Текст книги "Змий из 70 IV (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Дребезжащая «Цессна» уже прогревала мотор, недовольно фыркая сизым выхлопом. Изабель стояла у трапа, свежая, собранная и снова застегнутая на все пуговицы своего безупречного, хоть и слегка помятого светлого костюма. От ночной страсти и уязвимости не осталось и следа. Журналистка крепко прижимала к груди кожаный кофр с камерой – там покоилась главная сенсация ее карьеры.

Змиенко стоял напротив, засунув руки в карманы легких брюк. Врач выглядел умиротворенным и слегка уставшим, как кот, объевшийся густой деревенской сметаны.

– Ваш редактор будет носить вас на руках, Изабель, – москвич обаятельно улыбнулся, щуря фиалковые глаза от солнца. – Железный дровосек, пишущий гекзаметры в окружении нагих нимф. Это перебьет тиражи любой политической хроники.

Француженка поправила ремешок камеры, бросив на собеседника сложный, нечитаемый взгляд. В этих синих горных озерах плескалась легкая грусть, смешанная с трезвым пониманием правил игры.

– Вы потрясающий гид, Альфонсо. И еще более потрясающий… лжец, – девушка чуть наклонила голову, уголок ее губ дрогнул в полуулыбке. – Я увожу роскошную сказку для обложки. Но мы оба знаем, что настоящая история осталась там, за гермодверями вашей зеленой клиники.

– Настоящая история слишком скучна для парижских кофеен, дорогая, – хирург сделал шаг вперед и легко, почти невесомо поцеловал ее руку. – Инструкции, ампулы, унылые графики поставок медикаментов. Оставьте это номенклатурным сухарям. Запомните этот остров таким: гроза, стихи и вкус контрабандного коньяка.

Она не стала спорить. Журналистка кивнула, быстро поцеловала его в колючую щеку и легко взбежала по шатким металлическим ступенькам. Дверца захлопнулась. Мотор взревел, поднимая с бетонки тучи мелких брызг, и легкомоторный самолет побежал по полосе, тяжело отрываясь от земли и уходя в пронзительно-синее африканское небо.

Змий достал папиросу, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся. Провожать красивых женщин всегда было немного грустно, но чувство блестяще выполненного долга перевешивало любую меланхолию.

Из густой, маслянистой тени ржавого авиационного ангара бесшумно отделилась высокая фигура. Виктор Крид, облаченный в свое неизменное темное пальто, неспешно подошел к краю взлетной полосы, опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный куратор проследил взглядом за тающей в облаках точкой самолета.

– Журналистка увезла в Европу пустышку, – сухой, лишенный эмоций голос начальника прозвучал как щелчок кассового аппарата, подводящего итог. – Яркий, шумный балаган, который надежно скроет за собой поставки оборудования и наши эксперименты с нейронными связями. Общественность получит своего циркового урода и успокоится.

Крид перевел свой тяжелый, выцветший взгляд на подчиненного.

– Вы проявили похвальную инициативу, доктор. Отдел высоко оценивает вашу… нестандартную контрразведывательную операцию. Глубокое внедрение в тыл противника прошло успешно.

В тоне вечного существа не было и тени иронии, лишь голая констатация факта. Трикстер весело фыркнул, выпуская струйку сизого дыма прямо в утреннее небо.

– Служу советской науке, Витя, – хирург подмигнул начальству, стряхивая пепел на мокрый бетон. – В конце концов, безопасность Двадцать восьмого отдела требует жертв. А я всегда готов пожертвовать собственным сном ради спокойствия наших лабораторий.

Москвич повернулся спиной к опустевшей полосе и направился в сторону бункера. Там, за герметичными дверями, его ждал зеленый кафель, мерное гудение пузатых холодильников «ЗИЛ» и бесконечные ряды подопытных, которым сегодня предстояло навсегда забыть свои имена. Праздник жизни закончился. Начинались суровые, математически выверенные будни творца.

Глава 6

Густой, почти осязаемый зной висел над широкой террасой бывшей губернаторской резиденции, словно тяжелое бархатное одеяло. Запах элитного кубинского табака причудливо смешивался с душным ароматом цветущих диких орхидей и легкой солоноватой свежестью, долетавшей со стороны невидимого в ночи океана.

Врач сидел в глубоком ротанговом кресле, небрежно закинув ногу на ногу и расстегнув верхние пуговицы тонкой льняной рубашки. В его руке мерно покачивался пузатый бокал, где среди подтаявших кубиков льда плескался выдержанный ямайский ром. Тот правильный, советский идеалист с горящими глазами, прилетевший когда-то спасать мир и строить светлое будущее, окончательно сдох. Испарился, как капля спирта на раскаленном хирургическом столе. На его месте остался гениальный, безжалостный хищник. Трикстер, познавший самый страшный наркотик во Вселенной – абсолютную, ничем не ограниченную власть над чужой плотью и разумом.

Напротив москвича, подобно древнему базальтовому изваянию, возвышался Мбаса. Африканец сменил свои пестрые шелковые рубахи на строгие, невероятно дорогие брюки и темный жилет, надетый прямо на голое, исполосованное жуткими шрамами тело.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Плутониевое сердце отбивало свой вечный, механический такт. Этот звук больше не пугал и не раздражал. Он стал естественным фоном их долгих ночных бесед.

– Ты смотришь на эти звезды, доктор, но видишь лишь графики нейронных связей, – низкий, рокочущий бас киборга резонировал в бетонных перекрытиях веранды. Диктатор выпустил густое кольцо сизого дыма, небрежно стряхивая пепел прямо на терракотовую плитку. – Твои глаза стали холодными. Как у тех змей, что прячутся в корнях мангровых деревьев.

– Я вижу плохо скроенную, уязвимую биомассу, Пол, – Змий криво усмехнулся, делая небольшой, расчетливый глоток рома. Благородный напиток обжег горло, но не принес ожидаемого расслабления. – И эти звезды, и твои джунгли, и все обитатели этого жалкого шарика – сплошная ошибка эволюции. Мы слишком хрупкие. Слишком зависимые от температуры, давления и собственных иллюзий.

Африканец коротко, каркающе хохотнул. В его взгляде, давно лишенном человеческих белков, мелькнуло мрачное понимание.

– Иллюзии – это фундамент, на котором стоят все ваши великие империи, – бывший полковник откинул массивную голову на спинку кресла. – В Москве слепо верят, что строят общество всеобщего равенства, шагая по костям несогласных. В Вашингтоне молятся на золотого тельца, прикрываясь красивыми словами о демократии. А по факту – и те, и другие просто до одури боятся темноты. Боятся признать, что Вселенной абсолютно плевать на их манифесты и биржевые сводки.

Альфонсо согласно кивнул, доставая из серебряного портсигара папиросу. Щелкнула зажигалка, выхватив из полумрака заострившиеся, породистые черты лица хирурга.

– Идеология – это просто красивый ошейник, – москвич глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие. – Сказка для рабов, чтобы они добровольно шли на убой, крутили гайки на заводах или подыхали в радиоактивных шахтах. Раньше я думал, что Двадцать восьмой отдел – это скальпель, вырезающий гниль. Высшая каста, творящая историю. А теперь понимаю, что мы просто элитные мясники при большой скотобойне.

Врач с нарастающим раздражением посмотрел на свой бокал. Внезапно всё это – роскошный колониальный особняк, безлимитный алкоголь, власть над жизнью и смертью местных аборигенов – показалось ему невероятно мелким. Игрушечным.

Он вспомнил стерильную чистоту своего зеленого кафельного бункера. Бесконечные ряды журналов учета. Методичное, до зевоты рутинное выжигание мозгов местным оппозиционерам ради того, чтобы начальство в далекой заснеженной столице поставило очередную галочку в секретном отчете.

– Мне стало скучно, Пол, – тихо, но с пугающей искренностью произнес Змиенко. – Ковыряться в сером веществе этих дикарей, настраивать изотопные матрицы, соблюдать субординацию… Всё это мышиная возня. Мы топчемся в песочнице, думая, что строим великие замки.

Мбаса медленно подался вперед. Исполинские руки легли на подлокотники, и гидравлика в груди зазвучала чуть быстрее, реагируя на изменение эмоционального фона собеседника.

– Тот, кто однажды попробовал кровь богов, больше не сможет пить воду из лужи, – пророкотал киборг. – Ты перерос свой зеленый кафель, доктор. Ты научился обманывать смерть, но остался заперт в клетке из инструкций и приказов. И эта клетка скоро начнет давить тебе на горло. Я знаю это чувство. Именно оно однажды заставило меня взять в руки автомат и пойти штурмовать президентский дворец.

Трикстер залпом допил ром, со стуком опустив хрустальный бокал на столик. Слова диктатора попали точно в цель, вскрыв нарывающую рану. Гениальный разум требовал совершенно иных масштабов. Ему было тесно в рамках советской науки, тесно в рамках земной физиологии и бесконечно тесно под тяжелым, немигающим взглядом бессмертного куратора в драповом пальто.

Ночь затягивала остров в свою душную, бархатную бездну. Вдалеке монотонно шумел прибой, перемалывая тысячелетние камни в мелкий песок. Хирург смотрел во тьму, и внутри него зрело холодное, расчетливое решение. Пора было ломать декорации этого затянувшегося спектакля. Даже если для этого придется выйти за рамки человеческого понимания.

Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно выхватывал каждую микроскопическую трещинку на зеленом советском кафеле. Лаборатория Двадцать восьмого отдела, надежно укрытая под многометровой толщей бетона, жила в своем собственном, искусственно замороженном времени. Монотонно гудел компрессор пузатого холодильника «ЗИЛ», а где-то в глубине изолированного комплекса мерно вращались тяжелые медицинские центрифуги, перегоняя зараженную плазму.

Змиенко сидел за массивным металлическим столом, закинув ноги в дорогих туфлях прямо на кипу проштампованных секретных отчетов. Врач лениво крутил в пальцах незажженную папиросу. Перед ним, в стеклянном боксе за толстым армированным стеклом, неподвижно лежал очередной «материал» – молодой повстанец с выжженными радиацией нейронными связями. Идеальная, послушная кукла из плоти, лишенная воли и памяти. Очередной триумф передовой науки, вызывающий теперь у своего создателя лишь глухую, липкую тоску.

Тяжелая гермодверь шлюза с привычным сытым шипением уползла в стену. На пороге возник Виктор Крид. Куратор, как всегда наглухо застегнутый на все пуговицы нелепого для экватора драпового пальто, шагнул в операционную, тяжело опираясь на серебряный набалдашник трости. Бессмертный принес с собой запах вековой пыли и ледяного спокойствия, мгновенно подавивший аромат тропической ночи, едва уловимо тянувшийся из вентиляции.

– Показатели усвоения изотопной матрицы упали на четыре процента, доктор, – сухой, лишенный интонаций голос начальника нарушил тишину пультовой. – Москва недовольна. Вы срываете график калибровки и тратите реактивы впустую.

Хирург даже не шелохнулся. Он лишь перевел равнодушный взгляд фиалковых глаз с биоманекена на древнее существо. Трикстер чиркнул спичкой, раскуривая папиросу, и нарочито медленно выпустил густое облако дыма прямо под красный запрещающий знак на стене.

– Напиши в Москву, Витя, что местный климат пагубно влияет на период полураспада энтузиазма, – лениво отозвался москвич, стряхивая пепел в пустую чашку Петри. – Знаешь… я сегодня смотрел на Мбасу, пил ром и много думал о нашей маленькой затянувшейся игре.

Виктор остановился напротив стола, сложив руки в черных перчатках на рукояти трости. Бледное, невыразительное лицо гостя оставалось непроницаемым, но в глубине выцветших глаз мелькнула легкая тень аналитического интереса.

– О какой именно из ваших многочисленных игр вы говорите? – уточнил бессмертный. – О той, где вы строите из себя милосердного бога перед дикарями, или о той, где пытаетесь подмешать мне в кофе синильную кислоту?

– О второй, разумеется, – Змий криво усмехнулся, нехотя убирая ноги со стола и подаваясь вперед. – Я сдаюсь, шеф. Официально складываю свое алхимическое оружие. Больше никаких сложных бинарных токсинов в вентиляции, никаких сюрпризов с оголенной высоковольтной проводкой и отчаянных попыток сбросить на тебя цистерну с жидким азотом.

Куратор слегка склонил голову набок, напоминая хищную, очень старую птицу, оценивающую странное поведение привычной жертвы.

– Вы разочаровываете меня, – ровно произнес начальник. – Неужели ваша хваленая столичная гениальность так быстро иссякла? Или дешевая французская пресса окончательно размягчила ваш рассудок?

– Хуже, – хирург брезгливо поморщился, словно случайно надкусил дольку гнилого лимона. – Мне стало дьявольски скучно. Твоя хваленая неуязвимость предсказуема до зевоты. Ты просто глотаешь мои яды и критикуешь их терпкое послевкусие. Ты отряхиваешься от направленных взрывов и жалуешься на испорченное сукно. В этом больше нет интриги, нет настоящего научного вызова. Пытаться убить вечность – это как играть в шахматы с глухой бетонной стеной. Глупо и утомительно. Я просто потерял азарт.

Слова прозвучали тихо, но предельно искренне. Врач действительно чувствовал себя выгоревшим дотла, застрявшим в бесконечной петле сурка среди зеленого кафеля и подопытных безымянных манекенов.

На несколько долгих секунд в лаборатории повисла звенящая, тяжелая тишина. Лишь мерно и натужно гудел бакинский кондиционер, перегоняя холодный воздух.

А затем произошло то, чего Альфонсо никак не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Виктор Крид, всегда напоминавший ожившую гранитную статую, вдруг мелко задрожал. Плечи в черном драпе дернулись. Из груди бессмертного вырвался звук – странный, скрежещущий, похожий на треск рвущегося толстого металла. Звук нарастал, набирая первобытную силу, пока не превратился в жуткий, абсолютно нечеловеческий, каркающий смех.

Этот смех резал слух, как алмазный стеклорез по оконному стеклу. Он был насквозь пропитан тысячелетней пылью, засохшей кровью разрушенных античных империй и ледяным презрением ко всему живому. Куратор смеялся так, словно услышал лучшую шутку за последние пять веков, слегка запрокинув голову и обнажив идеальные, пугающе ровные белые зубы.

Москвич невольно вжался в спинку дерматинового кресла, чувствуя, как по позвоночнику пробежал колючий первобытный холодок. Впервые за всё время их знакомства привычная маска сухого советского номенклатурного работника слетела, обнажив истинное, хтоническое нутро существа, стоящего перед ним.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Крид резко выпрямился. Лицо мгновенно заледенело, превратившись в безжизненную восковую маску, а взгляд выцветших глаз придавил хирурга к стулу с кинетической силой бетонной плиты. Температура в операционной, казалось, упала еще на десяток градусов, заставив кожу покрыться мурашками.

– Азарт, значит, пропал, – голос начальника теперь звучал совершенно иначе. В нем отчетливо и ясно слышался лязг падающего лезвия гильотины. – Хищник устал охотиться на крупную дичь и решил стать травоядным.

Бессмертный шагнул вплотную к металлическому столу, нависая над сидящим человеком давящей, непроницаемой громадой.

– Двадцать восьмой отдел – это не санаторий для скучающих столичных интеллектуалов, доктор. Мы не держим в штате выгоревших философов и уставших мальчишек, которым наскучило играть в богов. Если ваш внутренний огонь погас, если вы больше не способны кусать руку, которая вас кормит, ради эволюции собственного разума… значит, вы стали обычной, предсказуемой биомассой.

Виктор брезгливо, самым кончиком серебряной трости, отодвинул пустую чашку Петри на край столешницы.

– Раз у вас пропал инстинкт убийцы, Отдел в ваших услугах больше не нуждается. Вы – отработанный материал.

Слова прозвучали как окончательный, не подлежащий никакому обжалованию приговор. Воздух в зеленом кафельном аду стал густым и вязким, перекрывая кислород и предвещая скорую, неизбежную расплату за минутную слабость.

Змиенко не дрогнул. Вместо животного ужаса, который должен был парализовать любую нормальную жертву перед лицом древнего хищника, москвич почувствовал лишь жгучую, едкую досаду. Угроза расправы прозвучала обыденно, словно выговор с занесением в личное дело на партсобрании.

Трикстер с силой вмял тлеющую папиросу в дно стеклянной пепельницы, брезгливо стряхивая с пальцев серый пепел.

– Отработанный материал? – врач раздраженно фыркнул, глядя снизу вверх в непроницаемое лицо куратора. – Остынь, Витя. Дело совершенно не в инстинктах. И уж тем более не в том, что я внезапно проникся гуманизмом к этой лабораторной биомассе.

Хирург резко поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу – гениальный смертный и равнодушная вечность, разделенные лишь узкой полоской прокуренного воздуха пультовой.

– Дело в банальной, безжалостной математике, – слова падали тяжело, пропитанные злой, бессильной иронией. – Век человека оскорбительно, нелепо короток. Чтобы взломать твою физиологию, чтобы подобрать идеальный алгоритм разрушения твоей матрицы, мне нужна пара сотен лет непрерывных, вдумчивых экспериментов. А что есть у меня? Двадцать, может быть, тридцать лет активной практики? А потом мои пальцы начнут предательски дрожать от подступающего паркинсона, зрение поплывет, а гениальный мозг начнет обрастать старческими бляшками.

Альфонсо зло усмехнулся, опираясь обеими руками о холодную сталь столешницы.

– Мне просто не хватит чертового времени на идеальное убийство! Я сдохну от банального инфаркта или старости раньше, чем найду ключ к твоему метаболизму. Это игра с шулером, у которого в рукаве бесконечная колода. Так что можешь пускать меня в расход прямо сейчас. Сэкономишь Двадцать восьмому отделу казенный спирт и кучу дорогих реактивов.

В зеленом кафельном прямоугольнике операционной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Исчезло давящее, свинцовое напряжение неминуемой казни. Выцветшие глаза древнего существа внезапно утратили холодное презрение, сменившись предельной, пугающей серьезностью.

Виктор Крид медленно отступил на шаг. Набалдашник его трости глухо стукнул по советской напольной плитке.

– Вы верите в богов, хирург? – вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно среди стерилизаторов и центрифуг, что Змий на секунду потерял дар речи.

– Я советский ученый, – москвич нервно дернул плечом, пытаясь скрыть растерянность за привычным сарказмом. – Мой бог – это скальпель. Мои пророки – Менделеев и Павлов. А в церковные сказки пускай верят те, кто не умеет читать биохимические анализы крови.

– Блестящий, предсказуемый ответ дикаря, который научился добывать огонь с помощью кремня и теперь считает себя властелином Вселенной, – куратор не улыбался.

Начальник поднял свободную руку в черной кожаной перчатке. И в этот момент законы физики, железобетонно работавшие в стенах бункера, дали катастрофический сбой.

Воздух вокруг вытянутой руки бессмертного начал гудеть. Это был не звук бакинского кондиционера, а низкочастотная, зубодробительная вибрация, от которой заложило уши. Стерильное пространство операционной вдруг пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Люминесцентные лампы под потолком отчаянно замигали, заливая кафель тревожным стробоскопическим светом.

Изумленный материалист отшатнулся назад, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Прямо на его глазах реальность треснула. Крид небрежным, почти будничным жестом вонзил пальцы в пустоту перед собой, и пространство поддалось, разрываясь с мерзким звуком рвущегося мокрого шелка.

В воздухе образовалась рваная, пульсирующая воронка. Пространственный разлом, источающий невыносимый холод и густой, бьющий по обонянию запах грозового озона, смешанного с ароматом вековой пыли. Внутри этой раны на теле мироздания клубился абсолютный, первозданный мрак, жадно поглощающий неровный свет лабораторных ламп.

Трикстер забыл, как дышать. Весь его блестящий, рациональный ум, выстроенный на строгих постулатах медицинских институтов, с оглушительным треском рушился в бездну. Галлюцинация? Воздействие неизвестного нейротоксина? Массовый гипноз? Мозг лихорадочно искал логическое объяснение происходящему безумию, отказываясь принимать невозможную картину.

Бессмертный погрузил руку по самый локоть в извивающийся пространственный карман. Его лицо оставалось маской отрешенного спокойствия, словно он просто доставал папку с документами из ящика стола. Спустя мгновение куратор с силой выдернул руку обратно, и разлом с громким хлопком схлопнулся, оставив после себя лишь запах жженого озона и легкую дымку.

Змиенко сглотнул вставший поперек горла ком.

На раскрытой ладони Виктора лежало нечто, не поддающееся никакому рациональному описанию. Сгусток абсолютной, непроницаемой черноты размером с крупное яблоко. Субстанция непрерывно двигалась, перетекая из одной формы в другую, то выпуская крошечные глянцевые щупальца, то сворачиваясь в идеальную, гладкую сферу. Она отливала густым нефтяным блеском, и казалось, что этот ком мрака обладает собственной, злобной и невероятно голодной волей.

Температура в комнате упала до арктических значений. Пар вырвался изо рта ошеломленного врача.

– Ваши пророки были слепы, доктор, – голос древнего существа эхом разнесся по лаборатории, перекрывая гул вернувших себе ровный свет ламп. – Они видели лишь крошечную часть спектра. Вы правы в одном: век человека слишком жалок, чтобы бросать вызов вечности. Но правила игры можно изменить. Если, конечно, у вас хватит смелости шагнуть за край своей уютной, предсказуемой науки.

Черный симбиот на ладони в черной перчатке хищно дернулся, словно почувствовав запах свежей, полной амбиций крови, пульсирующей в венах оцепеневшего хирурга. Идеальный, привычный мир советского бункера треснул пополам, впуская в себя чистое, инфернальное безумие.

Черная нефть на ладони куратора пульсировала, словно крошечное, вырванное из груди сердце абсолютного мрака. Субстанция тянула тончайшие, похожие на дымные нити щупальца в сторону застывшего у стола врача, явно реагируя на живое тепло человеческого тела.

– Что это за дрянь? – хрипло выдавил москвич, рефлекторно отступая на полшага назад. Блестящий академический разум отчаянно пытался классифицировать увиденное как неизвестный вид тропической плесени или результат жуткой мутации изотопов, но инстинкты вопили о совершенно иной, чужеродной природе сгустка.

Виктор Крид брезгливо поморщился, глядя на копошащуюся в его руке тьму.

– Я устал нянчиться с вами, доктор, – голос древнего существа звучал глухо, словно из-под толщи векового льда. – Вы переросли уровень скальпелей, центрифуг и примитивных химических ядов. Ваш гениальный, воспаленный эгоцентризм требует совершенно иного масштаба. То, что вы видите перед собой, когда-то очень давно называлось личным писарем Господа.

Хирург нервно хохотнул. Звук получился жалким, надломленным.

– Писарь Господа? Витя, ты перегрелся под экваториальным солнцем. Это звучит как бред сумасшедшего сектанта, обчитавшегося запрещенной литературы.

– Можете называть это высокоорганизованной плазмой или квантовым вирусом, если вашей материалистической картине мира так будет уютнее, – ледяным тоном парировал бессмертный. – Суть от этого не изменится. В эпоху всеобщей цифровизации, которая еще только ждет ваш примитивный мир, эта тварь эволюционировала в разумный даркнет. Информационную сущность, питающуюся пороками и тайнами. А сейчас… сейчас это всего лишь забавная безделушка. Игрушка некоего Малика Де Сада.

Имя прозвучало в зеленом кафельном аду как удар тяжелого могильного колокола. Малик Де Сад. Демон из тех слоев реальности, куда Двадцать восьмой отдел даже не пытался заглядывать. Для советского ученого, воспитанного на строгих трудах Маркса и физиологии Павлова, эти слова были абсолютной, концентрированной дичью. Но парадоксальным образом чужеродное имя намертво, раскаленным клеймом впечаталось в подкорку, вызывая необъяснимую, первобытную дрожь в коленях.

– Демоны? Даркнет? – трикстер потер виски ледяными пальцами, чувствуя, как начинает кружиться голова. Температура в пультовой всё еще болталась около нулевой отметки, пар вырывался изо рта при каждом выдохе. – Шеф, если это новый экспериментальный метод психологического давления…

– Заткнитесь и слушайте, – безжалостно оборвал подчиненного начальник. Выцветшие глаза Крида вспыхнули жутким, мертвенным светом. – Вы жаловались на короткий век. На то, что у вас нет времени взломать мою физиологию. Я дам вам это время. И инструменты, о которых ваша хваленая советская наука даже не смеет мечтать.

Куратор сделал медленный шаг вперед, протягивая ладонь с клубящимся черным симбиотом ближе к лицу ошеломленного собеседника.

– Тысячелетия назад я очнулся среди раскаленных песков древней Эфиопии, – голос Виктора стал тише, но каждое слово вбивалось в сознание слушателя заржавленным гвоздем. Впервые за всю историю их знакомства бессмертный приоткрыл завесу своей собственной, истинной тайны. – Мне попытались навязать дар. Систему Царя Соломона. Идеальный, безупречный математический алгоритм, который должен был сделать меня всемогущим наместником небес на земле.

Начальник презрительно искривил тонкие губы.

– Но на деле это был просто рабский ошейник. Изящная цепь, выкованная из божественного света, чтобы я беспрекословно исполнял чужую волю. Я не терплю ошейников, доктор. Ни советских, ни божественных. Поэтому я вырвал эту Систему из своей души с корнем. Мясом, кровью и осколками собственного разума. А заодно перерезал глотки целому пантеону тех старых, самодовольных богов, что решили сделать меня своей послушной марионеткой.

Змиенко слушал, совершенно забыв о сигарете, которая медленно тлела в стеклянной пепельнице, наполняя комнату едким дымом. Перед ним стоял не просто функционер секретного НИИ. Перед ним находился абсолютный, первозданный хищник, однажды бросивший вызов самим создателям миров и вышедший из этой кровавой бойни победителем.

– Вы хотели времени? Хотели силы, способной разорвать мою матрицу? – Крид вплотную подошел к краю металлического стола. Черная нефть на его руке агрессивно заволновалась, почуяв бешеный стук сердца смертного. – Возьми ее сам. Впусти эту тварь в свою кровь. Если твой гениальный разум не сгорит в первые же секунды интеграции, ты получишь доступ к инструментам, меняющим саму ткань реальности. Ты сможешь покупать годы жизни, перекраивать плоть по щелчку пальцев и диктовать свои условия вселенной. Возьми любую силу сам, Змий, и даже боги преклонятся перед тобой!

Искушение оказалось чудовищным. Рациональная часть мозга, выпестованная долгими годами тяжелой учебы и строгими алгоритмами операционных вмешательств, отчаянно вопила о неминуемой гибели, о нарушении всех базовых законов физики и биологии. Но темный трикстер, тот самый зверь, что давно спал внутри талантливого врача и жаждал безграничной власти над материей, уже принял фатальное решение.

Это был единственный шанс выйти за пределы жалкого, хрупкого человеческого тела. Шанс стать по-настоящему равным вечности.

Москвич медленно, словно находясь под глубоким гипнозом, протянул дрожащую правую руку к клубящемуся мраку.

– Если это убьет меня, Витя… – хрипло прошептал Альфонсо, не сводя завороженного взгляда с пульсирующей черноты. – Я найду способ вернуться с того света и лично засуну эту инфернальную дрянь тебе в глотку.

Черный симбиот, не дожидаясь, пока теплые пальцы человека коснутся его поверхности, совершил молниеносный, хищный бросок. Нефтяная клякса сорвалась с перчатки бессмертного и намертво впилась прямо в обнаженное запястье хирурга, мгновенно просачиваясь сквозь поры глубоко под кожу. Мгновение спустя зеленый кафельный ад лаборатории потонул в ослепительной вспышке всепоглощающей боли.

Боль разорвала сознание на тысячи ослепительно белых, кричащих осколков. Черная нефть, прорвав кожный барьер запястья, хлынула в кровеносную систему хирурга не чужеродным паразитом, а кипящим, всепоглощающим расплавленным свинцом. Субстанция двигалась против тока крови, безжалостно сжигая на своем пути старые нейронные связи и тут же выстраивая новые, совершенно немыслимые для человеческой биологии цепочки.

Врач рухнул на колени, судорожно хватая ртом ледяной воздух пультовой. Его спина выгнулась неестественной дугой, а горло выдало жуткий, сдавленный хрип. Сердце в груди билось с такой бешеной скоростью, что грозило проломить ребра. Интеграция шла жестко, без анестезии и предупредительных протоколов, перекраивая саму суть смертного существа. Блестящий академический разум, выпестованный в лучших аудиториях советских мединститутов, плавился и стекал в первобытную бездну.

А затем тьма взорвалась изнутри.

Перед мысленным взором москвича, прямо на изнанке плотно сжатых век, начали выжигаться рубленые, пульсирующие багровым неоном строки. Это совершенно не походило на стерильные голографические интерфейсы из дешевой научной фантастики. Окна меню напоминали куски содранной, еще кровоточащей кожи, а шрифты мерцали ядовитым пламенем самого Инферно.

«Синхронизация носителя завершена. Приветствуем нового пользователя в Системе Возвышения».

Трикстер, балансируя на грани болевого шока и сумасшествия, завороженно смотрел на разворачивающийся перед ним каталог. Демонический магазин распахнул свои виртуальные двери, предлагая ассортимент, от которого у любого земного диктатора пошла бы носом кровь от жадности.

Здесь не было рублей, долларов или золотых слитков. В правом верхнем углу интерфейса зловеще перемигивался счетчик: «Баланс: 0 душ». Чужие жизни. Вот истинная валюта этого проклятого даркнета.

Разделы манили пугающими возможностями. За десятки душ обычных смертных можно было купить идеальную регенерацию тканей или хирургические инструменты из адской стали, способные резать межатомные связи. За сотни – приобрести преданных инфернальных гончих, готовых разорвать любого по первой мысленной команде, или зелья, стирающие целые города с лица земли. А в самом низу, заблокированный тяжелыми призрачными цепями, мерцал элитный раздел. «Души Высшего Порядка: Боги, Высшие Демоны, Изначальные Сущности. Доступ к артефактам божественного ранга».

Система мягко, вкрадчиво шептала прямо в подкорку, обещая власть над вероятностями, бессмертие и силу, способную ставить на колени целые пантеоны. Она больше не обжигала – она ластилась, как огромный, сытый и смертельно опасный кот, признавший в гениальном человеке своего нового, амбициозного хозяина.

Свет под веками моргнул и погас, оставив после себя лишь легкое, приятное покалывание на сетчатке.

Змиенко с протяжным, хриплым вздохом разлепил глаза. Зеленый советский кафель холодил влажную от пота щеку. Бакинский кондиционер привычно и натужно гудел, перегоняя воздух по лаборатории. Пациент в стеклянном боксе лежал всё так же неподвижно, не подозревая, что в нескольких метрах от него только что треснула сама ткань мироздания.