживает, – ответил я. – Я просто не уверен, что она этого хочет.
«Ты ведешь себя так, будто это должно что-то значить», – сказала она в ночь смерти Эстер. – «Секс может быть просто сексом».
– Может, она не думает, что с тобой это возможно, – сказал Габриэль.
Я скрипнул зубами.
Именно так она и думала, потому что это была правда, но я бы нарушил каждое правило ради нее, если бы она сказала, что хочет большего.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ЛИЛИТ
Доктор Мор обработал и перевязал ожог у меня на запястье.
– Если опухнет или поднимется температура, звони мне, – сказал он. – Выпей что-нибудь безрецептурное от боли.
Когда я вышла из его кабинета, лил сильный дождь, так что по пути домой я сделала пару остановок, чтобы переждать ливень: заскочила в «Сыны Адама» за сырными палочками навынос и в аптеку за обезболивающим.
К тому времени, как я вернулась в квартиру, было около двух. Похороны Эстер уже должны были закончиться. Я старалась не думать о том, что это значит. Я осознала, что ее больше нет, в тот самый миг, когда она умерла в больнице, но теперь, когда ее тело предали земле на кладбище, это казалось окончательным.
Я сняла куртку и кобуру, а затем вернулась на кухню, чтобы разогреть в микроволновке пару сырных палочек. Херувим громко мурлыкала и терлась о мои ноги.
Я дала ей лакомство, пока ждала свою еду. Когда все было готово, я отнесла тарелку в свою комнату и уселась посреди кровати. Я нечасто ела здесь, но сегодня мне так захотелось. Когда я только переехала в Ниневию, это казалось бунтарством.
В детстве мать планировала три приема пищи в день – два из них, когда я была в школе – и все они должны были проходить в нашей общей столовой. Это было единственное правило, которое не разрешалось нарушать даже отцу.
И только приехав в Ниневию, я узнала, что некоторые люди действительно едят в гостиной перед телевизором.
Я откусила первую палочку, и горячий сыр взорвался у меня во рту. Я слишком долго держала их в микроволновке. Умудрившись остудить кусочек достаточно, чтобы прожевать и проглотить, со второй я была осторожнее, хотя вкуса толком не чувствовала, потому что обожгла рот.
Закончив, я отставила тарелку. У меня была пара часов до того, как нужно будет начать собираться на гала-вечер. Я еще даже не решила, что надену, хотя выбора было всего два: одно платье, которое порадует отца, и второе, которое порадует меня. Ни одно из них не порадует мать.
Но я шла туда не ради нее.
Я вздохнула, поднялась на ноги и проложила себе путь сквозь разбросанную одежду к шкафу, откуда достала оба платья. Одно было черным с квадратным вырезом. Второе – красное шелковое платье с глубоким декольте и разрезом до бедра.
– Какое, Херувим? Это, которое кричит, что я иду в морг, или вот это, которое кричит, что я отправлюсь в ад?
Как только я спросила, свет моргнул. Я уставилась на потолочный светильник, а затем на лампу.
– Я не имела в виду ад в буквальном смысле, – пробормотала я.
Я пересекла комнату, едва не споткнувшись о майку, которую недостаточно далеко отпихнула с дороги. Бросила оба платья на кровать, а затем повернулась и посмотрела на свой пол.
Моя комната была прямым отражением того, что происходило в моей жизни. Грязно, хаотично и слегка стыдно. Я решила, что мне, пожалуй, стоит прибраться, раз уж есть время, а в сон клонило не настолько сильно, чтобы лечь вздремнуть.
Я никогда не планировала становиться человеком, который забивает на стирку. Это произошло как-то само собой, по мере того как наша стиралка с сушилкой работали все хуже и хуже. Чтобы не таскаться в прачечную, я взяла за привычку носить все свои вещи – иногда по несколько раз – прежде чем выкроить время на стирку.
Я вытащила переполненную корзину с бельем в коридор. Закинув партию в стиралку, я вернулась в спальню, чтобы собрать с пола остатки одежды. В процессе я нашла туфли на каблуках, которые потеряла пару недель назад, и решила надеть их сегодня.
Они были золотыми, с ремешками, обвивающими икры. Одни из моих любимых, хотя мать бы не одобрила и назвала их уродливыми. Она обожала комментировать мою внешность при каждом удобном случае, даже если я одевалась в точности так, как она хотела.
Я ненавидела то, что спустя столько времени и расстояние я все еще позволяла ее осуждению сеять во мне сомнения. Но именно эта злость, эта обида подпитывали большинство моих решений и были причиной того, почему на гала-вечер я надену то, что нравится мне.
Кажется, Херувим была со мной согласна: закончив уборку, я обнаружила, что она свернулась клубочком на черном платье и уснула.
– Рада, что мы сошлись во мнениях, – сказала я, и тут мой телефон громко завибрировал на тумбочке, где я его оставила.
Отец прислал мне сообщение, которое я расценила как предупреждение:
Отец: Веди себя сегодня прилично и, пожалуйста, оденься подобающе.
Если бы я еще не определилась с нарядом, это сообщение все бы решило.
За эти годы отец давал мне много поблажек, и я была благодарна ему за то, что он позволил мне сбежать в Ниневию, потому что именно это он и сделал. Он позволил мне. Он это знал, и я это знала.
Но не думаю, что он ожидал, будто эта свобода еще больше отдалит меня от того образа, который они мне навязывали. На протяжении этих лет, во время наших встреч раз в две недели, я изо всех сил старалась проявлять к нему уважение. Одевалась по семейным правилам. Избегала разговоров о работе и друзьях. Какое-то время я даже позволяла ему думать, что снова начала читать «Книгу Величия», но с притворством было покончено.
Саира дала мне свободу иного рода. Как бы скептично я ни была настроена, сама вероятность существования других богов разрушила те крохи веры, что у меня оставались от церковных учений. Я цеплялась за нее лишь из страха не верить ни во что.
Какой смысл в жизни без обещания вечного рая?
Но ведь это была величайшая ложь, так ведь?
Жизнь была просто жизнью. Она имела ровно столько смысла, сколько я сама в нее вкладывала.
Я переложила белье из стиралки в сушилку, запустила новую партию и пошла в душ. К тому времени, как я закончила, я была еще более решительно настроена показать родителям, кем я стала. Как бы отчаянно отец ни умолял меня прийти сегодня, я знала правду. Ему была нужна не я. Ему нужна была та дочь, которой я была пять лет назад, но ее больше не существовало, и пришло время ему это осознать.
Я стерла конденсат с зеркала и уставилась на свое затуманенное отражение. Сбитый режим сна давал о себе знать. Глаза опухли и под ними залегли тени. Не помешало бы закапать капли, чтобы снять красноту, а то мать еще решит, что я обдолбана.
Когда я открыла шкафчик, чтобы их достать, все с грохотом вывалилось наружу.
Замечательно, блядь.
Я уставилась на раковину, полную лекарств. У меня мелькнула мысль сбросить их все в коробку и оставить на полу. Но, глубоко вздохнув, я начала расставлять их по местам.
К своему удивлению, среди флаконов я обнаружила металлические ножницы. Они принадлежали Коко. Я просто забыла, что они здесь лежат.
Я оставила их напоследок, и когда взяла в руки, закрыла дверцу шкафчика и посмотрела на себя в зеркало.
Я всегда хотела челку. Коко раньше приходила в восторг, когда я заводила об этом речь. Предлагала меня подстричь, и однажды мы даже все подготовили, но в последний момент я дала заднюю. А теперь, когда я упоминала об этом, она даже не реагировала. Я всегда сомневалась, потому что это была слишком радикальная перемена, а еще потому, что, как бы я ни противилась ожиданиям родителей и церкви, некоторые вещи вызывали у меня больше тревоги, чем другие, и одной из таких вещей была моя внешность.
Я никогда не вносила в себя изменений, которые понравились бы матери. Было неважно, считаю ли я, что так лучше. Она заявляла, что это признак моего тщеславия. И в упор не замечала собственного лицемерия.
Я начала разделять волосы на пробор. Не знаю, что придало мне уверенности сделать это самой. Может, то, что я видела, как Коко проделывала это миллион раз. Может, я просто была в безрассудном настроении. Как бы то ни было, я зачесала прядь волос на лоб. Откинула ее назад, чтобы посмотреть, нравится ли мне, как это выглядит, и прикинуть длину.
А затем я взяла ножницы и без колебаний сделала первый срез. Это была прямая горизонтальная линия, и челка упала чуть ниже надбровных дуг. Я высушила ее и еще немного подровняла, пока форма не стала меня устраивать.
Впервые за долгое время я чувствовала себя самой собой.
Перейдя к макияжу, я нарисовала дерзкие стрелки. Когда я наклонилась ближе к зеркалу, напряжение в сети снова скакнуло. Когда свет загорелся вновь, лампа громко загудела.
Наверное, у побережья разыгрался сильный ветер.
Я поспешила закончить макияж, завершив его смелой красной помадой, которую моя мать возненавидит, а затем влезла в платье. Я пыталась застегнуть молнию сама, но застряла на полпути, когда услышала стук в дверь.
– Иду! – крикнула я, все еще возясь с застежкой по пути к двери.
Я предполагала, что это Захария, но посмотрела в глазок, чтобы убедиться. Открыв дверь, вместо приветствия я попросила его о помощи.
– Застегнешь?
Я не стала дожидаться ответа. Просто повернулась к нему спиной, слегка дрогнув, когда его костяшки скользнули по моему позвоночнику. Он справился за пару секунд, и я развернулась, собираясь поблагодарить его. Но то, как он на меня смотрел, вызвало совершенно иную реакцию.
– Что? – спросила я.
Первой мыслью было, что он терпеть не может челки, но затем его взгляд опустился ниже, задержавшись на глубоком вырезе декольте и изгибе моих бедер, которые этот фасон платья только подчеркивал. Захария никогда так на меня не смотрел. То, что он делал это сейчас, да еще и так откровенно, заставило низ живота туго сжаться.
– Ты выглядишь… красиво, – произнес он, когда его глаза наконец встретились с моими. Я изогнула бровь, бросая вызов этому слову.
– Это лучшее, на что ты способен? У тебя челюсть на полу валяется, Захария. – Он улыбнулся, осторожно потянув меня за челку.
– Мне нравится, – сказал он.
От комплимента я залилась краской. Но одновременно с этим закралась мысль: а не врет ли он.
– Спасибо, – ответила я, осознав, что даже не обратила внимания на то, как выглядит он.
Он всегда одевался с иголочки, но было что-то в его виде, в костюме-тройке, от чего у меня сносило крышу. Этот сидел на его стройной фигуре просто потрясающе. У черной ткани был какой-то теплый оттенок, и я не могла понять, то ли из-за ее блеска, то ли из-за кремового цвета рубашки на пуговицах. Галстук собирал весь образ воедино: узор пейсли18 в черных и золотых тонах.
– Мне нравится твой костюм, – сказала я.
– Спасибо, – ответил он. – Фауна сказала, что сегодня мне нужно добавить красок.
Фауна была экономкой Захарии, но она имела свое мнение обо всем на свете, включая подходящий дресс-код.
– И ты выбрал… кремовый?
Захария опустил глаза на свой галстук.
– И золотой, – оправдываясь, добавил он.
Я поджала губы, чтобы не улыбнуться.
– Ты готова?
– Только возьму туфли, – ответила я.
Пока я шла в спальню, Херувим вышла в гостиную, чтобы поглазеть на Захарию.
– Ну привет, – услышала я его голос, и она мяукнула в ответ.
Я обулась, обмотав ремешки вокруг лодыжек, а затем достала из шкафа черные кружевные перчатки, меховое манто и маленькую расшитую бисером сумочку. Я надеялась, что перчатки скроют повязку на запястье. Манто и сумочка были из тех немногих вещей, что остались у меня от прошлой жизни в Хираме, и я хранила их именно для таких случаев.
Когда я вернулась, Захария стоял посреди гостиной, баюкая Херувим на руках и почесывая ей грудку. Она повернула головку в мою сторону, и я поджала губы.
– Ну ты и провокатор, – сказала я.
– Я или кошка? – спросил Захария.
– То, что тебе пришлось уточнять, уже о многом говорит.
Я подошла к нему и забрала Херувим, подняв ее на уровень глаз.
– Веди себя хорошо с Коко, – сказала я, поцеловала ее в макушку и опустила на подлокотник дивана.
Я накинула мех на плечи и последовала за Захарией к двери. Выйдя на террасу, я заметила, что уличные фонари мигают. Это было жутко, и темнота вкупе со спертым воздухом только усугубляли положение. Мне почти хотелось, чтобы снова пошел дождь. Может, это сняло бы напряжение.
– Это происходит весь день, – сказала я.
– Наверное, это твоя мать, – отозвался Захария. – Высасывает всю энергию для своей гребаной вечеринки.
Я рассмеялась, но поплотнее запахнула манто. По коже пробежал холодок, и мне не терпелось оказаться в теплом салоне внедорожника Захарии.
Он придержал для меня дверь, и я скользнула внутрь.
– Добрый вечер, мисс Левиафан, – сказал Феликс, оборачиваясь ко мне. Он тихо присвистнул. – Ну разве вы не загляденье?
Мое лицо потеплело от его слов, и я улыбнулась.
– Спасибо, Феликс.
– Не стоит благодарить за правду, – ответил он, когда Захария сел в машину с другой стороны.
– Ты знаешь, куда ехать, – бросил Захария, хотя энтузиазма в его голосе было не больше, чем у меня.
– Да, сэр, – отозвался Феликс, прибавив громкость музыки, которая заполнила салон тоскливой, почти неземной мелодией.
– Как Габриэль? – спросил я.
– Трудно сказать, – ответил Захария.
Я взглянула на него и обнаружила, что он смотрит на меня.
– А ты как? – спросил он.
– В порядке, – ответила я, хотя и сама понимала, что эта ложь прозвучала совершенно неубедительно.
Правда, с которой мне не хотелось сталкиваться, заключалась в том, что мне было страшно, и дело было не только в клинках, демонах и богах за вратами.
Сегодня вечером я, по сути, подставляла себя под расстрельную команду из откровенного осуждения и завуалированных комплиментов в том самом месте, где зародились и щедро взращивались мои психологические травмы.
Не имело значения, насколько сильно я изменилась или какой храброй себя чувствовала. В доме родителей я снова становилась ребенком, израненным и отчаянно жаждущим любви.
Пока мы ехали на север по улице Процессий, я смотрела в окно. Время от времени свет моргал. Возможно, в словах Захарии о том, что мать пожирает все доступное электричество, была доля правды. Подобное случалось и раньше, но обычно во время непогоды. Я даже не знала, почему меня это так тревожит. Просто это казалось очень плохим предзнаменованием.
Я сглотнула ком в горле, когда внедорожник притормозил, уткнувшись в вереницу машин, которые медленно ползли к холмам Хирама. Дом моей семьи притаился на самой вершине этих извилистых, узких дорог, в окружении вековых дубов и белых сосен.
Я не скучала по жизни, которая у меня здесь была, но были вещи, которые я любила – например, деревья и запах земли после дождя. То, что я принимала как должное, даже не допуская мысли, что люди в других районах живут без этого. Лишь позже, переехав в Ниневию, я узнала от Захарии о вырубке лесов в его районе одним из его прапрадедушек.
У него были на то причины: им требовалась древесина для предприятий, жилья и мебели. Затем понадобились более широкие дороги и место для строительства новых клубов и отелей.
Рассказывая о планомерном уничтожении своего района, он одновременно разрушил и магию моего.
«Ты думаешь, люди строят дома вокруг всех этих красивых деревьев у вас на холме?» – он тогда рассмеялся над моим невежеством. – «В Хираме нет ни единого уголка, который бы не был создан искусственно, чтобы выглядеть так, как он выглядит сейчас.»
Нас учили другому. Но теперь, когда мне промыли мозги в обратную сторону, все обрело смысл. Хирам был районом, ближайшим к Эдемскому саду. По умолчанию это означало, что там могли жить лишь самые благочестивые, но это также означало, что ландшафт должен был отражать эту близость.
Что бы это сказало о Боге или святыне, если бы район, ближайший ко злу, оказался красивее?
Ирония заключалась в том, что если Саира говорила правду, то именно Ниневия была ближе всего к истинной божественности.
Я сделала вдох, пытаясь ослабить нарастающее в груди давление по мере нашего приближения, и тут почувствовала прикосновение Захарии. Сначала легкое поглаживание по внутренней стороне руки, когда он попытался переплести свои пальцы с моими. Волна жара бросилась к моему лицу и тут же отступила. Это пьянило и доставляло удовольствие так, как не могли другие, более эротичные вещи.
Я посмотрела на него.
– Я с тобой, – произнес он.
Его тихий голос вызвал еще один прилив приятного тепла к поверхности моей кожи.
– Знаю, – ответила я.
Мы смотрели друг на друга, и между нами нарастало тихое напряжение. Оно пробудило во мне желание тех самых, более эротичных вещей, поэтому я отвела взгляд. Сегодня мне и так сполна достанется отвержения, и я не хотела получить его еще и от того единственного человека, который постоянно спасал меня от бури.
Я поняла, что мы почти на месте, когда Феликс убавил музыку и посмотрел на нас в зеркало заднего вида.
– Если вы правда не хотите там оставаться, я могу сдать назад и случайно сбить кого-нибудь из вас. Бам! Идеальный повод уехать.
– В этом нет необходимости, – ответил Захария. – Но далеко не уезжай.
Я нутром чуяла, что к концу ночи мы еще пожалеем, что не согласились на его предложение.
Захария выпустил мою руку, когда Феликс остановился, и я натянула перчатки.
Ожидавший лакей открыл дверь со стороны Захарии. Он вышел, задержавшись, чтобы застегнуть пиджак, а затем протянул мне руку. Я оперлась на нее, позволяя ему помочь мне выйти из машины, но когда я встала на ноги, он не сдвинулся с места.
– Нужно что-то поправить? – спросил он.
– И с каких это пор ты стал таким джентльменом?
Хотя я и дразнила его, он не улыбнулся.
– Я спрашиваю не из вежливости.
Я раздвинула манто и вернула на место соскользнувшую тонкую бретельку платья, затем провела руками по бедрам и животу, разглаживая ткань. Закончив, я подняла глаза на Захарию. Судя по горящему взгляду, у меня возникло ощущение, что он отследил каждое мое движение.
Я изогнула бровь.
– Кажется, теперь твоя очередь, Захария.
Он улыбнулся, обнажив зубы. Любой, кто на нас смотрел, наверняка бы подумал, что я сказала что-то забавное, а не намекнула на то, что у главы семьи Зареф на меня стояк.
Он отошел в сторону, и я впервые за долгое время по-настоящему разглядела дом своего детства. Это был величественный особняк, утонченное сочетание острых углов и закругленных линий. После долгих лет жизни здесь дом стал казаться мне маленьким, но лишь потому, что я выросла, а вещи, от которых мне приходилось прятаться, стали больше.
Я верно угадала планы матери воплотить в жизнь тему «вечера под звездами». На деревьях вокруг нашего дома висели сотни мерцающих огоньков, не испорченных желтоватым свечением уличных фонарей.
Захария предложил мне руку, и хотя мне не требовалась помощь, чтобы преодолеть три короткие ступеньки к парадной двери родителей, я все равно ее приняла.
Это не было тем интимным прикосновением, что мы разделили в темном салоне внедорожника, но то, как его пальцы обхватили мои, давало мне опору в месте, где я чувствовала себя оторванной от реальности.
Захария посмотрел на меня, прежде чем мы переступили порог.
– Задай им жару, любовь моя, – сказал он, и та часть меня, которую могли ранить неодобрительные взгляды и жестокие слова, задержала дыхание и исчезла. И как раз вовремя, потому что с нашим появлением гул тихих разговоров, эхом разносившийся по фойе, стих.
Улыбка заиграла на моих губах, когда я окинула взглядом толпу, узнавая лица боссов семей, матриархов, их детей и соратников. Я чувствовала их презрение, и оно лишь усилилось, когда я скинула меховое манто с плеч. Я была единственной в красном. Это был единственный цвет, который не был каким-нибудь искрящимся оттенком серебра, шампанского или черного.
Наверное, был какой-то дресс-код.
«Упс», – без особого раскаяния подумала я.
Я почувствовала, как кто-то потянул мое манто. Это был Захария, забирающий его и мою сумочку, чтобы сдать в гардероб. Я рассталась с ними, соблазнительно изогнув губы, прежде чем снова переключить внимание на толпу.
На этот раз найти родителей в море сверкающих нарядов оказалось легко, главным образом потому, что я спиной чувствовала неодобрительный взгляд матери, хотя едва ли могла на нее обижаться. Ее ледяные глаза вообще мало для кого оттаивали, если это был не архиепископ.
Она стоически расположилась рядом с отцом, одетая в черное платье с серебряным бисером. Вырез был закрытым, на одно плечо. Она была хрупкой женщиной, но от этого не менее властной, даже на фоне возвышающегося над ней отца.
Взгляд на нее был сродни удару в грудь, и дело было вовсе не в ее презрении.
А в том, что я видела себя в каждой ее черте: от резкого разреза глаз до поджатых в недовольстве губ. Интересно, ненавидела ли она это так же сильно, как и я.
Я полностью повернулась к ним и улыбнулась.
– Отец, – с радостным придыханием произнесла я, пересекая зал. Он принял мои объятия, а затем взял меня за руки, когда я отстранилась.
– Лилит, – сказал он. – Только посмотри на себя.
Его комментарий не был похвалой. Это было все равно что показать ему произведение искусства, а все, что он мог бы из себя выдавить: да уж, это красное. И это было лучшим, на что я могла надеяться. Худшее ждет впереди, когда он затащит меня в свой кабинет, чтобы отчитать за игнорирование его единственной просьбы.
– Мама, – произнесла я гораздо более холодным тоном, чем обращалась к отцу.
Я не стала ее обнимать, лишь положила руки ей на предплечья и наклонилась, имитируя поцелуй в щеку.
– Дорогая, – процедила она.
Я ждала, что она отпустит какой-нибудь язвительный комплимент. Обычно это было что-то вроде какое очаровательное ожерелье, хотя я не снимала его с тех самых пор, как отец мне его подарил. Сегодня, однако, она не смогла выдавить из себя даже этого.
К счастью, от необходимости искать во мне что-то хорошее ее спас подошедший незнакомый мужчина.
Он был постарше. Вероятно, за сорок, и весьма красив. Его кожа была бронзовой, словно он недавно провел много времени на солнце. Готова поспорить, у него была яхта у побережья Курари. Я могла представить его там: темные волосы, развевающиеся на фоне бледного неба.
На нем был черный костюм, но уникальным его делали некоторые детали: бархатные лацканы и расшитый пайетками черный галстук.
– Лилит, дорогая, позволь представить тебе мистера Макариуса Роберта Каиафаса19.
Я изогнула бровь, услышав, как отец называет его полным именем.
– Рад знакомству, мисс Левиафан, – сказал он.
– Вы откликаетесь на все эти имена, или я могу называть вас просто мистер Каиафас? – спросила я.
Его улыбка была теплой и искренней.
– Можете называть меня как вам будет угодно.
– Смелое предложение, – заметила я. – А что, если вам не понравится мой выбор?
– Лилит… – голос матери прозвучал укоризненным шепотом.
Ее рука опустилась на мое предплечье, крепко сжав его, но Макариус рассмеялся, и она меня отпустила.
– Люциус говорил, что вы умны. Я рад убедиться, что он не преувеличивал.
– Уверена, это прозвучало скорее как предупреждение, – сказала я, преподнося свои слова как шутку, хотя все понимали, что это не так.
Тем не менее мы рассмеялись.
Не сомневаюсь, что это был идеальный кадр для фотографа, который стоял неподалеку, снимая репортаж. Еще до конца вечера мать просмотрит каждый снимок и каждое видео, одобряя для прессы только лучшие кадры. Это был лишь один из способов, которыми она контролировала имидж нашей семьи, и, вероятно, единственная причина, по которой она не выставила меня вон в ту же секунду, как я вошла в дверь.
– И чем же вы занимаетесь, мисс Левиафан? – спросил Макариус.
Кровь еще не успела полностью отхлынуть от моего лица, как мать поспешила ответить на его вопрос.
– Лилит занимается миссионерством в Ниневии, – произнесла она, приложив руку к груди, будто бы эмоционально вовлеченная в мою жизнь. – Вы же знаете, насколько заблудшими стали некоторые из тех душ.
Взгляд Макариуса переместился на меня, сияя от восхищения.
– Какое благородное начинание, – сказал он. – Должно быть, вы оба гордитесь ею.
Мать издала какой-то звук. Я думала, это должно было прозвучать как мычание в знак согласия, но вышло так, словно ей врезали по голени.
– Разумеется, но мы по ней очень скучаем.
Я поняла, что она повернулась ко мне. Встретилась с ней взглядом, желая проверить, выглядит ли она так же искренне, как звучит.
Нет, не выглядит.
– К счастью, – продолжила мать, – Она очень скоро вернется к нам.
От ее угрозы моя спина напряглась как струна, но я нацепила на лицо лучезарную улыбку.
– Она так каждый год говорит, – щебетала я, переключая внимание на Макариуса. – И тем не менее, мои родители никогда не отказывают мне в моих увлечениях. Разве это не редкий дар – родиться в такой замечательной семье?
Ну блядь.
Я за всю свою жизнь столько не пиздела.
Макариус не сводил с меня глаз, и впервые с момента нашего знакомства мне стало не по себе от его пристального взгляда.
– Воистину редкий, – согласился он. – Вам очень повезло, мисс Левиафан.
Мой отец откашлялся и положил руку на спину Макариуса.
– Возможно, нам стоит оставить дам и продолжить наш разговор в моем кабинете?
– Конечно, – ответил Макариус, его внимание снова скользнуло ко мне, когда он склонил голову. – Было очень приятно, мисс Левиафан. Миссис Левиафан.
Они с отцом поднялись по лестнице, а я продолжала улыбаться, даже когда кончики ногтей матери впились в мое раненое запястье.
Она наклонилась ко мне, ее голос был тихим и убийственным.
– Как ты смеешь так меня позорить, – прошипела она. – Заявиться сюда под ручку с Захарией Зарефом, да еще и в таком платье!
– И подумать только, я ведь только что расхваливала тебя как понимающую мать, – сказала я.
– Ты не тот ребенок, которого я воспитала.
Я вздрогнула и посмотрела на нее. Уголок моего рта изогнулся в язвительной усмешке.
– Знаешь, что самое забавное? – произнесла я, выдернув руку из ее хватки. – Я и есть ребенок, которого ты воспитала.
– Понизь голос! – прошипела она.
Я проигнорировала ее приказ.
– Но ты не можешь этого принять, – сказала я. – Потому что это значило бы, что именно ты виновата в том, кем я стала. Что бы подумали люди, если бы узнали, что благочестивая матриарх престижной семьи Левиафан породила на свет демона?
Мать влепила мне пощечину.
Резкая боль от удара по щеке ошеломила меня, но я едва не рассмеялась, глядя ей прямо в лицо. Ее глаза были широко распахнуты и влажные, щеки пылали от ярости.
Я задела за живое.
Прошло еще несколько секунд, прежде чем мать вышла из транса и осознала, что натворила. Она опустила руку и выпрямилась, обводя взглядом переполненный зал. Я была уверена, что ей стыдно. Но лишь за то, что потеряла лицо на публике, а не за то, что ударила меня.
На это всем было плевать.
– Тяжело смотреться в зеркало, правда, мама? – спросила я.
Я вышла из фойе и направилась по коридору в дамскую комнату. Она была размером с мою спальню, со встроенным туалетным столиком, где гости матери могли подправить макияж перед тем, как вернуться к празднованию.
Проскользнув внутрь, я вздрогнула, обнаружив девушку, сидевшую на пуфике перед зеркалом.
Она поспешно вскочила, пряча телефон за спину.
– Простите, – выпалила она.
Я слабо улыбнулась ей и заперла дверь.
– Тебе не за что извиняться. Можешь дальше переписываться, с кем ты там переписывалась. Я просто пришла сюда, чтобы передохнуть от того, что творится снаружи.
И чтобы взглянуть на свое лицо, хотя я уже видела отпечатки пальцев матери на своей щеке.
Девушка тоже их заметила.
– Вас ударила мама? – спросила она.
– Еще как, – сухо ответила я.
Я стянула перчатки, пройдя в основную часть уборной, где свет был ярче. Рана на запястье пульсировала, а бинт пропитался свежей кровью. Я подумывала размотать его, но решила, что безопаснее будет подождать. Жаль только, что я не додумалась захватить обезболивающее.
Мой взгляд скользнул к зеркалу. При таком освещении красный след от маминой руки выделялся куда сильнее.
– Значит ли это, что такое никогда не закончится?
Этот вопрос застал меня врасплох, но в то же время больно кольнул. Я знала, что девушка спрашивает, потому что ее мать тоже поднимает на нее руку. Я взглянула на нее и включила холодную воду.
– Я бы не стала говорить «никогда», – ответила я, хотя и не хотела раздавать ложных обещаний. – Но думаю, у нас, как у дочерей пятерки, есть два пути. Мы либо ведем себя послушно, либо терпим побои. Я не могу сказать, какое решение правильное, и не осудила бы тебя, выбери ты первое.
Я намочила под краном одно из плотных бумажных полотенец и прижала его к лицу. Прохладная вода успокоила саднящую кожу.
– Откуда вы узнали, что я дочь из пятерки?
Я криво усмехнулась. Ее неопытность выдавало то, что она не понимала: мы все друг друга знаем, даже тех, кто старше.
– Так же, как и ты знаешь меня, – сказала я. – Нас заставляют быть в курсе. Ты ведь Сиенна, верно? Младшая из семьи Санктиус.
Она кивнула.
Я выбросила полотенце и выключила воду.
– Твоя мать пугает, – заметила я. – Думаю, она может быть даже хуже моей.
Ее звали Маргарита. Она была из богатой семьи, обнаружившей нефть в пустыне Нарам-Син почти шестьдесят лет назад. Именно это богатство позволило ей войти в семью Санктиус, и именно оно же наделило ее комплексом превосходства.
– Она ненавидит меня, – произнесла Сиенна. – Я вечно все делаю не так. Начинаю думать, что мне и пытаться не стоит.
Я слегка улыбнулась.
– Думаю, ты наверняка многое делаешь правильно, – сказала я, натягивая перчатки. – Просто ты ведешь себя слишком неосторожно с тем, что делаешь не так.
Я прошла мимо нее, направляясь к двери.
Она пошла следом.
– В каком смысле?
Я остановилась и посмотрела на нее.
– Совет бывалой, – произнесла я. – Если уж собралась бунтовать, делай это с умом. В следующий раз запирай дверь.
Я вышла из уборной, задержавшись, чтобы провести рукой по мокрому пятну на платье в надежде, что оно так быстрее высохнет, и улыбнулась, услышав щелчок замка. Но в груди при этом все сжалось. Возможно, я только что ее подвела. Она была молодой и впечатлительной, и ее своенравный дух все еще можно было из нее выбить.
Наверное, мне стоило сказать ей быть послушной.
– А вот и вы.
Я подняла глаза: ко мне приближался хмурый Макариус. Я смутилась, потому что в его словах сквозила фамильярность, неуместная с учетом того, что нас только что представили.
– Я вас везде ищу, – сказал он. – Ваш отец хочет с вами поговорить.
– О, – выдавила я. Теперь я была сбита с толку еще больше. – Он мог бы найти меня и сам. Уверена, у вас есть дела поважнее.




























