Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)

Сальваторе улыбнулся, и в отблесках костра на мгновение показался прежний он.

– Тебе тогда разбили губу. А я два дня почти ничего не видел одним глазом.

Амара вернулась от воды. Подол её льняной туники намок, а в руках она несла чистые миски.

– Вы двое и ваши бесконечные драки в детстве, – сказала она с улыбкой, ставя посуду на покрывало. – Почти каждую неделю возвращались домой избитые.

– А ты каждый раз нас лечила, – сказал Сальваторе, и его голос заметно смягчился.

Она рассмеялась.

– Чтобы на следующий день вы снова полезли в драку.

– Бесконечный круг, – тихо сказал я. – Подраться. Залечить раны. И снова подраться.

Сальваторе посмотрел на меня через костёр.

В его взгляде было тепло.

Что-то сильное.

Невысказанное.

То, что пережило каждый шрам и каждый прожитый год.

– Именно тогда всё и началось, – тихо сказал он. – Наша связь. Ты, я и Амара. Мы очень рано поняли, что если мир хочет сбить нас с ног, значит, подниматься мы будем вместе.

Я поднял кувшин, в котором мерцало отражение костра.

– Тогда выпьем за это.

Сальваторе тоже поднял руку с кувшином.

– За драки, которые сделали нас теми, кто мы есть. И за руки, которые каждый раз снова ставили нас на ноги.

Амара улыбнулась и покачала головой. Ветер подхватил её смех и унёс в ночную темноту. И на одно короткое мгновение действительно показалось, что теперь всё наконец будет хорошо.

Я посмотрел на них.

На двух самых важных людей в моей жизни.

Сальваторе – такой же яростный, как огонь.

И Амару – тихое сердце, которое всегда удерживало нас вместе.

Пламя окрашивало их лица в золотой цвет. Они выглядели живыми, открытыми, без привычной настороженности.

– Что бы ни случилось, мы всегда будем друг у друга, – тихо сказал я. – Мы втроём. Навсегда.

Амара протянула руку через костёр. Её пальцы, согретые теплом огня, коснулись сначала моей ладони, а затем ладони Сальваторе.

– Никто и никогда не сможет нас разлучить, – прошептала она.

Наши руки сомкнулись над огнём, а их тени слились в одну. Где-то позади шумело море, словно сами боги стали свидетелями клятвы, которую мы дали под светом луны.

И в тот момент я верил.

Верил, что мир наконец проявил к нам милосердие.

Но милосердие было ложью, которую боги дарят людям перед тем, как отнять у них всё.

А под таким небом мир никогда не длится долго.

ГЛАВА 8

ЛАЗАРУС

Утро ворвалось в мои сны, словно разбитое стекло – острое, ослепительное и слишком яркое, чтобы ему доверять.

Солнечный свет растекался по песку расплавленным золотом, отражаясь от неподвижной морской глади. Воздух пах солью, кедровым дымом и вчерашними углями, и на мгновение мне почти показалось, что боги наконец простили нас.

Рядом со мной спала Амара, закутавшись в плащ лишь наполовину. В её волосах запутался песок. Я осторожно смахнул несколько песчинок с её щеки. Она едва заметно пошевелилась, улыбнулась во сне и снова уютно устроилась в тепле.

Неподалёку от догорающего костра, широко раскинув руки и ноги, спал Сальваторе. Даже во сне его лоб оставался нахмуренным, словно война по-прежнему не отпускала его.

Я поднялся на ноги. После ночи на холодной земле всё тело ломило. От костра остались лишь почерневший пепел и слабый запах гари. Я разворошил его носком сандалии, наблюдая, как тонкие серые струйки дыма поднимаются вверх и растворяются в утреннем свете.

Амара собрала остатки нашего ужина – лепёшки, инжир – завернула их в льняную ткань. Она двигалась спокойно и уверенно. Давным-давно она научилась сохранять твёрдость рук, даже когда вокруг рушился весь мир.

Внезапный судорожный вдох нарушил тишину.

Сальваторе резко проснулся. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно метался, будто он ожидал увидеть врагов, появляющихся из-за дюн. Только найдя глазами меня, он постепенно успокоился.

Он тихо застонал и потер висок.

– Клянусь богами… это вино было настоящим ядом.

Амара негромко рассмеялась.

– Когда вернёмся домой, я приготовлю тебе отвар.

Её голос звучал мягко, но в нём слышалась привычная забота человека, который произносил эти слова уже бессчётное количество раз.

Она разломила лепёшку и протянула каждому из нас по куску.

Мы ели на ходу, ступая босыми ногами по прохладному песку, пока за нашими спинами тихо шумело море.

Впервые за долгие годы тишина между нами не была тяжёлой.

Это был покой.

Хрупкий.

Но настоящий.

Не тот, который дарят золото или пиры, а тот, что рождается после того, как ты пережил то, что должно было тебя убить.

Рука Амары легко коснулась моей.

Это прикосновение удерживало меня на земле и напоминало, что мы всё-таки выжили.

Дорога домой петляла среди созревших ячменных полей. Золотые колосья шелестели под ветром, а воздух был наполнен запахом земли и спелого зерна. Над низкими холмами ещё стелился утренний туман. На мгновение казалось, будто война наконец осталась позади.

Но потом я вспомнил мать.

В памяти всплыли вчерашние слова. Наш спор. Моя злость. То, как я бросил ей в лицо её прошлое. Я требовал сказать, кем был мой отец, а когда она отказалась, ответил ей жестокостью. Я говорил о её выборе. О её работе. О жизни, которую ей пришлось прожить одной. Мне нужна была правда, а вместо этого я причинил ей боль.

Мне следовало подождать.

Мне следовало её выслушать.

Когда я снова её увижу, я попрошу прощения. Скажу, что был неправ. Скажу, что готов ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не сможет назвать имя моего отца.

Она заслуживала терпения.

Не гнева.

Эта мысль немного успокоила меня, когда сквозь утреннюю дымку показался наш дом.

Я был уверен, что всё ещё можно исправить.

Но в следующий миг внутри всё оборвалось.

Что-то было не так.

Дверь стояла распахнутой.

Разбитой.

Она была расколота посередине, словно кто-то выбил её топором.

Я остановился.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

За спиной всё так же шумело море.

Впереди стояла мёртвая тишина.

– Мама… – слетело с моих губ.

Я сорвался с места.

Сандалии скользили по утоптанной земле. Солёный ветер обжигал лёгкие. Сердце колотилось так сильно, что его удары заглушали всё вокруг.

Я влетел в дом.

И увидел её.

Мама лежала на глиняном полу.

Под её телом растеклась густая тёмная лужа крови, впитавшаяся в тростниковые циновки. Воздух был тяжёлым от запаха железа. Её рука была вытянута к двери, пальцы застыли полусогнутыми, словно она пыталась дотянуться до выхода. Голова была слегка повернута набок. Глаза полуоткрыты. Губы приоткрыты, будто последний вдох так и не успел превратиться в слова.

Я застыл.

А потом внутри меня всё рухнуло.

Я упал на колени.

Я не почувствовал боли.

Звук, вырвавшийся из моей груди, не был словом. Даже человеческим его нельзя было назвать. Хриплый, рваный, он поднялся из того места, где больше не существовало языка.

Я пополз к ней.

Глина впивалась в ладони, кровь скользила под пальцами. Когда я поднял её на руки, её тело безвольно обмякло, словно вода, вылившаяся из разбитого кувшина.

– Мама…

Это слово едва сорвалось с моих губ.

– Нет… Нет… пожалуйста…

Её волосы всё ещё пахли жасминовым маслом, дымом домашнего очага и домом.

Я уткнулся в них лицом, отчаянно пытаясь сохранить этот запах, удержать хоть что-то от неё.

Но кожа уже стала холодной.

И она больше не отвечала.

Именно тогда чувство вины разорвало меня изнутри.

Я так и не попросил прощения.

Ни за свою злость.

Ни за слова, которые бросил ей вчера.

Ни за то, что позволил гордости победить терпение.

Я думал, что ещё успею всё исправить.

Думал, что боги подарят мне ещё один день.

Но они не подарили.

Дом будто покачнулся вокруг меня.

Стены словно начали сдвигаться.

За распахнутой дверью шумело море – спокойно, равнодушно, словно насмехаясь над каждым моим вдохом.

Позади меня в дом вбежали Амара и Сальваторе.

Первой остановилась Амара.

– О боги… – выдохнула она дрогнувшим голосом. – Нет… Только не это…

Она опустилась рядом со мной. Подол её льняной туники коснулся пропитанной кровью циновки. Дрожащими пальцами она осторожно убрала волосы с лица моей матери, а затем бережно закрыла ей глаза.

– Пусть боги примут её без страданий, – тихо прошептала она. – Пусть её душа обретёт покой среди звёзд.

Её слова окончательно сломали меня.

Я склонился над матерью и прижался своим лбом к её лбу.

– Прости меня… – прошептал я. – Мне нужно было подождать. Нужно было проявить терпение. Я всего лишь хотел узнать правду… а теперь тебя больше нет.

Голос сорвался.

– Кто мог сделать это с тобой?.. За что?..

Рыдания сотрясали всё моё тело, оставляя внутри только пустоту.

Амара осторожно положила ладонь мне на спину.

– Мне так жаль, Лазарус, – прошептала она.

Но сожаление ничего не меняло.

Оно не возвращало дыхание в холодные лёгкие.

Не заставляло кровь снова течь по жилам.

Боль разрывала меня без всякой пощады.

Казалось, грудную клетку вскрыли, рёбра разломали, оставив сердце без защиты. Она провела меня через всю мою жизнь. Отдала мне всё, что у неё было. А теперь передо мной лежало лишь её остывающее тело на глиняном полу.

Перед глазами всё расплывалось от слёз и ярости.

Наш дом осквернили.

Мою мать убили.

Внутри меня всё разрывалось на части.

Сальваторе опустился рядом со мной. По его грязному лицу текли слёзы, челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах заходили желваки.

– Мне жаль, – хрипло сказал он. – Клянусь богами, Лазарус, мы найдём того, кто это сделал. Мы заставим их заплатить.

Он с силой ударил кулаком по полу.

Грохот эхом прокатился по маленькому дому.

И в этот момент снаружи раздался гул.

Топот копыт.

Быстрые шаги.

Много шагов.

Сандалии тяжело застучали по земле.

Дверь с грохотом разлетелась.

Кедровое дерево раскололось, щепки брызнули во все стороны, когда створки с треском сорвало с петель. В дом ворвались стражники. Их бронза вспыхивала в утреннем свете, а гребни на шлемах качались в такт бегу.

Я даже не успел осторожно опустить мать на пол.

Чья-то рука вцепилась в мою тунику и одним рывком поставила меня на ноги. Хватка сдавила грудь так сильно, что я задыхался. В нос ударил запах пота и бронзы.

Другой стражник налетел на Сальваторе, заломил ему руки за спину и с силой впечатал лицом в глинобитную стену. Сальваторе зарычал, пытаясь вырваться, но против их силы не мог сделать ничего.

Под бронзовыми шлемами почти не было видно лиц.

Только холодные, пустые глаза.

Это был не обыск.

Они пришли за нами.

Амара закричала.

Пронзительно.

Отчаянно.

Она бросилась ко мне, но третий стражник перехватил её за талию. Ладонь грубо зажала ей рот, заглушая крик. Она отчаянно вырывалась, брыкалась, её волосы растрепались, закрывая лицо, но даже приглушённый крик всё равно прорвался сквозь весь этот хаос.

– Не смейте, блядь, трогать её! – взревел я, пытаясь вырваться из рук, удерживавших меня.

Стражник даже не колебался.

Его кулак врезался мне в челюсть.

Что-то хрустнуло.

Перед глазами вспыхнул белый свет.

Рот мгновенно наполнился горячим металлическим вкусом крови.

– Ты, Лазарус из Угарита, – холодно произнёс стражник, – арестован за убийство своей матери, Анатии.

Эти слова будто пронзили меня насквозь.

– Что?.. – выдохнул я. – Нет… Это неправда! Мы всю ночь были у моря…

Второй удар оборвал мои слова.

Голова дёрнулась в сторону.

Мир закружился.

– Ошибки нет, – прорычал стражник.

Из-под бронзового шлема на меня смотрели пустые, безжалостные глаза.

Затем он повернулся к Сальваторе.

– А ты, Сальваторе Лориан, обвиняешься в убийстве своего отца, лорда Лориана, а также в убийстве Хелены Элани, Азареля Мирана и Дагонеля Сулика. Твой клинок был найден на месте преступления.

Сальваторе застыл.

У него перехватило дыхание.

А потом его голос сорвался.

– Это ложь!

Один из солдат шагнул вперёд и поднял кинжал. Его бронзовое лезвие блеснуло в утреннем свете, потемневшее от засохшей крови.

– Это не мой кинжал! – крикнул Сальваторе. – Клянусь богами, нас кто-то подставил!

Сердце грохотало у меня в груди. Во рту стоял привкус пыли и крови.

– Это безумие! – закричал я. – Мы были вместе! Спросите жителей деревни! Спросите кого угодно!

Капитан шагнул вперёд, и его тень накрыла нас.

– Прибереги свои слова для тюремщика, – сказал он. Каждое слово прозвучало спокойно и окончательно. – В Дредхолде у тебя будет достаточно времени, чтобы говорить.

Это название пронзило меня ледяным холодом.

Дредхолд.

Оттуда никто не возвращался.

Даже невиновные.

Я судорожно втянул воздух и покачал головой.

– Нет… Нет, этого не может быть. Кто это сделал?!

Мне никто не ответил.

Чья-то рука, крепкая как железо, схватила меня за тунику и грубо подняла на ноги.

– Отпустите меня! – взревел я, вырываясь так отчаянно, что плечи обожгло болью.

Голос Сальваторе прорезал весь этот хаос.

– Сукины дети! Вы за это заплатите!

Его с силой впечатали в стену.

Глухой удар эхом разнёсся по дому.

Амара закричала.

Она попыталась броситься ко мне, но стражник удержал её, крепко обхватив рукой за талию. Она брыкалась, царапалась, её волосы растрепались, а карие глаза были широко распахнуты от ужаса.

– Прекратите! Это не он! Никто из них этого не делал!

Её крик сорвался на рыдание, когда стражник грубо схватил её за челюсть, отвернул лицо в сторону и заставил замолчать.

Голос капитана перекрыл всё.

– Увести их.

Всё происходящее было неправильным.

Кто мог убить мою мать… И сделать убийцей меня?

У нас не было врагов.

Не было богатства.

Не было власти.

В Угарите мы были никем.

Слишком незаметными.

Слишком незначительными.

И всё же кто-то решил уничтожить нас.

Снаружи безжалостно палило солнце. Его свет был таким ярким, что делал всё вокруг ещё страшнее. По земле тянулись длинные узкие тени.

Нам завели руки за спину и туго связали грубой пеньковой верёвкой. Она глубоко впивалась в кожу, уже содранную и избитую после борьбы.

Стражники молчали. Их молчание было страшнее любых ударов. Они грубо толкнули нас с Сальваторе вперёд, крепко вцепившись в плечи. Затем без лишних слов швырнули в повозку.

Без церемоний.

Без уважения.

Словно падаль.

Лошади тронулись с места, поднимая густые клубы пыли. Колёса заскрипели. Сухой воздух обдирал горло. Запястья пульсировали от боли. Казалось, сердце вырвали из меня живьём.

Прошло несколько минут.

Нас окружала не тишина.

Только скрип дерева.

Мерный стук копыт.

И звон железа, которым сопровождали обречённых.

Первым заговорил Сальваторе.

Его голос был тихим, хриплым и пропитанным яростью.

– Тот, кто всё это устроил, хотел стереть нас с лица земли. Кто-то затеял игру, которая намного больше нас. И когда я найду его… я скормлю его тьме.

Я медленно повернулся к нему.

Горло словно было забито песком.

– Скажи мне правду, – произнёс я.

Мой голос едва пробивался сквозь скрип колёс.

– Ты убил своего отца? И остальных?

Каждое слово вырывалось так, будто снова вскрывало старую рану.

Но я должен был спросить.

Мир уже горел.

Что изменит ещё одна правда, брошенная в этот огонь?

Сальваторе поднял на меня глаза.

На его щеке засохла тёмная полоса крови, растрескавшаяся, как пересохшая земля. Глаза покраснели, но взгляд оставался твёрдым.

Так смотрит человек, который уже переступил через стыд.

– Клянусь тебе, Лазарус, – сказал он. – Когда я уходил, мой отец был жив.

Но о других…

О Хелене.

Об Азареле.

О Дагонеле.

Он не сказал ничего.

Ни отрицания.

Ни оправдания.

Только молчание.

Тяжёлое.

Удушающее.

И оно сказало мне больше, чем могли сказать любые слова.

К горлу подступила тошнота.

Я отвернулся, так сильно стиснув зубы, что боль пронзила всю челюсть.

Мой друг.

Мой брат.

Убийца.

Он не просто сломался.

Он сам выбрал стать чудовищем.

Перед глазами всплыло лицо моей матери.

Её последняя мягкая улыбка.

Кровь под её телом.

Её пустой взгляд.

Песчинки, застывшие на ресницах, словно замёрзшие слёзы.

И тогда я понял, что моя жизнь разделилась надвое.

Было «до».

Когда даже после войны во мне ещё жила надежда.

И было «после».

Где всё, что я любил, оказалось мёртвым или погибало у меня на глазах.

Повозка продолжала катиться вперёд.

Сквозь дрожащее от жары марево всё ближе поднимались стены Угарита. Глинобитные башни оставались такими же безразличными, как сами боги. Высоко в небе беспощадно палило солнце – немигающий глаз, наблюдавший за всем происходящим.

С каждым толчком повозки верёвки всё сильнее впивались в запястья, стирая кожу до крови.

По спине стекал пот.

А горе внутри меня становилось только тяжелее, разрастаясь и пожирая само себя.

Пыль поднималась густыми удушливыми клубами, пока лошади медленно тащили повозку вперёд. Их копыта били по выжженной земле в ритме, напоминавшем похоронный барабан. Никто из нас не говорил. Ни Сальваторе. Ни стражники. Ни я.

А потом…

Мы поднялись на вершину холма.

И я увидел его.

Дредхолд.

Он возвышался на скалах, словно боги пытались похоронить его, а земля изрыгнула его обратно на свет.

Его стены были высечены из чёрного базальта и светлого известняка, сплавленных солью и веками. Бронзовые ворота запечатывали его пасть – позеленевшие от времени, покрытые символами, которых уже никто не помнил. Над внешними стенами выступали деревянные дозорные площадки, где стражники наблюдали через узкие бойницы, а наконечники их копий вспыхивали в солнечных лучах, словно осколки самого солнца.

Над крепостью не развевалось ни одного знамени. Не доносилось ни единого звука – только море внизу разбивалось о скалы, превращаясь в пену.

Даже из повозки я чувствовал его запах – ржавчины, сырого камня и гниения. Ветер, касавшийся крепости, казался холоднее, словно даже сам воздух боялся проникнуть внутрь.

Я всю жизнь слышал о Дредхолде – истории, которыми у домашних очагов пугали детей, чтобы те были послушными. Но правда оказалась страшнее любых рассказов. Это было не место правосудия. Это была рана, вырезанная в теле мира и оставленная гнить.

Говорили, что за этими стенами правил Морграт Северен – тюремщик, называвший себя слугой закона, но поклонявшийся только боли. Его приговоры вырезались на человеческой плоти, а его милосердие измерялось количеством криков.

Когда повозка со скрипом подъехала ближе, внутри меня поднялась тошнота. Всё, что я мечтал восстановить – мир с матерью, будущее с Амарой, – теперь превратилось в пыль, раздавленную ужасом этого места, перемолотую в порошок, словно зерно под храмовым жерновом.

Дредхолд был построен не для того, чтобы держать проклятых.

Он был построен, чтобы стирать их.

И следующим должен был стать я.

Воздух стал тяжелее. Верёвки впивались в мои запястья, а мир словно сузился, пока передо мной не осталась только крепость.

Это не было ошибкой. Это не было случайностью.

Кто-то всё это спланировал.

Тщательно.

Намеренно.

Они не просто разрушили мою жизнь.

Они спроектировали её уничтожение.

И кем бы, блядь, они ни были…

Они заплатят за это кровью.

ГЛАВА 9

САЛЬВАТОРЕ

Повозка с содроганием остановилась. Колёса заскрипели, словно умирающие звери. Цепи звякнули. Дерево застонало. А потом наступила тишина.

Такая, что давила на уши, пока не забываешь, как дышать.

Мы прибыли туда, где заканчивалась надежда.

Перед нами возвышался Дредхолд.

Крепость, построенная прямо в скале, где отчаяние было не гостем, а богом, восседающим на троне. Её стены – чёрный базальт, перемежающийся слоями светлого известняка, – нависали над землёй, словно рана на теле неба, а башни казались острыми и беспощадными. Даже ветер словно отказывался касаться этого места, лениво волочась по равнине, как последний вздох умирающего.

Лошади, запряжённые в повозку, фыркали и нервно били копытами. Несмотря на холод, их бока блестели от пота. От разгорячённых тел поднимался дрожащий пар. Они прижимали уши, а белки глаз тревожно поблёскивали, когда из глубины крепости снова донёсся низкий гул – будто само это место дышало.

Стражники не произнесли ни слова.

Они просто начали действовать.

Чьи-то руки, крепкие как тиски, схватили меня за плечи и стащили с повозки. Ноги с силой ударились о землю, колени болезненно треснули, встретившись с утоптанной почвой. Пеньковые верёвки, которыми нас связали в дороге, сорвали одним рывком, но лишь для того, чтобы заменить их железом.

Цепи сомкнулись на моих запястьях.

Холодные.

Безжалостные.

Тяжелее самого чувства вины.

Рядом со мной споткнулся Лазарус. Стражник грубо дёрнул его связанные руки назад и зацепил цепью, соединявшей нас друг с другом. Этот рывок одновременно заставил меня выпрямиться и удержал его на ногах – нелепая, отчаянная привязь, не позволявшая нам рухнуть лицом в грязь.

Я поднял взгляд.

Ворота Дредхолда были выкованы из старой позеленевшей бронзы. Их поверхность была испещрена следами времени и людей, когда-то пытавшихся вырваться отсюда. По обе стороны возвышались башни, похожие на рёбра исполинского мертвеца.

Изнутри тянуло невыносимой вонью.

Сырым камнем.

Человеческими нечистотами.

Гнилью, намертво въевшейся в воздух.

А затем я услышал звуки.

Не голоса.

Не слова.

Но их остатки.

Стоны – слишком протяжные, слишком пустые, чтобы принадлежать живым. Скрежет цепей, словно сломанные кости волокли по камню. Крики – далёкие, но вполне реальные – просачивались сквозь стены волнами, то усиливаясь, то затихая вместе с ветром.

Каждый звук вгрызался в меня, словно железные зубы.

А мы ещё даже не вошли внутрь.

Рядом тихо прозвучал голос Лазаруса – почти шёпот.

– Что мы такого сделали, чтобы заслужить это?

Я тяжело сглотнул. Во рту стоял вкус ржавчины.

– Ничего.

Сандалия стражника с силой врезалась мне в спину, выбив воздух из лёгких. Я споткнулся, цепь между нами резко натянулась и дёрнула Лазаруса за собой. Нас удержало на ногах только её натяжение. Мы качнулись, едва не рухнув, и остались стоять лишь благодаря железу, которое нас сковывало.

– Ты убил своего отца, – с презрительной усмешкой бросил стражник.

Остальные расхохотались.

Грубо.

Пусто.

Их смех гремел у меня в голове, словно камни в глиняном кувшине.

Я уже слышал такой смех раньше.

Такие голоса мне хотелось забыть.

В них звучал голос моего отца.

Его презрение.

Его осуждение.

Я стиснул челюсти так сильно, что мышцы запылали от боли, а напряжение поползло вниз по шее, словно огонь под кожей. Когда я заговорил, мой голос прозвучал тихо, надломленно, почти беззвучно.

– Я уже говорил вам раньше, – пробормотал я. – И повторю снова… Я не убивал своего отца.

Стражники меня не услышали.

Или услышали, но им было всё равно.

В любом случае я говорил не для них.

Слова сорвались с моих губ, словно пепел, и ветер, пахнущий солью и пылью, унёс их прочь. Я обращался ни к кому.

К воздуху.

К богам.

Ко всему, что ещё оставалось живым в этом месте и всё ещё могло слышать.

Но ветер ничего не вернул.

Боги не ответили.

Ответом была только тишина.

Здесь не существовало правды.

Не существовало милосердия.

Только цепи.

Пыль.

И тяжесть того, кем меня уже решил сделать этот мир.

Узником.

Убийцей.

Пятном, о котором даже боги уже забыли.

И, боги… Если он всё ещё был жив где-то за этими стенами, скрываясь за залитыми солнцем известняковыми стенами своего поместья, восседая в своём кедровом зале, полном золота и высокомерия, потягивая финиковое вино из серебряных кубков, украшенных львами и быками…

Это было бы так похоже на него.

Позволить всему миру поверить, что это я убил его.

Наблюдать, как я гнию ради собственного развлечения.

Смаковать моё падение, словно изысканное блюдо, где каждый крик и каждый удар плетью были для него каплей сладости на языке.

Я слишком ясно видел эту картину: его самодовольную ухмылку в свете жаровни, саму жаровню, тлеющую благовониями из Библа, шкатулку из слоновой кости у него под рукой, набитую тайнами и золотом. Его любимая фраза прошептала у меня в голове – липко и холодно:

Боги благоволят хитрым.

Может быть, именно поэтому он сделал меня частью своего последнего обмана…

Чтобы доказать, что даже издалека…

Даже после смерти…

Он всё равно способен победить.

Мы стояли, как ягнята перед закланием.

Со связанными запястьями.

С железными ошейниками на шеях.

Цепи соединяли нас друг с другом на холодном ветру.

Земля дрожала под тяжестью крепости.

Один из стражников выкрикнул приказ.

Медленно.

Очень медленно.

Ворота Дредхолда начали открываться.

Звук, последовавший за этим, был не скрипом бронзы или камня.

Это был крик.

Долгий, протяжный вой, словно сама крепость противилась тому, что её открывают.

Петли визжали, осыпая ветер хлопьями зелёной коррозии. Изнутри хлынула волна холодного воздуха, густого от запаха плесени, крови и человеческого дерьма.

Внутри шум был ещё хуже.

Вопли.

Стоны.

Крики, не принадлежавшие какому-то одному человеку.

Среди всего этого хаоса резко щёлкнула плеть – хлёстко, намеренно, почти ритмично. Каждый удар заканчивался воплем, который уже переставал быть человеческим.

Я замер на пороге.

Толчок между лопаток заставил меня споткнуться и шагнуть в темноту. Воздух сомкнулся вокруг меня, словно вода, поглотившая камень.

Холод облепил мою кожу.

Запах разложения осел в горле.

Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

Переживу ли я это?

Или эти звуки и эта тьма будут прогрызать мне череп, пока не выскоблят меня изнутри? Пока безумие не станет единственным милосердием, которое у меня останется?

Я посмотрел на Лазаруса.

Он встретился со мной взглядом.

Он ничего не сказал.

Ему и не нужно было.

Мы думали об одном и том же.

Это место было создано не для того, чтобы удерживать людей.

Оно было создано, чтобы пожирать их.

Мы двинулись вперёд, и цепи между нами со скрежетом волочились по базальту. Наши сандалии скользили по мокрому камню. Коридор впереди был узким, но пустым. Каждый звук, который мы издавали, эхом возвращался к нам – двое заключённых, одни в месте, построенном для сотен.

– Надеюсь, вам понравится ваш новый дом, – с усмешкой бросил один из стражников у нас за спиной. – Только не устраивайтесь слишком удобно. Скоро вы всё равно сдохнете.

Их смех ещё долго преследовал нас по коридору.

Смоляные факелы мерцали в железных держателях, выплёвывая чёрный дым, пропитанный запахом смолы и гнили. Пламя пыталось дотянуться до стен, но угасало прежде, чем касалось их, поглощённое тьмой.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось. Воздух густел, становился влажным и тяжёлым. Запястья горели под цепями, дыхание превращалось в пар. Тишина между звуками наших шагов становилась всё длиннее, всё темнее, пока не начало казаться, будто сама крепость прислушивается к нам.

И затем – после того, что показалось вечностью из камня и теней, – проход расширился.

Перед нами раскинулся огромный зал, целиком поглотивший свет факелов. Тьма здесь была живой.

Она ждала.

Зал уходил вдаль, словно огромный каменный амфитеатр, ярусами поднимающийся вверх, как храм, воздвигнутый во имя жестокости. В самом центре находилась утопленная в землю арена с плотно утрамбованной красной почвой, окружённая зазубренными кольями, торчавшими вверх, словно сломанные зубы. Пятна, покрывавшие их, не были следами прошлого. Они были свежими. Местами ещё влажными. Чёрные потёки блестели на металле, рассказывая о муках, о плоти, которая молила о пощаде, прежде чем сломаться.

– Каратель, – произнёс один из стражников.

Он вышел из теней так, словно был рождён ими.

Огромный.

Неестественно огромный.

Его кожа была цвета обожжённой солнцем глины, исполосованная сетью шрамов, пересекавших всё тело, словно карта войны. Широкая кожаная портупея стягивала его грудь, увешанная проржавевшими крюками, железными кольцами и орудиями подчинения – инструментами, созданными не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы ломать.

Его руки были чудовищными, каждая мышца натянута, словно канат, закалённый годами жестокости. В одной руке он держал дубину настолько чёрную, что казалось, она поглощала сам свет. На его шее бренчали костяные амулеты – костяшки пальцев, зубы и даже высохшие человеческие пальцы, скрюченные, словно мёртвые пауки.

Он был человеком, созданным для страданий.

И для того, чтобы заставлять других вкусить их.

Не ту боль, после которой кровь просто вытекает.

Ту, что волочит тебя по самому краю смерти и оставляет умолять о том, чтобы наконец упасть.

Ледяная волна страха медленно поползла вниз по моей спине.

Рядом со мной Лазарус напрягся, сжимая кулаки так сильно, насколько позволяли цепи. Он ничего не сказал. Но не сводил глаз с Карателя.

– Поставьте их на колени, – наконец произнёс великан.

Его голос прокатился по залу, словно раскат грома – низкий, неторопливый, голос человека, которому ещё ни разу в жизни никто не осмелился перечить.

– Вы слышали его! – рявкнул один из стражников. – На колени!

Приказ эхом разнёсся по залу.

Цепи загремели.

Мы с Лазарусом опустились на колени.

Не в знак покорности.

А ради чего-то более глубокого.

Воздух между нами дрожал от молчаливого неповиновения, пылавшего под тяжестью неизбежности.

Каратель заговорил.

Он зачитывал наши обвинения так, словно читал священный текст, написанный кровью.

– Сальваторе Лориан, – произнёс он. – Признан виновным в убийстве. Своего отца, лорда Лориана. Благородных Азарела Мирана и Дагонела Сулика. И добродетельной Хелены Элани – вдовы твоего покойного брата.

Я рассмеялся – тихо и резко, хотя сердце колотилось как безумное.

– Добродетельной? Да нихуя. Она была всего лишь ебаной шлюхой, – выплюнул я.

Слова едва сорвались с моих губ, как его рука пришла в движение.

Он вытащил из портупеи на груди зазубренную металлическую полосу – тонкую, жестокую, покрытую ржавчиной и старой кровью, – и полоснул меня по лицу.

Боль вспыхнула белым огнём. Лезвие разорвало кожу, оставив глубокий порез от щеки до самой челюсти. Мне хотелось закричать.

Но вместо этого я стиснул зубы, проглотил боль и уставился на него сквозь пелену крови, уже стекавшей по подбородку.

– Ты не разговариваешь, когда говорю я, – тихо произнёс он. Его голос был смертельно спокойным. – Ты понял?

Я один раз кивнул, не разжимая челюстей, чувствуя, как под кожей разливается жар.

Тёплая кровь стекала по моей шее, пропитывая ворот льняной туники. Она отдавала железом и яростью.

– Мы нашли тела, – продолжил он. – Твой нож, с клеймом твоего рода, был всажен в грудь твоего отца. А другой нож, весь в крови, был брошен в доме Хелены Элани.

Что-то внутри меня оборвалось.

– Это ложь! – выкрикнул я. – Я не убивал его!

Плеть ударила снова, впившись в ту же сторону лица и снова разрывая кожу. Кровь хлынула ещё сильнее, густая и горячая, стекая по горлу.

Я зашипел, чувствуя её вкус, и провёл языком по губам, словно это была последняя правда, которая у меня ещё оставалась.

Каратель наклонился так близко, что я почувствовал запах кожи и соли, исходивший от его тела.

– Твой отец мёртв, – сказал он. – Смирись с этим, никчёмный кусок дерьма.

Затем его взгляд медленно переместился на Лазаруса.

– А теперь ты. Лазарус из Угарита.