Текст книги "Змий из 70 IV (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Нам нужно проверить предельные нагрузки на центральную нервную систему при длительном воздействии направленных изотопов, – продолжил Альфонсо, поворачиваясь к киборгу. Глаза хирурга азартно блеснули предвкушением настоящей работы. – Мы вживим им тестовые капсулы и посмотрим, как быстро их нейронные связи начнут деградировать. Если расчеты московских физиков верны, то через месяц эти ребята превратятся в идеальных, покорных солдат, не чувствующих боли. Таких же выносливых, как и вы, только… без права на собственное мнение.

Мбаса хищно, жутковато оскалился. Эта концепция пришлась диктатору по вкусу. Армия неутомимых, лишенных страха и сомнений машин, слепо выполняющих приказы своего вечного вождя – именно то, ради чего стоило отдать кусок страны в руки таинственного советского отдела.

– Делайте свою работу, доктор, – гидравлический насос в груди африканца отбил очередной жесткий такт. – Когда они закончатся, я привезу новых. Весь остров теперь – ваш личный инкубатор.

– Санитары! – звонко скомандовал Змиенко, хлопнув в ладоши. Из боковых дверей немедленно появились големы в глухих прорезиненных фартуках. – В душ их, обрить наголо, обработать антисептиком и в карантинный блок. Завтра утром начнем первичный скрининг.

Тяжелые створки шлюза с громким шипением сомкнулись, отрезая Мбасу и его армию от стерильного мира советской науки. Альфонсо остался один. Врач достал из кармана халата помятую папиросу, чиркнул спичкой и глубоко затянулся, глядя на то место, где только что стояли пленники. Уютная пора чертежей, расстановок мебели и распития кофе со сгущенкой подошла к концу. Начиналась настоящая, жестокая партия, в которой цена ошибки измерялась не выговорами по партийной линии, а человеческим рассудком. И Змий собирался разыграть эту партию безупречно.

Глава 4

Густое марево над раскаленным бетоном плаца дрожало, искажая очертания далекой кромки джунглей. Внутри лабораторного модуля, надежно отгороженного от африканского пекла толстыми сэндвич-панелями, царил благословенный, искусственный холод. Тяжелый промышленный кондиционер бакинского завода сыто и ровно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Пахло спиртом, свежим кварцем и едва уловимым, но таким родным ароматом мази Вишневского. Настоящий, герметично запаянный кусочек далекой Москвы посреди дикого экватора.

Змиенко откровенно скучал. Плановые тесты над биологическим материалом, регулярно поставляемым из столичных подвалов, вошли в рутинную, математически выверенную колею. Извлекать данные, фиксировать некроз нейронных связей, заносить цифры в аккуратные графы проштампованного советского журнала. Всё работало как часы, без сбоев и сюрпризов. Для пытливого ума гениального хирурга эта предсказуемость была сродни медленной пытке.

Врач щелкнул тумблером стерилизатора, прислушиваясь к приятному металлическому звону закипающих внутри стеклянных шприцев, и бросил взгляд в зарешеченное окно. Там, за двумя контурами колючей проволоки, ютилась местная деревня – жалкое скопление кривых лачуг из пальмовых листьев и ржавого профнастила.

Москвич накинул на плечи свежий, хрустящий халат, подхватил увесистый медицинский саквояж из толстой рыжей кожи и толкнул плечом тяжелую гермодверь шлюза. Ему срочно требовалась разрядка. Хотелось почувствовать под пальцами живую, непредсказуемую ткань бытия, а не только безвольную плоть подопытных манекенов.

Возле хлипкого деревянного шлагбаума, отделявшего выжженную санитарную зону базы от деревни, толпились местные. Завидев высокую фигуру белого доктора, гомонящая толпа мгновенно стихла, почтительно расступаясь. Слухи о человеке, способном пришивать мертвецам железные сердца, расходились по острову быстрее лесных пожаров.

Змий остановился возле самодельного колодца, из которого черпали воду деревенские женщины. В мутной, желтоватой жиже плавал какой-то мусор. Хирург брезгливо поморщился.

– Эй, капиталисты недобитые, – громко произнес врач, обращаясь к настороженно замершим аборигенам. – Вы же тут от дизентерии вымрете быстрее, чем полковник успеет вас в армию призвать.

Он махнул рукой паре големов из охраны периметра. Те беспрекословно притащили два тяжелых армейских фильтра из стратегических запасов Двадцать восьмого отдела. Змиенко лично, закатав рукава белоснежного халата, начал руководить процессом установки. Он ругался вполголоса, когда непонятливые местные не могли правильно соединить резиновые шланги с угольными цилиндрами, и сам брался за разводной ключ. Спустя час из новенького крана ударила тугая струя кристально чистой, отфильтрованной по строгим советским ГОСТам воды.

Толпа ахнула. Какая-то древняя старуха, увешанная костяными бусами, упала на колени и попыталась поцеловать пыльный ботинок москвича. Змий раздраженно отдернул ногу.

– Отставить идолопоклонство, мать, – буркнул хирург, доставая из саквояжа ампулы с хинином и одноразовые системы для переливания. – Медицина Страны Советов бесплатна и чудес не требует. Только соблюдения санитарных норм. Тащите сюда своих сопливых, будем прививки делать.

К вечеру импровизированный полевой госпиталь под раскидистым баобабом напоминал конвейер. Альфонсо работал методично, с холодной яростью профессионала, дорвавшегося до настоящей практики. Он вскрывал гнойники, щедро мазал ссадины зеленкой и ставил капельницы истощенным детям, которых выносили из лачуг на руках.

Сложнее всего оказалось с семилетним мальчишкой, умиравшим от тяжелейшей формы малярии. Ребенок пылал, закатывая глаза, а его пульс напоминал трепетание крыльев пойманной бабочки. Хирург провозился с ним больше двух часов, прямо на грязной циновке развернув портативную станцию переливания. В ход пошли лучшие ампулы из личного холодильника «ЗИЛ», припрятанного в ординаторской. Когда дыхание парня наконец выровнялось, а температура поползла вниз, врач обессиленно откинулся на ствол дерева.

Его руки были по локоть в чужой крови и йоде. Белый халат покрылся бурыми пятнами. Но внутри, под ребрами, разливалось давно забытое, щемящее чувство абсолютной правильности происходящего.

Местные жители не расходились. Они молча сидели вокруг, глядя на уставшего человека с благоговейным ужасом и обожанием. К ногам Змиенко робко подошла молодая женщина и положила на землю связку спелых бананов и странный амулет, сплетенный из ярких попугайских перьев. За ней потянулись остальные. Вскоре перед врачом выросла целая гора из манго, кокосов, резных деревянных фигурок и связок сушеной рыбы.

Змий достал помятую папиросу, чиркнул спичкой и глубоко затянулся, выпуская дым в сгущающиеся тропические сумерки. Он смотрел на склоненные головы дикарей, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий яд тщеславия. Утром он вернется в свой зеленый кафельный ад, чтобы хладнокровно выжигать мозги оппозиционерам, превращая их в биороботов. А сейчас, под этим чужим звездным небом, он был добрым богом. Созидателем. Светлым шаманом, дарующим жизнь мановением руки.

И этот контраст, эта чудовищная власть над чужими судьбами, позволяющая миловать и казнить по собственному усмотрению, доставляла хирургу непередаваемое, пугающее удовольствие. Синдром всемогущества пустил свои корни слишком глубоко.

Резиденция полковника Мбасы, бывший особняк колониального губернатора, утопала в густой зелени ухоженного тропического сада. Здесь, на просторной веранде, выложенной прохладной терракотовой плиткой, царила атмосфера ленивой, сибаритской роскоши, густо замешанной на сюрреализме происходящего.

Хозяин дома сидел в глубоком плетёном кресле, поджав под себя исполинские ноги. На нем были лишь легкие шелковые шаровары, открывавшие взору монументальный торс. Швы на груди затянулись, превратившись в багровые, рваные шрамы, обрамлявшие матовый квадрат импланта. Мбаса, казалось, полностью избавился от былой паранойи; страх покушения, вечно грызший его изнутри, исчез вместе с его старым, уязвимым сердцем. Теперь в его груди мерно и мощно гудел атомный насос.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Этот звук, ставший саундтреком его новой жизни, не раздражал его. Напротив, он успокаивал, напоминая о его технологическом превосходстве над смертью. В правой руке диктатор держал толстую гаванскую сигару, ароматный голубой дым которой лениво поднимался к потолку веранды. В левой же покоился изящный блокнот в сафьяновом переплете и перьевая ручка.

Вокруг него щебетал гарем. Молодые парижанки, выписанные Мбасой с материка через подставные агентства, порхали по веранде в легких, почти прозрачных платьях. Они смеялись, сплетничали, приносили ледяные коктейли и, казалось, совершенно не замечали жутковатого гидравлического лязга, доносившегося из груди их покровителя. Для них он был просто эксцентричным, сказочно богатым африканским королем.

Когда Змиенко поднялся на веранду, Мбаса даже не повернул головы. Он был полностью поглощен процессом творчества. Хирург, одетый в неизменный светлый пиджак, молча подошел к перилам и оперся на них, наблюдая за этой картиной. Трикстер внутри него аплодировал стоя этому чудовищному контрасту: киборг-убийца, пишущий лирические стихи в окружении нимфеток.

– Это плутониевый гекзаметр, Пол? – лениво поинтересовался врач, доставая папиросу.

Полковник наконец оторвал взгляд от блокнота. В его глазах, лишенных белков, промелькнуло нечто, похожее на усталое удовлетворение.

– Жизнь после смерти, Змий, заставляет переоценить многие вещи, – голос африканца прозвучал густо, резонируя в бетонных перекрытиях веранды. – Власть над толпой – это пыль. Это всего лишь управление клеткой с обезьянами. Я пишу о саванне. О запахе пыли после дождя. О беге антилоп. О том, что действительно имеет значение.

Одна из парижанок, тоненькая блондинка с капризными губами, подбежала к креслу, поцеловала Мбасу в небритую щеку и со смехом уселась к нему на колени. Диктатор небрежно обнял её огромной ладонью, продолжая смотреть на хирурга.

– Знаешь, доктор, – пророкотал он, затягиваясь сигарой, – я часто думаю о том, что было бы неплохо вернуться на континент. Отбить мои старые земли у этих шакалов-преемников. Но не для того, чтобы снова надеть корону диктатора или стать марионеткой в руках колониальных чиновников.

Мбаса сделал паузу, и гидравлический лязг в его груди на мгновение показался громче.

– Я хочу вернуться туда просто свободным человеком. Хозяином своей земли. Без ярма идеологий, без необходимости отчитываться перед Москвой или Вашингтоном. Просто… жить и умереть там, где мои предки. Без этой мишуры власти, которая на самом деле – самая тяжелая цепь.

Врач глубоко затянулся, разглядывая собеседника сквозь сизую дымку. Он видел, как изотопы, сжигающие нервные связи подопытных в лаборатории, здесь, в этом мощном теле, порождали странную, извращенную философию. Мбаса был прав: власть – это цепь. И сейчас, став бессмертным големом, он, возможно, впервые в жизни ощутил вкус истинной свободы, о которой человечество могло только мечтать.

– Красивая мечта, Пол, – Змиенко стряхнул пепел за перила, и его фиалковые глаза насмешливо блеснули. – Но Двадцать восьмой отдел не инвестирует в романтику. Твой Мадагаскар – это полигон. И пока мы не закончим исследования, твоя саванна останется лишь рифмованными строчками в этом сафьяновом блокноте.

Идея убить куратора родилась не из слепой ненависти. В стерильной тишине лаборатории, под мерное гудение бакинского кондиционера, Змиенко просто стало дьявольски любопытно. Синдром бога, пустивший глубокие корни после успешного воскрешения африканского диктатора, настойчиво требовал новых, еще более амбициозных высот. Если советская наука способна обмануть смерть, то каковы реальные пределы хваленой неуязвимости Двадцать восьмого отдела? Насколько в действительности бессмертен этот мрачный человек с серебряной тростью?

Хирург подошел к блестящему хромированному вытяжному шкафу. В стеклянной колбе, надежно зажатой в штативе, медленно остывала прозрачная, слегка маслянистая жидкость. Бинарный нейротоксин сложнейшей структуры. Никакого вкуса, никакого запаха. При попадании в дыхательные пути эта дрянь должна была мгновенно блокировать центральную нервную систему, вызвав необратимую остановку сердца максимум за три секунды. Идеальный, хирургически точный яд, синтезированный из местных тропических алкалоидов и секретных лабораторных запасов.

План был безупречен в своей циничной простоте. Каждую среду ровно в полночь Виктор спускался в изолированный бокс номер четыре, чтобы лично осмотреть очередную партию обработанных излучением пленников. Врач заранее и с ювелирной точностью интегрировал стеклянную ампулу с токсином в систему автономной вентиляции помещения. Один щелчок тумблера на пульте в операторской – и яд смешается с охлажденным воздухом, не оставив жертве ни единого шанса.

Стрелка настенных часов с логотипом завода «Маяк» неумолимо приближалась к двенадцати. Москвич сидел в глубоком кресле за бронированным стеклом пульта управления. На столе остывал крепкий кофе в мельхиоровом подстаканнике. Врач чувствовал легкий, пьянящий мандраж, знакомый каждому одержимому естествоиспытателю за секунду до великого открытия.

Тяжелая гермодверь внизу с шипением отъехала в сторону. Куратор, как всегда наглухо застегнутый в свое нелепое для экватора шерстяное пальто, тяжело опираясь на трость, шагнул на зеленый кафель. Бессмертный остановился посреди бокса, осматривая пустые койки – подопытных Змий благоразумно перевел в соседний блок.

Пальцы экспериментатора легли на холодный пластик красного тумблера. Короткий щелчок прозвучал в тишине будки как выстрел стартового пистолета.

Система вентиляции в боксе едва заметно чихнула, вбрасывая в замкнутое пространство убойную дозу нейротоксина. Ал подался вперед, почти прилипнув лицом к бронированному стеклу. Секунда. Две. Три. По всем законам физиологии и химии стоящий внизу человек должен был уже биться в предсмертных конвульсиях на полу.

Но Виктор даже не пошатнулся. Бессмертный медленно втянул носом отравленный воздух. На мгновение он прикрыл глаза, словно вдумчивый сомелье, дегустирующий редкий винтажный алкоголь. Затем его бледное, невыразительное лицо медленно повернулось в сторону операторской будки. Сквозь толстое стекло, сквозь полумрак Крид посмотрел прямо в расширенные от изумления фиалковые глаза своего подчиненного.

Взгляд куратора оставался абсолютно, пугающе спокойным. Он изящным, неторопливым жестом поправил воротник пальто, смахнул невидимую пылинку с плеча и неспешно направился к выходу. Токсин, способный за секунды выкосить небольшую армию, не вызвал у него даже банального кашля.

Спустя ровно минуту дверь в операторскую тихо открылась. Ал всё еще сидел в кресле, судорожно сжимая в руке холодный стакан с подстаканником. Трикстер внутри него испуганно затих, ожидая неминуемой и крайне жестокой расплаты за этот дерзкий срыв субординации.

– Синтез алкалоидов кураре с производными фосфорорганики, – сухо, без малейшего намека на гнев или одышку, произнес вошедший.

Виктор подошел к столу и брезгливо провел пальцем в черной перчатке по краю пепельницы.

– Изящное решение, доктор. Тонкая, я бы даже сказал, новаторская работа. Но в формуле не хватает стабилизатора. Вкус получился излишне терпким, а распад активных веществ занял у моего метаболизма целых четыре секунды вместо обычных двух. Вы халтурите.

Змий медленно выдохнул. Напряжение, сковавшее мышцы груди, начало отпускать, уступая место нервному, почти истерическому веселью. Он ждал пули в лоб, удара тяжелой тростью, ломающего шейные позвонки, или мгновенной отправки в расстрельный подвал. Вместо этого начальство жаловалось на терпкое послевкусие смертельного химического соединения.

Хирург потянулся дрожащими пальцами к портсигару. Чиркнула спичка, огонек на секунду выхватил из полумрака операторской бледное лицо москвича и абсолютно спокойный, лишенный эмоций профиль куратора.

– Стабилизатор неизбежно снизил бы летучесть аэрозоля, – хрипло отозвался врач, выпуская густое облако дыма. – Мне нужно было мгновенное, стопроцентное заполнение объема бокса. Если бы я добавил эфирные присадки, эта дрянь оседала бы на поверхностях дольше, давая тебе шанс задержать дыхание.

– Задерживать дыхание – это рефлекс смертных, – снисходительно заметил Виктор.

Бессмертный прошел мимо застывшего в кресле подчиненного прямиком к массивному холодильнику «ЗИЛ», гордо урчавшему в углу пультовой. Хромированная ручка-рычаг сухо щелкнула. Из недр агрегата, мимо штативов с плазмой крови и рядов ампул, Крид извлек пузатую, покрытую слоем вековой пыли бутылку. Следом на пульт управления легли два классических граненых стакана. Откуда эта пролетарская стеклянная посуда взялась в строгих запасах Двадцать восьмого отдела, оставалось загадкой логистики.

– «Шато де Монтифо», урожай тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, – куратор ловко, одним неуловимым движением свернул сургучную пробку. Густой, сложный аромат выдержанного дуба и винограда мгновенно перебил больничный запах хлорки. – Конфискат из личных подвалов прошлого губернатора. Я подумал, что ваш сегодняшний энтузиазм заслуживает достойного поощрения.

Змий недоверчиво хмыкнул, наблюдая, как на дно стаканов льется благородная янтарная жидкость. Сюрреализм происходящего зашкаливал. Неудавшийся убийца и его неуязвимая мишень собирались выпить на брудершафт посреди секретной биолаборатории на экваторе.

– То есть, выговора с занесением в личное дело не будет? – москвич криво усмехнулся, принимая из рук Виктора холодное стекло.

– Ваш проступок, доктор, продиктован не глупостью и не банальным предательством, а чистым исследовательским азартом. Отдел ценит любознательность кадров, – бессмертный плавно опустился на жесткий металлический стул напротив. – К тому же, если бы я пускал в расход каждого талантливого сотрудника, попытавшегося опытным путем прощупать границы моей физиологии, мне бы пришлось самому мыть пробирки и препарировать материал. А я терпеть не могу запах формалина.

Они не стали чокаться. Крид выпил свою порцию мелкими, расчетливыми глотками, словно профессиональный сомелье. Альфонсо же опрокинул коньяк одним махом, как спирт перед тяжелой многочасовой операцией. Благородный обжигающий огонь прокатился по пищеводу, выжигая остатки адреналинового мандража и возвращая мыслям ясность.

Снаружи, за толстыми бетонными перекрытиями бункера, внезапно ударил тропический ливень. Миллионы кубометров тяжелой экваториальной воды обрушились на железные крыши ангаров базы, наполняя подземелье глухим, уютным барабанным боем. Внутри же, под ровным светом люминесцентных ламп, царило спокойствие. Зеленый кафель стен мягко отражал блики от пузатой бутылки.

– Скажи честно, шеф, – врач с наслаждением откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дорогой алкоголь расслабляет натянутые струной нервы. – Что вообще способно тебя убить? Яд не берет, пули, как я понимаю, только портят сукно на твоих роскошных пальто. Если я в следующий раз засуну тебя в промышленную центрифугу или сброшу на голову сейф с документами – ты тоже просто отряхнешься и начнешь критиковать мою изобретательность?

Виктор аккуратно поставил пустой стакан на столешницу. В его выцветших, древних глазах не отражалось ни веселья, ни злости. Только бесконечная, тяжелая, как гранитная плита, усталость веков.

– Моя неуязвимость – это не магия, – ровно ответил куратор, переводя взгляд на перемигивающиеся датчики вентиляции. – Это просто иной уровень клеточной регенерации и совершенно другой метаболизм, выстроенный задолго до того, как ваши предки научились выплавлять железо из руды. Токсины распадаются в моей крови быстрее, чем достигают синапсов. Механические повреждения матрица восстанавливает за считанные минуты. Теоретически, полное разрушение на молекулярном уровне, например, в эпицентре ядерного взрыва, могло бы прервать этот бесконечный цикл.

Бессмертный сделал короткую паузу, бросив на собеседника холодный, проницательный взгляд.

– Но я настоятельно не рекомендую вам запрашивать у Москвы тактический боезаряд для проверки этой смелой гипотезы. Боюсь, смета на подобные эксперименты не будет одобрена бухгалтерией.

Змиенко искренне, во весь голос расхохотался. Звук его смеха, густой и живой, смешался с шумом дождя и мерным гудением бакинского кондиционера. Эта безумная, смертельно опасная игра в кошки-мышки с вечностью нравилась ему всё больше. Хирург потянулся за бутылкой и щедро плеснул в граненые стаканы еще по порции янтарного напитка. Сидя здесь, в окружении смертоносных реактивов и холодной хирургической стали, Альфонсо вдруг почувствовал странное, почти братское единение со своим пугающим начальником.

Дождь снаружи усилился, превратившись в сплошную ревущую стену воды. Тяжелые капли с глухим, ритмичным гулом молотили по скрытым под землей бетонным сводам бункера, создавая идеальный акустический фон. Внутри пультовой пахло дорогим выдержанным коньяком, терпким табаком и озоном от работающей аппаратуры.

Виктор медленно вращал граненый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые «ножки» на толстом стекле. Алкоголь не мог затуманить его разум – чудовищный метаболизм сжигал этанол быстрее, чем тот успевал добраться до рецепторов. Но сам ритуал, тепло напитка и замкнутое пространство операторской словно приоткрыли невидимую, наглухо запертую дверь в памяти бессмертного.

– Вы смотрите на полковника, доктор, и видите триумф своей хирургии, – голос куратора зазвучал тише обычного. В нем исчезли привычные металлические нотки, уступив место сухому, гипнотическому баритону рассказчика. – Вы подарили ему стальное сердце и иллюзию всемогущества. Мбаса думает, что теперь он обманул время. Что его империя, выстроенная на страхе и крови, будет стоять вечно.

Змиенко молча затянулся папиросой, не смея перебивать. Он физически чувствовал, как меняется атмосфера в комнате. Холодный, расчетливый функционер Двадцать восьмого отдела сейчас исчез, уступив место существу совершенно иного порядка.

– Две тысячи лет назад я стоял на выжженном холме под лучами такого же безжалостного солнца, – куратор поднял взгляд, но смотрел он не на москвича, а сквозь него, в бездну ушедших эпох. – Это был Карфаген. Величайший город, чьи полководцы тоже считали себя равными богам. Их амбиции сотрясали континенты. Они выстраивали неприступные стены, собирали армии наемников и верили, что золото и жестокость гарантируют им бессмертие.

Виктор сделал крошечный глоток коньяка, словно смачивая пересохшее от вековой пыли горло.

– А потом пришли легионы Сципиона. Я видел, как рушатся эти монументальные стены, казавшиеся незыблемыми. Шесть дней шла резня на узких улицах. Воздух был настолько густым от дыма горящих храмов и запаха горелой плоти, что дышать приходилось через влажную ткань. Великие вожди Карфагена, те самые, что еще вчера повелевали судьбами мира, бросались в огонь вместе со своими семьями, потому что их время вышло. Их боги оказались бессильны перед неумолимой, математической логикой чужой военной машины.

Альфонсо завороженно слушал, забыв стряхнуть пепел. Перед его глазами, прямо здесь, в зеленом кафельном прямоугольнике советской лаборатории, разворачивалась грандиозная и страшная картина древней катастрофы. Рассказчик не использовал ярких эпитетов, не пытался выдавить слезу. Он констатировал факты с пугающим равнодушием очевидца, для которого гибель цивилизации была лишь очередной строчкой в бесконечном блокноте наблюдений.

– Когда всё закончилось, – продолжил бессмертный, аккуратно поставив стакан на стол, – римляне распахали пепелище и щедро засеяли землю солью. Чтобы даже сорняки не посмели расти на месте чужих амбиций. Я шел по этим соляным бороздам и думал о том, как смешны и жалки человеческие страсти. Вы рвете друг другу глотки, строите бункеры, синтезируете яды и вживляете в грудь плутониевые насосы, пытаясь оставить после себя хоть что-то.

Взгляд древнего существа сфокусировался на лице хирурга. В этих глазах плескалась усталость сотен поколений.

– Но в конце концов, Змий, всё превращается в песок. Империи, диктаторы, гениальные врачи и их великие открытия. Любая власть – это просто замок на линии прибоя. Очередная волна времени слизнет его, не оставив даже воспоминаний. Мбаса – не первый вождь на моей памяти, поверивший в свою исключительность. И уж точно не последний. Его амбиции сгорят так же быстро, как сгорел Карфаген. Останется только сухая статистика. И мы с вами, фиксирующие эту статистику в журналах учета.

Москвич зябко передернул плечами. Несмотря на тепло коньяка и духоту тропической ночи, его пробрал первобытный, ледяной озноб. Слова куратора падали тяжело, как гранитные блоки, выстраивая вокруг сознания хирурга глухую, безнадежную стену. Одно дело – философствовать о бренности бытия за бутылкой портвейна на московской кухне. И совсем другое – слышать это от того, кто лично топтал соляные борозды на руинах величайших государств античности.

Врач залпом допил остатки алкоголя, со стуком опустив граненую стопку на пульт управления вентиляцией. Тот самый пульт, с которого он пятнадцать минут назад пытался оборвать эту бесконечную жизнь.

– И как ты с этим живешь? – тихо спросил Альфонсо, глядя на тлеющий огонек своей папиросы. – Если всё – тлен и песок, если любой триумф заканчивается солью на руинах… Зачем тогда вообще всё это? Зачем Двадцать восьмой отдел, зачем эти лаборатории, если финал всегда один и тот же?

Бессмертный чуть заметно улыбнулся. Это была не теплая человеческая улыбка, а скорее мышечная реакция, холодная и отстраненная. Он откинулся на спинку жесткого металлического стула, складывая руки на набалдашнике своей неизменной трости, и приготовился ответить. Дождь над Мадагаскаром продолжал выбивать свой вечный, монотонный ритм, смывая следы сегодняшнего дня в океан.

Виктор чуть заметно склонил голову набок, разглядывая собеседника так, словно перед ним находился редкий, но забавный биологический вид. Шум тропического ливня за толстыми стенами бункера сливался с ровным, басовитым гудением советского кондиционера, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира.

– Вы мыслите категориями конечного результата, доктор, – голос куратора звучал ровно, как метроном. – Людям свойственно искать финальную точку. Триумф или крах. Но для тех, кто мыслит эпохами, важен лишь процесс упорядочивания хаоса. Империи рушатся не от недостатка страсти, а от ошибок в расчетах. Двадцать восьмой отдел не строит замки на песке. Мы извлекаем чистую формулу абсолютного порядка из крови, грязи и пепла человеческих амбиций. Мы наблюдаем, фиксируем и отсекаем лишнее. В этом и кроется высший смысл – стать скальпелем в руках математической неизбежности.

Москвич презрительно фыркнул и щелкнул зажигалкой, раскуривая новую папиросу. Алкоголь приятно грел кровь, снимая последние барьеры субординации.

– Тоска смертная, Витя, – хирург выпустил густое облако дыма прямо в стерильный воздух пультовой. – Ты измеряешь вселенную канцелярской линейкой. Твой идеальный порядок – это кладбище. Мертвая, неподвижная материя.

Врач подался вперед, опираясь локтями на пульт управления. В его фиалковых глазах плясали азартные искры.

– Жизнь – это и есть ошибка! Аномалия, сбой в вашей идеальной матрице. Карфаген сгорел не потому, что их математика дала трещину, а потому, что они умели ненавидеть, любить и желать большего. Мой сегодняшний яд в вентиляции – это не уравнение, это чистый, первобытный бунт против твоего всемогущества! Если забрать у человека право на эту глупость, на страсть, на желание шагнуть за край просто из чертова любопытства – останутся только послушные манекены. Вроде тех бедолаг, которым мы завтра начнем выжигать мозги.

Бессмертный медленно провел рукой в черной перчатке по серебряному набалдашнику трости. В его выцветших глазах мелькнуло нечто отдаленно напоминающее уважение.

– Страсть – это дефект планирования, – холодно парировал начальник. – Химическая реакция, вызванная всплеском гормонов. Она заставляет гениальных врачей рисковать карьерой ради дешевого фокуса с нейротоксином. Она заставляет диктаторов вроде Мбасы мечтать о возвращении в дикую саванну вместо того, чтобы методично укреплять оборону базы. Ваш бунт, Змий, предсказуем до зевоты.

– Зато без этого бунта мы бы до сих пор сидели в пещерах и жрали сырое мясо! – горячо возразил Змиенко, едва не опрокинув пустую бутылку из-под коньяка. – Любой прорыв, любой шаг вперед – это всегда нарушение правил. Искусство хирургии рождается там, где заканчиваются инструкции Минздрава. Если бы я действовал только по твоим сухим алгоритмам, наш африканский Франкенштейн давно бы сгнил на столе. Пламя должно гореть, шеф. Даже если оно в итоге сожжет нас самих.

Спор разгорался, превращаясь в изящную словесную дуэль. Они перебрасывались аргументами, словно фехтовальщики на узком мосту, не уступая друг другу ни пяди. Холодная, безжалостная логика вечности разбивалась о яростный, пульсирующий эгоцентризм гениального смертного. Москвич защищал право человечества на красивую гибель, куратор методично доказывал превосходство вечного льда над мимолетной искрой.

Ни один из них не собирался сдаваться, но парадоксальным образом этот яростный конфликт мировоззрений стирал границу между ними. Впервые с момента их знакомства в промозглой Москве исчезла глухая стена, отделявшая всесильного надзирателя от талантливого исполнителя. В тесной, пропитанной запахом дорогих сигар и спирта пультовой сидели двое равных – архитектор пустоты и творец живой плоти.

Виктор не стал продолжать спор. Он позволил повиснуть в комнате густой, комфортной тишине, которую нарушал лишь шум непрекращающегося дождя. Бессмертный аккуратно поправил воротник драпового пальто и поднялся со стула, опираясь на трость.

– Оставим этот разговор до тех времен, когда ваши волосы начнут седеть, доктор, – произнес куратор спокойным, ровным тоном. – Завтра в восемь ноль-ноль я жду от вас первые результаты скрининга. Постарайтесь не перепутать ампулы.

Дверь операторской с тихим шипением закрылась, оставив хирурга в одиночестве. Змиенко глубоко затянулся, запрокинув голову. Сизый дым медленно поплыл к решеткам вентиляции. Врач слушал, как тяжелые капли тропического ливня барабанят по крыше бункера, и улыбался собственным мыслям. Игра становилась по-настоящему великой.