Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА 12

ЛАЗАРУС

Мы с Сальваторе были скованы вместе, словно туши, приготовленные для ритуала: запястья вывернуты за спину, плечи натянуты до предела, готовые разорваться. Толстые железные ошейники впивались в шею, а кандалы сдавливали лодыжки, так что каждый шаг превращался в шаркающую мольбу о пощаде.

С нами шли ещё девяносто восемь человек.

Вернее, нас тащили вперёд – сломленных, окровавленных, скованных попарно, словно животных, которых ведут на заклание.

Проход, по которому нас гнали, не был коридором.

Он был глоткой.

Узкой, скользкой, наполненной застоявшимся жаром и влажным дыханием. Стены покрывала сырость и гниль, а смрад был таким густым, что им можно было захлебнуться. Каждый звук – шарканье ног, звон цепей – отдавался эхом, похожим на затухающее сердцебиение чего-то древнего.

Нас поглощали.

Чем глубже мы спускались, тем жарче становилось.

Наконец мы вышли в огромный зал, где свет умирал.

Пламя факелов вдоль стен не горело.

Оно кровоточило.

Его тусклое, болезненное свечение сопровождалось клубами дыма, которые поднимались к потолку и цеплялись за него, словно умирающие лёгкие.

Стены были покрыты плесенью и чёрным прожилковым грибком, который пульсировал при прикосновении, оставляя следы на нашей коже. Камень сдирал плоть до крови. Над нами рядами висели тела – одни выпотрошенные и пустые, другие всё ещё дёргались, будто сами ещё не решили, умерли они или нет. Крючья пронзали их позвоночники, выгибая тела в жуткие дуги.

Из стен торчали железные шипы, похожие на кости чудовища, которое нас проглотило. Земля под ногами вовсе не была землёй – скользкая, неровная, устланная костями и высохшими внутренностями, которые хрустели под ногами. Сквозь слои запёкшейся грязи вверх смотрели черепа, навсегда застывшие с раскрытыми в крике ртами.

Смрад был невыносимым – гниющая плоть, желчь, старая кровь, превратившаяся в медную пыль. Несколько человек рухнули на колени, давясь и извергая рвоту. Но этот звук тонул в непрерывном стоне стен, словно само это место дышало через нас.

Сальваторе прижался ко мне. Его плечо дрожало, голос охрип.

– Мы вошли в ад, – хрипло прошептал он. – И он дышит.

– Это только начало, – прошептал я и едва узнал собственный голос. – Первое испытание всегда было создано, чтобы сломить слабых.

И тут что-то изменилось.

Воздух дрогнул.

Оно не вышло из темноты.

Оно возникло в ней.

Сама реальность исказилась, освобождая ему место, изгибаясь, словно раскалённый воздух над камнем.

Сначала это был лишь силуэт – похожий на человеческий, но с неправильными пропорциями. Его очертания дрожали, словно сам мир отказывался удерживать их неподвижными.

Когда оно двигалось, это были не шаги.

Это было искажение.

Воздух складывался вокруг него.

Стражник.

Или то, что когда-то было стражником.

То, во что Дредхолд переделал его по своему образу.

Мои глаза пытались сфокусироваться, но его силуэт дёргался: конечности изгибались под неправильными углами, а тень притворялась, будто имеет вес. Когда он заговорил, это был вовсе не голос, а разорванный визг, смешанный со скрежетом и хриплым дыханием гниющего существа, разорвавший зал, словно расколовшаяся могила.

Цепь между нами резко натянулась, впившись в шеи. Боль взорвалась у меня за глазами – ослепительная, жгучая, неистовая. Череп запульсировал так сильно, что перед глазами в темноте заплясали искры.

Воздух изменился.

Первое Испытание началось.

Милосердие покинуло это место очень давно.

– Слушайте, ублюдки, рождённые в этой яме, – произнесло существо. – Испытание Цепей жаждет насытиться во имя богов, что обитают внизу. Вы и тот мешок с мясом, который прикован к вам, будете ползти, тащиться или волочь друг друга через тьму – шаг за шагом, вдох за отравленным вдохом.

Оно харкнуло чем-то густым и мерзким и сплюнуло себе под ноги. Плевок с влажным шлепком ударился о известняковый пол и заблестел в свете факелов, словно мёртвый слизень. Факелы горели тускло, подпитываемые смоляным маслом, которое стекало по древкам, как чёрные слёзы.

– Стены будут вас раздавливать. Воздух будет высасывать из вас жизнь. А если этого окажется недостаточно, крики закончат начатое.

Оно один раз хлопнуло в ладоши.

Этот звук расколол тоннель, словно под ногой треснуло ребро.

Я вздрогнул.

Сальваторе рядом со мной напрягся.

– Большинство из вас умрёт здесь, – прошипел стражник, оскалившись. – Когда вы упадёте, вы станете дорогой. Остальные будут ползти по вашим телам. Ваша кровь станет смазкой для их коленей. Ваши зубы будут крошиться под их руками.

По мне пробежала дрожь, словно сквозь кости протянули раскалённую проволоку.

Из глубины зала выступили новые фигуры – люди или нечто очень похожее на людей. Бронзовые поножи потускнели от грязи. Доспехи из козьей шкуры были покрыты липкой грязью. Их глаза были мутными, словно речная галька. Острые наконечники копий упёрлись нам в спины – холодные, неотвратимые.

Они погнали нас вперёд.

В глотку.

Этот коридор был более узким, вырубленным во влажном известняке. Стены покрывала испарина, воздух был пропитан запахом плесени и смолы. Он поглощал и звуки, и свет факелов. Тьма облепляла всё вокруг, словно промасленная кожа, подбитая вулканическим стеклом. Под нашими скованными ногами хрустели осколки глиняных табличек – имена осуждённых, разбитые в пыль.

И тут впереди раздался голос – огромный, жадный, прокатившийся по темноте.

– Это ваш первый вкус. Ваше первое испытание. Вы будете ползти. Вы будете кричать. Вы сломаетесь. И если удача будет к вам благосклонна…

Он замолчал.

– Ублюдок рядом с вами связывает вашу судьбу. Если он споткнётся, вы упадёте вместе с ним. Если он умрёт, вы понесёте его. Вы будете тащить его тело через каждый следующий зал, пока ваша собственная кожа не начнёт сходить с вас лоскутами.

Раздавшийся следом смех раскатился по яме, словно гром – дикий, лихорадочный, торжествующий. Эхо разносило его до тех пор, пока он перестал походить на человеческий.

И тогда толпа рванула вперёд.

Не как люди.

Как мясо.

Руки и ноги беспорядочно метались, покрытые потом и грязью, въевшейся за долгие недели работы. Паника двигала нами там, где разум уже был бессилен. Локти врезались в тела. Цепи гремели. Босые ноги скользили по грязи. Мы больше не были людьми – лишь телами, стиснутыми в одно движение, одной дышащей массой, которую гнали вперёд.

Воздух превратился в густую смесь дыхания и бойни.

Такую плотную, что её хотелось жевать.

Кровь, моча, желчь и дым смешались воедино, и каждый вдох стал похож на попытку не захлебнуться.

Смрад словно обрёл собственную жизнь.

Моча.

Рвота.

Гниль.

Он не просто цеплялся за нас – он ползал. Пробирался между нами, скользил под язык, заползал в лёгкие. Сам воздух превратился в паразита.

Позади меня кого-то вывернуло.

Раздался тяжёлый рвотный спазм, а затем мне на спину с влажным шлепком выплеснулась рвота.

Горячая.

Кислая.

Тягучая.

Она стекала вдоль позвоночника, словно клей, распространяя запах желчи и отчаяния.

Сальваторе тихо выругался. Его голос был почти не слышен, больше похож на хрип.

Я согнулся пополам, желудок болезненно сжался.

Но наружу вырвался лишь сухой сиплый вдох, словно сама смерть пыталась прочистить горло.

И тут у Сальваторе подкосилась нога.

Цепь резко натянулась.

Рывок.

Меня пронзила боль в коленях, когда меня потащило в сторону прямо на него.

Он первым врезался плечом в стену.

Удар был таким сильным, что у меня свело зубы.

Я рухнул в скользкую жижу, покрывавшую пол.

Сальваторе судорожно хватал ртом воздух.

Он дышал часто и поверхностно, словно человек, тонущий на суше. Каждый вдох сопровождался хрипом, в котором уже слышалось приближение конца.

Возможно, стражники были правы.

Возможно, это место действительно не было создано для того, чтобы его можно было пережить.

Возможно, выжить здесь и было наказанием.

Но каким-то образом мы продолжали двигаться.

Дюйм за дюймом.

Нас тащили вперёд инерция, ужас и крики.

Боги этого места – если они вообще существовали – оставили нас ползти в их отсутствие.

А крики…

Боги, эти крики.

Они не были случайными.

Они складывались в узор.

В карту.

В пророчество, написанное агонией.

Мы следовали за ними, шаг за шагом, всё глубже в глотку земли.

Тоннель снова сузился, а воздух дрожал от жара. Мои цепи один раз звякнули, и тут сверху, из темноты, пронзительно закричал чей-то голос:

– Лейте!

То, что произошло дальше, нельзя было назвать просто потоком.

Это был приговор.

С потолка одним ревущим потоком хлынуло кипящее масло – лавина жидкого огня. На его ослепительном фоне факелы погасли.

Оно обрушилось на нас, словно божественная кара.

Шипение было оглушительным, заглушая каждый крик, хотя крики не стихали – они поднимались, переплетались, сливались во что-то, выходящее за пределы звука.

Моя кожа лопнула.

Плоть покрылась волдырями.

Вздулась.

Разорвалась.

Коридор наполнился удушающим запахом жарящегося мяса – едкий дым смолы смешивался с запахом горящей плоти.

Меня выгнуло назад, словно существо, состоящее только из нервов и пламени, а потом я рухнул, утянув Сальваторе за собой в кипящую смерть, затопившую пол.

Его крики не были человеческими.

Они рвали воздух, словно что-то пыталось вырваться из тела, которое его породило.

Мы корчились вместе, запутавшись в собственном разрушении – два тела, одно пламя. Наша кожа срасталась и снова рвалась, плавилась и вновь сплавлялась в одно и то же мгновение. Смрад словно жил собственной жизнью. Он покрывал мой язык, зубы, лёгкие. Это был запах нас самих – горящих, умирающих, исчезающих.

Мир сжимался.

Это была не тюрьма.

Это была печь.

Гробница, построенная для живых.

Перед глазами всё поплыло – осколки красного, чёрного и пепельного мелькали, словно разбитая керамика в печи для обжига. Цепь на моей шее снова резко дёрнулась, врезаясь в плоть, которая уже перестала быть плотью и превратилась в кровавое месиво. Я не двигался.

Не мог.

Боль свернулась сама в себя.

А потом…

Ничего.

Я поднялся над всем этим.

Невесомый.

Парящий.

Крики внизу стали тише, постепенно превращаясь во что-то почти священное в своём ужасе. Я парил над ними, над этой печью, над смрадом, над кожей, которая больше не принадлежала мне.

Внизу корчились человеческие тела – кожа лопалась, словно пересохшая на солнце глина. Плоть мягкими пластами сползала с костей, собираясь под ними.

Я знал, что был одним из них.

Знал, что моя спина превратилась в одни лишь лоскуты мяса и крови.

Но это знание больше не достигало меня.

Власть надо мной взяло что-то более холодное.

Отрешённость.

Или смерть.

Я завис там, опустошённый, наблюдая за останками того, что когда-то было людьми.

На одно мгновение мне показалось, что огонь смотрит в ответ – в дыму проступали лица, меняясь, словно духи, высеченные из жара.

– Сальваторе… нам нужно выбраться, – прохрипел я.

Звук, вырвавшийся из моего горла, не был голосом.

Это был воздух, царапающий разбитую гортань.

Шёпот трупа, пытающегося заговорить.

Он тихо застонал рядом со мной – едва слышно, слабо, больше похоже на выдох, чем на звук.

– Сальваторе, – прошипел я, заставляя горло выталкивать слова сквозь жжение. – Двигайся.

Я перевернулся на бок, потянув его за собой. Цепь туго натянулась, ещё глубже впиваясь в содранную плоть на моей шее. Он не ответил. Его тело тяжело навалилось на меня, обмякшее от полного бессилия.

Боль вспыхнула снова – острая, ослепительно-белая, обжигающая.

И всё же я продолжал двигаться.

Наши груди скребли по известняку. Колени скользили по каше из костей и густому месиву крови.

Каждое движение что-то отрывало.

Мы двигались как звери – сломанные, согнутые, наполовину расплавившиеся люди.

Хрипя.

Ползя.

Плечом к плечу.

Рана к ране.

Вместе мы заставили себя подняться на ноги с грацией трупов.

Цепь снова дёрнулась, пригибая наши головы так низко, что наши лбы едва не соприкоснулись – жестокая близость, рождённая необходимостью выжить.

Железо не поддавалось.

Оно не знало милосердия.

Каждый дюйм вверх был войной.

Криком без дыхания.

Молитвой, оставшейся без ответа.

И всё же каким-то образом – силой воли или безумием – мы поднялись.

Наши ноги дрожали, словно от них остались одни кости.

Кожа свисала лоскутами, влажная, блестящая, словно плоть, содранная для жертвоприношения.

Его кровь пропитала мою грудь.

Моя размазалась по его телу.

Я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается он.

Дыхание Сальваторе сбилось – рваное, хриплое.

Он обмяк, навалившись на меня, тяжёлый, как само горе, дрожа, словно человек, дошедший до края обрыва, за которым у него уже ничего не осталось.

– Я… я не думаю, что смогу простоять ещё долго, – сказал он. Его голос рассыпался на хриплый шёпот и нечто куда худшее.

Поражение.

Я чувствовал его под его кожей – оно трещало, словно кость под чрезмерной нагрузкой.

Подавленный крик, который больше не мог вырваться наружу.

Его кожа была холодной и влажной, а пульс трепетал, словно пойманная птица.

– Мы должны идти дальше, – прошептал я.

Мой голос прозвучал глухо – как сухой ветер, проходящий сквозь расколотый тростник.

– Либо мы останемся на ногах… либо умрём, ползая.

Он не ответил.

Только медленно, неровно сглотнул и один раз кивнул.

Казалось, даже это движение могло его сломать.

Нас осталось меньше.

Шарканье вокруг стало реже.

Те, кто был позади, исчезли – сгорели, погибли или остались гнить в тоннеле, который мы сумели пройти.

Мы продолжали идти, низко пригнувшись, скованные цепью горло к горлу, словно волы, которых ведут на заклание.

Впереди тоннель снова изгибался – узкий, удушающий.

Стены подавались внутрь, живые от влаги и тихого гула чего-то, что питалось нашим отчаянием.

Каждый вдох царапал.

Каждый удар сердца отзывался болью.

И всё же смех продолжал нас преследовать.

Он полз по камню и множился.

Он запоминал наш ритм и повторял его – шаг за шагом, вдох за вдохом, – пока не начало казаться, что сама тюрьма движется вместе с нами, насмехаясь над нашей настойчивостью.

Потом к этому смеху присоединился ещё один голос.

Нет.

Не голос.

Нечто куда худшее.

Это было присутствие.

Призрак, рождённый разложением и памятью, просачивающийся в трещины моего сознания, словно чернила в воду.

Холодный.

Ядовитый.

От него невозможно было избавиться.

Морграт Северен.

Смотритель.

Сам Лорд Тени.

Его слова скользнули по темноте – плавно и тревожно, словно змея, пробующая воздух у самого моего уха.

– Зачем ты приковал себя к этому трусу?

Моя кровь застыла.

– Убирайся из моей головы, Северен! – крикнул я.

– О, Лазарус…

Он растянул моё имя, смакуя его, словно яд на языке.

– Всё такой же благородный. Всё так же пытаешься спасти тех, кого уже не спасти. Ты всегда принимал преданность за любовь.

Его голос сочился ядом.

– Закрой рот.

– Ты и сейчас его защищаешь? Как трагично. – В его голосе зазвучал тихий, вкрадчивый, жестокий смех. – Твой брат – всего лишь умирающее животное, а ты – дурак, который тащит его тушу через огонь.

– Ты его не знаешь.

– Правда? – в его голосе прозвучало веселье. – Я видел правду, скрывающуюся за этой хрупкой улыбкой. Я слышал мысли, к которым он никогда тебя не подпускал. Скажи мне, Лазарус… он рассказал тебе, что сделал до начала Испытаний? Чьей кровью запачканы его руки?

У меня перехватило дыхание. Зал пульсировал жаром, стены словно придвигались всё ближе.

– Он лжёт тебе, – прошептал Северен, и теперь его голос стал тише, проникая прямо в самую глубину моих мыслей. – Каждое его слово пропитано ложью. Ты думаешь, что спасаешь его, но на самом деле это он губит тебя.

– Хватит, – прохрипел я.

– Он уже сделал свой выбор, Лазарус.

Это шипение скользнуло вдоль моего позвоночника.

– Он позволит сначала истечь кровью тебе. Будет смотреть. И даже поблагодарит тебя за это. Вот какого человека ты называешь братом.

– Замолчи, – прорычал я, раздирая горло каждым словом.

– Он ждёт, – продолжил Северен, и его голос стал ещё жёстче. – Считает твои шаги. Измеряет твою силу. Он ударит, когда ты оступишься, потому что знает, что скоро произойдёт.

Моё сердце заколотилось.

– Что знает?

– Правду, – мягко, почти с удовольствием ответил Северен. – Такую правду, которая не просто ломает человека – она уничтожает его. Не оставляя ничего, кроме пепла там, где когда-то жила любовь.

Я резко обернулся, всматриваясь в темноту, но там ничего не было.

Ни силуэта.

Ни тени.

Только тишина – густая, удушающая, живая.

И тогда я почувствовал это.

Его голос обвился вокруг моей шеи, словно невидимая холодная змея.

– Он завидует тебе, Лазарус. Он тебя ненавидит. Ты сияешь слишком ярко, а он всю жизнь задыхался в твоём свете. Думаешь, он идёт за тобой из преданности? Нет. Из голода. Он питается тем, кто ты есть, потому что без тебя он – ничто.

– Ты лжёшь, – процедил я сквозь стиснутые зубы.

– Лгу? – Его голос снова стал мягким, почти ласковым. – Он уже представляет тот миг, когда ты упадёшь. Уже думает о том, почувствует ли вину, наблюдая, как ломается твоё тело. Но послушай меня – не почувствует. Ты умрёшь ради него, а он построит свой трон на твоих костях.

– Замолчи! – вырвалось у меня.

Наступившая тишина тяжело давила на уши.

– Ты правда веришь, что он умер бы ради тебя?

Я замешкался.

И в это мгновение Северен улыбнулся.

Я это почувствовал.

– Вот именно, – прошептал он с мягкой, злой насмешкой. – Ты и сам знаешь правду. Один из вас должен пасть, чтобы другой смог подняться. А ты…

Его голос стал гуще, наполняясь мрачным удовольствием.

– У тебя есть родословная. Сила. Дар. Зачем растрачивать всё это на умирающего человека, который утопит тебя, лишь бы самому сделать ещё один вдох?

У меня сжалось горло. Я втянул воздух, обжигающий, как огонь.

– Он мой друг, – сказал я, заставляя себя произнести каждое слово сквозь тяжесть, сдавившую грудь. – Он моя семья.

– Семья? – повторил Северен, смакуя это слово. – О, Лазарус… если бы ты знал, что он уже сделал… что ещё сделает… ты бы собственными руками вырезал это слово у себя изо рта и закопал его в грязь, где ему и место.

Слово семья всё ещё звенело у меня в голове, словно затухающий колокол, постепенно исчезая, искажаясь и растворяясь во тьме.

И тут мне на голову что-то упало.

Не крысы.

Хуже.

Змеи.

– О, блядь! – захлебнулся я, когда они заскользили по мне живым потоком. Холодная чешуя касалась содранной кожи. Они обвивались вокруг моей шеи, рук, груди – мышцы под чешуёй медленно сжимались, пульсируя терпеливым голодом.

Они находили ожоги.

Открытые раны.

Слабые места.

Меня затошнило.

Я закашлялся.

Начал задыхаться.

Руки всё ещё были скованы за спиной.

Бесполезные.

Пока я вырывался, цепь всё глубже впивалась в шею.

Змеи заползали мне в уши – холодные, скользкие, отыскивая самые мягкие места, отверстия, сам разум.

Паника поглотила остатки здравого смысла.

– Это ненастоящее, – с трудом выдохнул я. – Это галлюцинация… это не…

Но это было настоящим.

Каждая чешуйка.

Каждое кольцо.

Каждый их вдох.

Достаточно настоящим, чтобы задушить.

Мы брели вперёд, полумёртвые, полубезумные, пока тоннель не выплюнул нас в огромную пещеру, слабо освещённую факелами. Их пламя едва горело, вздрагивая у стен, покрытых смолой и кровью.

Мы были не одни.

Над нами на железных крюках висели тела – десятки, а может, сотни, – медленно раскачиваясь на ветру, которого не могло существовать под землёй. Их плоть обвисла серыми складками, губы навсегда застыли в крике. Змеи скользили по их рукам, заползали в пустые глазницы, обвивались вокруг шей, лаская мёртвых, словно любовников, покрывая их чешуёй и грехом.

Гротескное единение смерти и тех, кто ею питался.

И тут его голос снова появился.

Северен.

– Только посмотри на себя, – почти ласково произнёс он. Его голос был гладким, как яд, и острым, как кость. – Танцуешь для меня во тьме. Покрыт грязью. Пожираемый теми же паразитами, что гниют в твоей душе.

Эти слова не достигли моих ушей.

Они проникли внутрь меня.

Я почувствовал, как они проходят сквозь костный мозг, вбиваются в клетку, где была заперта моя душа.

Каждый слог будто заколачивал что-то внутри меня.

– Видишь? – тихо прошептал Северен. – Вот к чему он тебя привёл. Вот ради чего ты страдаешь. Вся твоя преданность, весь твой свет… лишь питают тьму.

Пещера дышала вместе с ним.

Каждый факел вздрагивал в такт его голосу.

Каждое подвешенное тело раскачивалось, повинуясь ему.

– Скажи мне, Лазарус, – почти нежно произнёс он, – когда ты перестанешь спасать того, кого никогда не стоило спасать?

Я попытался отгородиться от его голоса, но мои руки были крепко скованы за спиной, а цепи впивались в содранные запястья. Я мог только стиснуть зубы, прижать язык к нёбу и попытаться заглушить его болью.

Это не имело никакого значения.

Его голос просачивался в каждую мысль.

В каждую рану.

– Он бросил бы тебя, если бы мог, – почти неслышно произнёс Северен. Теперь его голос стал ещё тише, но безжалостнее. – Он переполз бы через твоё сломанное тело и ни разу не оглянулся бы. Ты и сам это знаешь.

– Не слушай, – прошептал я самому себе, чувствуя, как дрожит моя челюсть. – Это ложь. Просто ложь.

– Ложь? – Северен рассмеялся. Его низкий, густой смех заполнил пещеру, словно дым. – Тогда послушай правду.

Воздух изменился.

Похолодало.

Я почувствовал его дыхание у самого уха.

– Твоя дружба с Сальваторе закончится жестоко.

Эти слова ударили меня, словно проклятие, выжженное на плоти.

– Ты слишком долго тащил его на себе, – продолжил Северен тем же ровным, беспощадным голосом. – Протащил его слабость через огонь, через грязь, через кровь. Но здесь… здесь ты можешь отпустить его. Можешь покончить с этим. Стать свободным.

В тенях что-то зашевелилось.

Змеи вернулись.

Но теперь они выползали не с пола, они выползали из него.

Они выползали из тела Сальваторе, словно он их рожал, – влажные, блестящие кольца выползали из его рта и открытых ран. Они обвивали его шею, руки, глаза. Его тело один раз судорожно дёрнулось, губы приоткрылись.

Ни крика.

Только дрожь.

Судорога.

Умирающий выдох.

Я застыл.

– Ты ведь видишь это, не так ли? – промурлыкал Северен. – Вот что он скрывает. Сосуд гнили. Груз, который тянет тебя на дно. Отпусти его.

На краю тьмы появился слабый мерцающий свет.

Факел.

Он плыл вперёд без руки, которая его держала, скользя по воздуху, словно подношение.

Он остановился передо мной, и древко коснулось моих губ.

Тёплое.

Ждущее.

– Сожги его, – прошептал Северен. Его голос был подобен мёду, льющемуся на битое стекло. – Пусть огонь скажет правду. Он никогда не станет Лордом Тени. А ты сможешь.

Я стиснул зубами древко факела, ощущая на зубах уголь и пепел. Жар опалял лицо, покрывая кожу волдырями и наполняя воздух запахом смолы и дыма.

Пламя вспыхнуло ярче, озарив пещеру и открыв мне жуткую картину.

Сальваторе.

Опутанный змеями.

С каждым ударом сердца их тела всё сильнее сжимали его. Его грудь едва поднималась. Лицо было пепельно-бледным и неподвижным, словно высеченным из камня под слоем чешуи.

И я замер.

Факел дрожал у меня в зубах. Обещания Северена разливались вокруг меня – сила, свобода, возвышение. Я почти ощущал их вкус – металлический и почти божественный, такой же, как вкус крови перед смертельным ударом.

На одно мгновение я захотел этого.

Нужно было лишь сделать выбор.

Один шаг.

Одно предательство.

Одно пламя.

Тишина перед этим поступком казалась почти священной.

Словно весь мир ждал, когда я сам себя обреку.

И тут внутри меня что-то надломилось.

Не от отчаяния.

От неповиновения.

Я взревел.

Этот рваный звук вырвался из моего горла, царапая стены, словно крик умирающего бога.

И я швырнул факел…

Не в Сальваторе.

В них.

Огонь ударил.

Вспышка поглотила тьму. Жар хлынул вперёд, словно живое существо, словно сердце, сотканное из пламени. Змеи закричали.

Не зашипели.

Закричали.

Этот крик был таким пронзительным, что, казалось, мог расколоть камень. Их тела разрывались, превращаясь в прожилки чёрного дыма, которые расползались по стенам, словно умирающие мысли.

Пещера содрогнулась.

Стены покрылись трещинами.

Даже цепи, сковывавшие меня, загремели так, будто сама тюрьма почувствовала эту рану.

Откуда-то из-за каменной стены раздался вой Северена.

Это была не ярость.

Это была боль.

Древняя.

Бесконечная.

– Глупец! – прогремел его голос так глубоко, что, казалось, содрогнулось само сердце мира. – Ты выбрал слабость!

– Я выбираю человечность, – прохрипел я.

Но даже когда эти слова сорвались с моих губ, я понимал, что они означают.

Человечность – это боль.

Это слабость.

Это всё то, что однажды Северен отнимет у меня.

Эти слова звучали не как мои.

Они казались древними.

Будто их уже произносил кто-то очень давно – тот, кто однажды бросил вызов этой же тьме и сгорел за это.

И тут сквозь дым, сквозь разрушение появился свет.

Не свет огня.

Дневной свет.

Бледный.

Холодный.

Он лился через неровную трещину в камне.

– Сюда… мы почти выбрались, – прошептал я, с трудом выталкивая слова сквозь горло, обожжённое дымом. Цепь натянулась, железо до крови содрало кожу на шее, пока я тянул Сальваторе вперёд.

Мы двигались вместе, ползя на коленях и животе, протаскивая себя через тоннели, которые дышали, словно лёгкие подземного мира.

Каждое движение сопровождалось тихим скрежетом металла о камень.

Позади нас кричали тени.

И вдруг…

Он был там.

Северен.

На самом пороге.

Очерченный светом, который не был светом.

Его силуэт пылал чёрным пламенем – огнём, который не излучал свет, а пожирал его.

Его облик колыхался: дым, принявший очертания человеческой фигуры.

Воздух вокруг него вибрировал, гудя от опасности.

Он казался живым.

Наполненным голодом, как воздух перед бурей.

Нам нужно было только пройти мимо него.

Один шаг.

Один удар сердца.

Свобода.

– Беги, – прохрипел я. – Беги!

Мы побежали.

Вернее, попытались.

Двое сломленных людей, которые всё ещё двигались вперёд.

Цепи гремели, железо впивалось в лодыжки.

Ноги скребли по камню, отдаваясь эхом, похожим на глухой стук барабанов.

Сияние впереди становилось всё шире.

Белое.

Безжалостное.

Северен становился всё ближе.

И вдруг…

Мы прошли сквозь него.

Холод пронзил меня.

Внезапный.

Абсолютный.

Будто я рухнул в ледяную реку.

Чуждый.

Неправильный.

Лёгкие сжались.

Кости заныли от леденящего мороза чего-то, чего не должно существовать.

Свет раскололся.

Это был не дневной свет.

Это было лишь его отражение – мираж, созданный жестокостью Северена. Его никогда не было. Лишь иллюзия. Ещё одна ложь в бесконечном лабиринте лжи.

Прежде чем я успел вдохнуть, грубые, беспощадные руки выхватили меня из темноты.

Они вцепились в меня жёстко и безжалостно. Цепи заскрежетали по камню, когда стражники вышли из дымной завесы, пропитанной запахом смолы и пота.

Они не стали нас разделять – они просто вырвали нас друг у друга.

Один швырнул меня назад, пока другой схватил Сальваторе. Железные кандалы сорвали, не заботясь о коже; кровь покрыла цепи, пока наши запястья грубо разводили в стороны.

– Нет, подождите! – крикнул я, потянувшись к нему.

Слишком поздно.

Сначала стражники ничего не говорили – только тащили нас вперёд, только тяжело дышали. Ноги подогнулись, пока они волокли меня сквозь темноту. Затем один голос – ровный, почти скучающий – нарушил тишину.

– Поздравляю. Вы прошли первое Испытание.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Прошли.

Будто мы пережили не сам ад.

Другой стражник коротко, без тени веселья, усмехнулся.

– Наслаждайтесь милостью смотрителя, пока она длится.

– Куда вы меня ведёте? – мой голос сорвался, став хриплым и дрожащим. – Куда?

Рука взметнулась так быстро, что я даже не успел среагировать. Пощёчина обожгла лицо потом и пылью. Голова резко дёрнулась в сторону. Во рту появился вкус железа.

– Молчать, – прошипел стражник. – Заговоришь, когда тебе прикажут.

Коридор снова сомкнулся вокруг нас – узкий, влажный, со стенами, покрытыми многолетней грязью. В нишах, вырубленных в известняке, шипели факелы, а их дым покрывал потолок чёрной копотью.

Мы остановились перед тяжёлой железной дверью. Её поверхность была изъедена ржавчиной и покрыта тёмными потёками, слишком похожими на кровь. Один из стражников поднял засов; петли взвизгнули, словно металл вспомнил боль.

– Внутрь, – приказал первый.

Меня грубо толкнули.

Пол ударил навстречу. Камень с силой врезался в кости, боль взорвалась в плечах и прокатилась вниз по позвоночнику. Ожоги на спине вспыхнули новой болью, когда холодная поверхность коснулась их. Прежде чем я успел сдержаться, из моего горла вырвался звук – наполовину судорожный вдох, наполовину стон.

Позади меня с грохотом захлопнулась дверь. Замок щёлкнул. Босые ноги зашаркали по полу, и стражники ушли. Их шаги постепенно затихли в глубине коридора, пока не остался только звук моего собственного хриплого дыхания.

Моргая сквозь пелену перед глазами, я заставил себя сфокусироваться. Камера была маленькой, вырубленной в известняке, пронизанном прожилками влаги. У дальней стены мерцал единственный факел, и его пламя дрожало, словно бьющееся сердце.

Женщина стояла на коленях возле лежанки, спиной ко мне. Она молча перевязывала ногу раненому заключённому. Полотно, которым она пользовалась, уже насквозь пропиталось кровью, но её руки двигались с привычной точностью.

Они дрожали.

Но не сбивались.

Она что-то прошептала – слишком тихо, чтобы я смог расслышать. Но меня пронзили не её слова.

А её силуэт.

Изгиб её спины под закопчённой туникой.

Коса, спускавшаяся по спине, растрёпанная, но до боли знакомая.

Наклон головы – мягкий, спокойный, невозможно знакомый.

В груди всё замерло.

Кровь застыла в жилах.

Нет.

Этого не может быть.

– Амара?

Имя вырвалось из моего горла, словно осколки стекла.

Она замерла.

Медленно.

Мучительно медленно.

Она обернулась.

В свете дрожащего факела показалось её лицо – бледное, перепачканное грязью и слезами.

Боль взорвалась во всём теле, когда я заставил себя подняться. Каждое сухожилие кричало, каждый ожог снова расходился. Моё тело содрогалось под собственной тяжестью, но я всё равно двигался.

Я, спотыкаясь, пошёл к ней – наполовину ползком, наполовину падая, – пока не врезался в неё.

Я не столько обнял её, сколько рухнул в её объятия. Мои руки дрожали. Дыхание сбилось у её плеча.

Одно мгновение она не двигалась.

Потом обняла меня.

Её руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к себе, а я вцепился в неё так, как умирающий цепляется за последний вдох, которого уже не заслуживает.

– Ты жива, – прохрипел я. Слова сорвались с губ прежде, чем я сам успел в них поверить. – Амара… ты жива.

– Ох, Лазарус… – Её голос дрогнул, хрупкий, как потрескавшаяся глина.

Она прижала меня к себе так крепко, что у меня заболели рёбра, и я позволил ей это. От её кожи пахло дымом и старыми травами – тем самым запахом палаток целителей из жизни, которая теперь казалось существовала целое столетие назад.