Текст книги "Змий из 70 IV (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 5

Дребезжащий «Цессна», больше похожий на замученную тропическую стрекозу, с надрывным воем коснулся раскаленной бетонки аэродрома. Самолет подбросило на неровностях, он обиженно чихнул густым сизым дымом и, бешено вращая пропеллером, покатился к ржавым ангарам, за которыми стеной стояли непроходимые джунгли. Спустя минуту винт замер, и над базой снова воцарилась удушающая, маслянистая тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад.

Змиенко наблюдал за посадкой из залитого мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп окна ординаторской. Тяжелый бакинский кондиционер в стене надрывно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Хирург лениво потягивал крепкий кофе из граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике, смакуя сладость настоящей советской сгущенки. Жизнь на острове в последние недели превратилась в рутину, состоящую из калибровки изотопных имплантов и заполнения бесконечных журналов учета, проштампованных гербами номерных НИИ. Душа требовала чего-то яркого, непредсказуемого, выходящего за рамки сухих инструкций Двадцать восьмого отдела.

Врач поставил стакан на стол, поверх кипы медицинских карт, и подхватил тяжелый армейский бинокль «Цейсс» – трофей Мбасы со времен его бурной лейтенантской юности. Фокус поплыл, поймал резкость на облупившейся дверце самолета.

– Ну, давай, покажи нам, что там принесла цивилизация, – пробормотал москвич, прижимая окуляры к лицу.

Дверь кабины с трудом отворилась, и на бетонку ступила ножка в изящном туфле-лодочке, совершенно не предназначенном для прогулок по военным объектам экваториальной Африки. Следом появилась и вся владелица туфельки.

Змий присвистнул. Это была чистая, неразбавленная эстетика Парижа, каким-то чудом катапультированная в этот адский котел из солярки и малярии. Высокая, стройная брюнетка в безупречном белом льняном костюме, который, казалось, презирал местную пыль. Огромные солнцезащитные очки на пол-лица, копна непослушных темных волос, перехваченная шелковым платком, и профессиональная камера «Лейка», небрежно болтающаяся на плече.

Девушка сняла очки, щурясь от безжалостного солнца, и окинула взглядом убожество базы. И даже через мощную оптику Змиенко разглядел эти глаза. Глубокие, прохладные, цвета горных озер, затерянных где-то в Альпах. В них не было страха, только острое, почти осязаемое журналистское любопытство.

– Изабель Бланш, – врач криво усмехнулся, вспоминая депешу из Москвы, которую Крид вчера брезгливо бросил ему на стол. – «Пари Матч». Спецзадание: написать сочную статью о гареме диктатора и проверить слухи о том, что он машина. Безумству храбрых поем мы песню. Особенно если у этих храбрых такие ноги.

Хирург отбросил бинокль на диван. Скука мгновенно испарилась, уступив место хищному, азартному огоньку в фиалковых глазах. Это была не просто красивая женщина. Это была ходячая угроза безопасности Двадцать восьмого отдела, которую нужно было срочно локализовать, дезинформировать и, по возможности, очаровать.synergy of interests, как говорят у их вероятных противников.

Ал поправил воротник белоснежного, хрустящего халата, бросил быстрый взгляд в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. Предстояла тонкая, ювелирная работа, посложнее, чем вживление плутониевого насоса в грудную клетку.

Изабель тем временем пыталась отбиться от местного пилота – небритого малого в засаленной майке, который на ломаном французском требовал оплату за сверхнормативный багаж, состоящий из кофров с фототехникой. Журналистка отвечала ему быстро, резко, с тем самым неподражаемым парижским прононсом, от которого у Змия всегда сладко щемило в груди.

– Мадемуазель, – Змиенко материализовался рядом с ними так незаметно, словно соткался из раскаленного воздуха. Он аккуратно отодвинул плечом потного пилота и ослепительно улыбнулся девушке. – Оставьте этого почтенного труженика неба в покое. Мои големы… то есть, мои ассистенты сейчас заберут вашу технику.

Изабель обернулась. Она окинула хирурга быстрым, оценивающим взглядом профессионала. Белый халат поверх дорогого светлого пиджака, безупречная укладка, фиалковые глаза, в которых плясали чертенята, и легкий запах хорошего коньяка и спирта. Этот мужчина совершенно не вписывался в пейзаж ржавых ангаров.

– А вы, я полагаю, и есть тот самый «чудесный русский доктор», о котором шепотом говорят в столице? – в голосе брюнетки послышалась легкая ирония. – Доктор, способный воскрешать мертвых и пришивать железные яйца африканским полковникам?

– Альфонсо Змиенко, главный врач этой… кхм… передовой гуманитарной миссии, – Змий изящно поклонился, игнорируя колкость. – И я предпочитаю термин «биомеханическая реставрация», дорогая Изабель. Термин «железные яйца» излишне вульгарен для такой тонкой работы.

– Я журналистка, Альфонсо. Я привыкла называть вещи своими именами, – парировала девушка, поправляя ремень тяжелой камеры. – И я здесь, чтобы написать правду о Поле Мбасе. Весь Париж гудит о том, что он больше не человек, а ходячий советский танк с гаремом из парижанок. Это правда? У него в груди действительно атомный реактор, или это просто очень хороший пиар-ход кремлевских политтехнологов?

– Правда, мадемуазель, – вещь относительная, – Змиенко заговорщически подмигнул ей и жестом пригласил следовать за собой. – Особенно здесь, на экваторе, где солнце плавит не только асфальт, но и здравый смысл. Что касается полковника… Медицина Страны Советов творит чудеса, это факт. Но превращать плоть в чугун мы пока не научились. А вот вернуть к жизни увядающего мужчину, наделить его стальной выносливостью и… кхм… расширить его горизонты восприятия – это всегда пожалуйста.

Врач привел её к массивной двери своего лабораторного модуля. Тяжелый гермозамок с шипением разъехался в стороны, открывая прохладный, выложенный зеленым кафелем коридор.

– Прошу, Изабель. У нас внутри гораздо комфортнее, чем на этом сковородке, которую здесь ошибочно называют аэродромом, – москвич галантно пропустил гостью вперед. – Ледяной лимонад из настоящего советского холодильника «ЗИЛ» ждет вас в моей ординаторской. А потом, если вы будете паинькой и не станете задавать лишних вопросов людям в темных пальто, я, так и быть, покажу вам нашего плутониевого поэта.

Изабель Бланш, не задумываясь, шагнула в прохладный сумрак зеленого коридора. Запах хлорки и кварца показался ей самым приятным ароматом с момента посадки. Она понимала, что этот обаятельный русский лжет ей в каждом слове, но эта игра, полная сочных диалогов и опасных тайн, затягивала её всё сильнее. Журналистский инстинкт вопил о сенсации, а глаза цвета горных озер уже начали неспешно топить лед в сердце гениального трикстера из Двадцать восьмого отдела.

Тяжелая гермодверь с мягким, сытым шипением отсекла раскаленный экваториальный ад, оставив снаружи зной, пыль и крики макак. Внутри ординаторской царил благословенный полумрак и прохлада. Бакинский кондиционер монотонно гнал в помещение очищенный воздух, пахнущий свежим кварцем и едва уловимыми нотками дорогого мужского парфюма.

Изабель с видимым облегчением опустилась на жестковатый дерматиновый диван, изящно закинув ногу на ногу. Ее взгляд цепко сканировал помещение: зеленый советский кафель, стопки проштампованных журналов учета, блестящие хромом стерилизаторы и массивный, похожий на белый сейф, холодильник в углу.

– У вас тут прямо филиал московской клиники, доктор, – журналистка достала из сумочки блокнот и щелкнула колпачком перьевой ручки. – Не хватает только портрета генсека на стене и очереди из чихающих пенсионеров.

– Медицина должна быть монументальной и надежной, Изабель, – хирург подошел к пузатому агрегату и с приятным усилием потянул за хромированную ручку-рычаг. – А местный колорит мы оставляем за порогом.

Из недр холодильника, помимо аккуратных рядов ампул и пакетов с плазмой, москвич извлек запотевший стеклянный графин. Звонко звякнули кубики льда о стенки граненых стаканов. Змиенко плеснул в один из них густой желтоватый сироп, добавил газированной воды и небрежно бросил кружок свежего лимона. Во второй стакан, лично для себя, он налил щедрую порцию выдержанного коньяка.

– Держите. Фирменный рецепт, спасает от обезвоживания и излишней подозрительности, – врач протянул девушке холодное стекло, случайно коснувшись пальцами ее теплой кожи.

Брюнетка приняла напиток, но пить не стала. Ее глаза, напоминающие два глубоких горных озера, смотрели на собеседника поверх стакана с прищуром опытного следователя.

– Отличная попытка задобрить прессу, Альфонсо. Но давайте начистоту. Я провела в столице три дня перед тем, как нанять этот кукурузник. Знаете, о чем там шепчутся в барах?

– О том, что французские духи нынче непозволительно дороги? – Змий лучезарно улыбнулся, присаживаясь на край своего рабочего стола.

– О том, что после чудесного воскрешения Мбасы из городских подвалов бесследно исчезли десятки оппозиционеров, – отрезала Изабель, проигнорировав шутку. – Молодые, здоровые парни. Их просто стерли. А на базе, которой руководит обаятельный русский врач с манерами столичного аристократа, внезапно появляется передовая закрытая лаборатория. Совпадение?

Хирург сделал неторопливый глоток коньяка, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло. Девушка была не только чертовски красива, но и умна, а ее дерзость заводила трикстера куда сильнее, чем экзотическая покорность местных аборигенов.

– Африка – жестокий континент, мадемуазель Бланш, – голос мужчины стал чуть тише, приобретя бархатистые, обволакивающие нотки. – Люди здесь пропадают регулярно. Джунгли, малярия, ядовитые змеи… и плохие политические решения. Моя задача – лечить, а не работать в отделе уголовного розыска. Мы развернули здесь исключительно гражданский медицинский блок, чтобы спасать жизни, а не отнимать их.

– Допустим, – журналистка сделала крошечный глоток лимонада, не сводя с него пристального взгляда. – А что скажете насчет самого полковника? Говорят, диктатор больше не спит. Говорят, он разорвал голыми руками леопарда. И самое главное – он тикает. Как часовой механизм с заведенной бомбой.

Змиенко искренне, во весь голос рассмеялся. Его смех отразился от кафельных стен, легко разряжая повисшее в комнате напряжение.

– Тикает? О, Изабель, вы жестоко обижаете передовую советскую кардиологию! Тикают дешевые швейцарские часы. Наша техника работает с благородным, равномерным гулом.

Врач подался вперед, опираясь руками о колени, и посмотрел прямо в ее синие глаза. Расстояние между ними сократилось до непозволительного минимума. Девушка явственно почувствовала терпкий запах дорогого табака и спирта, исходивший от его белоснежного халата.

– У полковника был обширный, фатальный инфаркт, – доверительно, почти шепотом произнес Змий, виртуозно сплетая изысканную сеть из научной полуправды и откровенной лжи. – Его родное сердце превратилось в лохмотья. Мне пришлось вживить ему экспериментальный электрокардиостимулятор. Очень мощный, полностью автономный аппарат, разработанный в закрытых институтах Москвы. Да, агрегат издает определенный гидравлический шум. Да, он дает пациенту невероятную выносливость, с лихвой компенсируя кислородное голодание тканей. Но вождь все еще человек из плоти и крови. Человек, который настолько благодарен судьбе за спасенную жизнь, что решил посвятить ее лирической поэзии и общению с прекрасным полом.

Француженка замерла, загипнотизированная его низким голосом. Журналистская логика буквально кричала ей, что этот обаятельный мерзавец вешает ей на уши первосортную лапшу. Медицинские стимуляторы не делают людей пуленепробиваемыми големами. Но химия, внезапно вспыхнувшая между ними в тесной, прохладной ординаторской, предательски плавила профессиональный скептицизм.

– Вы очень профессионально лжете, Альфонсо, – медленно выдохнула Изабель, чуть отстраняясь и нервно поправляя шелковый платок на волосах. – Настолько искусно, что в это отчаянно хочется поверить.

– Я никогда не лгу красивым женщинам, – изящно парировал москвич, выпрямляясь и забирая у нее из рук опустевший граненый стакан. – Я просто оберегаю их нежную психику от скучных, перегруженных медицинских терминов. Хотите своими глазами увидеть этого кровожадного «железного монстра»? Пойдемте. Я лично проведу вас в его золотую клетку. Но заранее предупреждаю: держите камеру и диктофон наготове. Наш диктатор нынче пишет такие стихи, от которых густо краснеют даже местные мадагаскарские макаки.

Он галантно подставил ей согнутый локоть. Девушка на секунду замялась, бросила быстрый взгляд на свою тяжелую «Лейку», затем на улыбающегося хирурга – и решительно взяла его под руку. Экскурсия в самое сердце тропического безумия началась.

Удушающая жара навалилась на них сразу за порогом шлюза, словно тяжелое, влажное одеяло. После прохлады бакинского кондиционера воздух казался густым, как кисель. Изабель рефлекторно поправила солнцезащитные очки, пока хирург уверенно вел её по выжженной бетонке в сторону бывшей резиденции колониального губернатора. Здание утопало в буйной, ядовито-зеленой тропической растительности, надежно укрытое от любопытных глаз солдат гарнизона.

Чем ближе они подходили к широкой террасе, тем отчетливее сквозь стрекот цикад проступали совершенно неуместные здесь звуки. Звон тонкого хрусталя, девичий смех, обрывки французской речи и тягучие ноты джаза, льющиеся из дорогого проигрывателя.

Но под всей этой легкомысленной звуковой мишурой скрывался еще один ритм. Глухой, мерный, неотвратимый.

Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.

Журналистка невольно замедлила шаг. Этот звук пробирал до костей, вибрируя где-то на уровне солнечного сплетения. Он совершенно не походил на работу компактного медицинского стимулятора, о котором так гладко пел ей столичный врач. Так звучит тяжелая индустриальная гидравлика. Так звучит прессовочный цех, а не живой организм.

– Добро пожаловать в золотую клетку, мадемуазель, – Змиенко мягко, но настойчиво подтолкнул гостью вперед, на широкие ступени, выложенные прохладной терракотовой плиткой. – Только не делайте резких движений. Наш поэт бывает излишне впечатлителен.

То, что открылось взору Изабель, заставило её мгновенно забыть о заготовленных провокационных вопросах и намертво вцепиться побелевшими пальцами в кожаный ремешок «Лейки».

В центре обширной веранды, в глубоком ротанговом кресле, возвышалась монументальная фигура. Мбаса был облачен в широкие шелковые шаровары и легкую, распахнутую на груди рубашку, которая совершенно не скрывала багровых, жутковатых шрамов и вмонтированного прямо в плоть матового черного квадрата. Из-под ребер гиганта ритмично, с пугающей безостановочностью вырывался тот самый гидравлический лязг. Африканец курил толстую кубинскую сигару, меланхолично выпуская под навес густые, сизые кольца дыма.

А вокруг этого ожившего кошмара непринужденно порхали четыре молодые, изящные европейки в легких полупрозрачных сарафанах. Одна из них сидела на подлокотнике кресла диктатора, игриво накручивая на палец светлую прядь волос, вторая подносила ему граненый бокал с ромом и льдом. Девушки щебетали, смеялись и вели себя так, словно перед ними находился не воскресший из мертвых биомеханический голем, а просто эксцентричный, невероятно щедрый спонсор на закрытой вечеринке в Сен-Тропе.

– Очаровательно, не правда ли? – москвич наклонился к самому уху оцепеневшей француженки, обдав её запахом дорогого табака. – Я же говорил, что он тонкий ценитель прекрасного. Снимайте крышку с объектива, Изабель. Редактор «Пари Матч» отдаст за эти кадры свою правую руку и почку в придачу.

Брюнетка судорожно сглотнула. Профессиональный инстинкт всё же взял верх над первобытным оцепенением. Она вскинула камеру и сделала первый кадр. Сухой щелчок затвора прозвучал в тропическом воздухе неожиданно громко.

Мбаса медленно повернул массивную голову. Его глаза, окончательно лишенные белков из-за полопавшихся сосудов, смотрели на незваную гостью с холодным, животным безразличием сытого крокодила. Киборг не выказал ни гнева, ни удивления. Он просто изучал очередную суетливую букашку, случайно залетевшую в его владения.

– Вы привели прессу, доктор, – голос бывшего полковника прозвучал как скрежет жерновов. Густой, вибрирующий рокот, не сбиваемый ни малейшей одышкой. – Надеюсь, эта изящная птичка умеет слушать, а не только щелкать своим аппаратом.

– Изабель Бланш, мой генерал, – Змий сделал легкий, театральный полупоклон, выступая в роли идеального буфера между чудовищем и хрупкой журналисткой. – Лучшее и самое красивое перо Парижа. Прибыла специально, чтобы запечатлеть ваш триумф над смертью и послушать новые гекзаметры. Она абсолютно безвредна и, как вы сами можете заметить, потрясающе фотогенична.

Девушка, собрав остатки воли в кулак, сделала робкий шаг вперед.

– Господин Мбаса… Слухи о вашей… трансформации взбудоражили всю Европу. Вы стали первым в мире человеком, который…

– Я больше не человек, девочка, – равнодушно перебил её диктатор, стряхивая длинный столбик пепла в хрустальную пепельницу. – Человек – это жалкий мешок со слабостями, страхами и хроническими болезнями. Человек боится темноты, яда и предательства. Я перешагнул через эту эволюционную ступень. Доктор подарил мне вечность, а вечность, мадемуазель, совершенно не нуждается в газетных интервью.

Изабель почувствовала, как по спине поползла ледяная капля пота. Этот монстр рассуждал с пугающей, выверенной машинной логикой.

– Но ваши люди… Ваша страна… – попыталась возразить она, судорожно перематывая пленку непослушными пальцами. – Вы держите остров в первобытном страхе. Ваши солдаты говорят о вас как о кровожадном боге смерти.

– Они говорят то, что должны говорить рабы, – плутониевый насос в груди африканца отбил очередной жесткий такт. Клац-ш-ш. – Власть – это иллюзия. Я понял это только тогда, когда мое старое сердце остановилось на хирургическом столе. Я всю жизнь правил глупыми макаками, которые при первой же возможности попытались разорвать мой остывающий труп. Теперь мне не нужна корона. Я просто сижу здесь и наблюдаю за их бессмысленной суетой. Записываю ритмы дождя и ветра. Попробуйте передать это в своей статье. Напишите, что тиран умер, а на его место пришел философствующий наблюдатель.

Журналистка застыла, не в силах оторвать завороженный взгляд от пульсирующего черного шва на груди вождя. Сюрреализм ситуации давил на психику тяжеленной свинцовой плитой. Гарем, дорогой алкоголь, рассуждения о бренности бытия и советский ядерный реактор, вмонтированный в живую плоть. Это была сенсация, за которую действительно стоило лететь на край света.

Альфонсо мягко, но исключительно крепко взял девушку под локоть, физически ощущая, как мелко дрожит её рука.

– Думаю, для первого знакомства впечатлений более чем достаточно, – хирург обаятельно улыбнулся диктатору, перехватывая инициативу. – Не будем утомлять нашего творца примитивными бытовыми расспросами. К тому же, я имел неосторожность пообещать мадемуазель показать, как прекрасны местные закаты, если смотреть на них с правильной террасы и с бокалом хорошего французского вина.

Врач плавно развернул ошеломленную журналистку и повел её прочь с веранды, уводя подальше от лязгающего кошмара. Змиенко по опыту знал: первый шок – самый сильный и важный. Теперь её сознание было максимально уязвимо, пластично и полностью готово к тому, чтобы талантливый московский кукловод вложил в него нужную, совершенно безопасную для Двадцать восьмого отдела версию реальности. А заодно – устроил себе поистине незабываемый тропический вечер в компании девушки с глазами цвета альпийских озер.

Экваториальное солнце стремительно падало за зубчатую кромку джунглей, заливая небо густым, тревожным багрянцем. Тропические сумерки наступали здесь не постепенно, а обрушивались сверху как тяжелый бархатный занавес. Воздух мгновенно стал плотным, напоенным ароматами прелой листвы, цветущих диких орхидей и остывающего бетона. На открытой гостевой террасе, надежно удаленной от казарм и лязгающего кошмара губернаторской резиденции, царил относительный покой.

На небольшом столике, покрытом белоснежной крахмальной скатертью – очередной изящной контрабандой заботливого доктора – тускло мерцал огонек керосиновой лампы, отгоняя назойливую мошкару. В ведерке со льдом истекала испариной бутылка превосходного «Шабли».

Альфонсо плавным, выверенным движением наполнил бокал гостьи. Золотистая жидкость мягко блеснула в свете лампы.

– Выпьем за ваш невероятный репортаж, Изабель, – хирург чуть приподнял свой бокал, слегка склонив голову. – Завтра вся Европа будет рыдать от восторга и ужаса, читая о сентиментальном киборге-поэте.

Брюнетка сделала щедрый глоток, позволяя прохладному вину немного остудить расшатанные нервы. Образ жуткого гиганта с пульсирующим багровым швом всё еще стоял у нее перед глазами, но животный страх постепенно отступал. На его место приходило жгучее, непреодолимое любопытство к сидящему напротив мужчине.

– Знаете, доктор, – девушка поставила бокал на стол и подалась вперед, скрестив тонкие пальцы. – Наш плутониевый вождь – это, безусловно, сенсация. Пугающая, запредельно сюрреалистичная. Но меня сейчас гораздо больше интересуете вы.

– Я польщен до глубины души, – москвич лучезарно улыбнулся, вальяжно откидываясь на спинку плетеного стула. В его фиалковых глазах заплясали лукавые отсветы пламени. – Но, боюсь, моя скромная биография совершенно не потянет на передовицу «Пари Матч». Я обычный столичный врач, приехавший нести свет передовой советской медицины в темные африканские джунгли.

– Бросьте эту дешевую партийную демагогию, – Изабель усмехнулась, и в ее синих глазах сверкнула холодная сталь. – Вы совершенно не похожи на святого альтруиста из Красного Креста. Я видела вашу клинику. Эти герметичные бронированные двери, идеальная зеленая плитка, техника, которая стоит как годовой бюджет небольшой европейской страны. И главное – люди. Я успела заметить на посадочной полосе парочку ваших… коллег.

Она прищурилась, словно целясь в него через объектив своей «Лейки».

– Мрачные типы в тяжелых темных пальто, абсолютно неуместных в этом климате. Они ходят по военной базе так, словно купили весь остров вместе с диктатором. Кто они? КГБ? ГРУ? Какой именно секретный отдел спонсирует этот безумный тропический цирк и зачем вы стираете оппозиционерам память?

Змиенко мысленно поаплодировал её наблюдательности. Французская сыщица подобралась непозволительно близко к фигуре Виктора Крида и истинным целям лаборатории. Пора было сплетать кружево изящной, непробиваемой лжи.

Врач достал серебряный портсигар, неторопливо щелкнул крышкой и вкусно прикурил папиросу. Густой, ароматный табачный дым поплыл над скатертью, смешиваясь с запахами джунглей.

– У вас слишком богатая фантазия, навеянная дешевыми шпионскими романами, моя милая Изабель, – голос мужчины стал мягким, бархатистым, почти гипнотизирующим. – Люди в пальто – это всего лишь кураторы из Министерства внешней торговли. Сухие, феноменально скучные номенклатурные бюрократы, следящие за тем, чтобы выделенные Союзом фонды тратились строго по утвержденной смете. А наше оборудование… Видите ли, Москва искренне заинтересована в изучении редких тропических патологий. Этот остров – уникальный, изолированный эндемик. Мы строим здесь мощный научный фундамент будущего. Создаем вакцины, которые завтра спасут миллионы жизней.

Трикстер сделал паузу, стряхивая пепел, и посмотрел прямо в ее горные озера.

– А что касается меня… Да, я чертовски амбициозен. На родине мои идеи считали слишком смелыми, излишне радикальными для классической хирургии. Здесь же мне дали абсолютную свободу. Я творец, мадемуазель. Я собираю сломанные механизмы человеческих тел заново, заставляя их работать лучше прежнего. Мбаса был лишь первым, удачным и очень наглядным экспериментом. Передовая гуманитарная миссия с легким налетом научного авантюризма. Разве это преступление против человечества?

Француженка слушала, не отрывая взгляда от его породистого лица. Она прекрасно понимала своим острым репортерским умом, что каждое второе слово в этой гладкой, как шелк, речи – абсолютная, виртуозная ложь. Никакой Минздрав не станет вшивать плутониевые атомные помпы диктаторам-людоедам ради «научного авантюризма». Но то, как этот русский произносил слова – низкий обволакивающий тембр, ленивая уверенность хищника, элегантная небрежность жестов – завораживало её до легкой дрожи в коленях. Защитные барьеры профессиональной этики стремительно таяли под этим напором, как кубики льда в ведерке.

– Вы дьявольски обаятельный лжец, Альфонсо, – почти шепотом призналась журналистка, нервно облизав пересохшие губы. – И вы поразительно умело уходите от прямых ответов.

– Я просто искренне предпочитаю обсуждать более приятные вещи в компании такой потрясающей женщины, – Змий подался вперед и мягко накрыл ее ладонь своей рукой. Его кожа была сухой и горячей. – Например, то, как удивительно этот сумеречный свет отражается в ваших глазах. В них можно утонуть быстрее, чем в Индийском океане. И, признаться честно, я бы с превеликим удовольствием прямо сейчас рискнул.

Джунгли вокруг базы внезапно взорвались оглушительной какофонией ночных звуков – криками ночных птиц, воем обезьян и стрекотанием насекомых, словно аккомпанируя этому резко сменившемуся ритму. Журналистское расследование, погоня за сенсацией и мрачные тайны советского бункера стремительно теряли свою значимость. Напряжение, висевшее над освещенным лампой столом, окончательно утратило профессиональный окрас, превратившись в нечто куда более первобытное, тягучее и опасное.

Изабель не убрала руку. Она лишь сделала еще один медленный глоток прохладного вина, чувствуя, как по венам растекается сладкий, пьянящий жар грядущей капитуляции.

Ночь обрушилась на остров не темнотой, а ревущей стеной тропического ливня. Гроза разорвала небо на части ослепительными вспышками молний, превратив территорию военной базы в бушующий первобытный хаос. Тяжелые капли с пулеметным грохотом молотили по жестяной крыше гостевого домика, заглушая даже жутковатый лязг гидравлики, доносящийся со стороны губернаторской резиденции.

Изабель мерила шагами тесную комнату. Сон не шел. Душная, липкая влажность проникала сквозь щели в жалюзи, а в голове непрерывным калейдоскопом крутились образы прошедшего дня: гигантский киборг-поэт, люди в мрачных темных пальто, зеленый кафель секретной клиники и… пронзительные фиалковые глаза столичного хирурга. Журналистка злилась на саму себя. Её блестящий, холодный разум репортера пасовал перед животным, иррациональным магнетизмом этого русского.

Внезапно единственная тусклая лампочка под потолком мигнула и погасла. База погрузилась в густой мрак, разорванный лишь очередной вспышкой молнии. Изношенные местные дизель-генераторы не выдержали напора стихии.

Сквозь грохот ливня в дверь коротко, но уверенно постучали. Брюнетка вздрогнула, накинула на плечи легкий шелковый халат и повернула непослушную щеколду.

На пороге стоял Змиенко. Его светлый пиджак потемнел от влаги, волосы намокли, но улыбка оставалась всё такой же обезоруживающе дерзкой. В одной руке врач держал массивный армейский фонарь, отбрасывающий на дощатый пол уютный желтый круг света, а в другой – пузатую бутылку коньяка и два стакана.

– Местные электросети так же нестабильны, как и политическая обстановка в регионе, – непринужденно произнес Змий, переступая порог и закрывая за собой хлипкую дверь, отсекая стену дождя. – Подумал, что вам будет неуютно в темноте. Светская беседа при свечах… или, в нашем случае, при свете вольфрамовой нити, отлично помогает от тропической бессонницы.

– Вы всегда вламываетесь к незамужним девушкам посреди ночи, прикрываясь заботой об их душевном покое? – Изабель скрестила руки на груди, отчаянно пытаясь сохранить остатки профессиональной строгости, но голос предательски дрогнул.

– Только к тем, чьи глаза лишают меня душевного равновесия, – парировал хирург, ставя фонарь на подоконник так, чтобы мягкий полусвет выхватывал из мрака их силуэты. Он ловко свернул пробку и плеснул на дно стаканов благородный напиток. – К тому же, я принес лучшее в мире лекарство от малярии и лишних мыслей.

Девушка нерешительно приняла стакан. Ее пальцы снова случайно – или не совсем – коснулись его руки. Горячий разряд пробежал между ними, оказавшись мощнее любой грозы за окном. Врач не стал отходить. Он остался стоять непозволительно близко, так что француженка физически ощущала жар его тела и приятный, терпкий аромат табака и алкоголя.

– Мой редактор убьет меня, Альфонсо, – выдохнула брюнетка, глядя поверх стекла в его глаза, мерцающие в полумраке загадочным светом. – Я прилетела сюда за кровавой политической сенсацией, за разоблачением века. А вместо этого пью контрабандный коньяк с главным подозреваемым в заброшенном домике на краю географии.

– Ваш редактор будет визжать от восторга, когда получит материал про безумного вождя, стихи и его карманный гарем, – москвич медленно, почти гипнотически забрал из её ослабевших пальцев стакан и отставил его на стол рядом со своим. – Сенсация у вас в кармане, Изабель. Вы победили. А победителям полагается награда. И, смею надеяться, прямо сейчас вас волнуют вещи, бесконечно далекие от редакционных заданий и государственных тайн.

Очередной раскат грома сотряс хлипкие стены домика, но журналистка даже не шелохнулась. Вся ее европейская броня, все заготовленные колючие вопросы и профессиональный скептицизм осыпались мелкой пылью. Гениальный трикстер выиграл эту партию вчистую. Изабель сама подалась вперед, решительно сокращая последние миллиметры между ними.

Поцелуй оказался таким же стихийным, обжигающим и неистовым, как тропический ливень снаружи. Змиенко властно привлек девушку к себе, чувствуя под тонким скользящим шелком халата горячую, дрожащую кожу. Француженка ответила с отчаянной, первобытной страстью, путаясь пальцами в его влажных волосах. Все недомолвки, искусная ложь и смертельно опасные секреты секретной советской клиники мгновенно утонули в этом безумии.

Гроза за окном продолжала бушевать с нарастающей силой, ломая ветви деревьев и заливая потоками воды выжженный за день бетон. А внутри тесной комнаты, в уютном желтом круге света от фонаря, разворачивалась своя, куда более жаркая буря, окончательно и безвозвратно стирающая границы между холодным расчетом создателя чудовищ и профессиональным долгом парижской репортерши.

Утро выдалось пронзительно ясным, умытым ночным тропическим безумием. Воздух над аэродромом, очищенный от вездесущей пыли, пах озоном, мокрой землей и хвоей джунглей. Лужи на бетоне сверкали под косыми лучами восходящего солнца, обещая скорое возвращение беспощадного экваториального пекла.