Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА 10

ЛАЗАРУС

Холод здесь не был ощущением. Он был существом.

Он сдавливал своей тяжестью, заползал под кожу, пробирался всё глубже, пока я перестал понимать, где заканчивается он и начинаюсь я.

И я позволил ему забрать меня.

Сопротивляться было только хуже. Сопротивление означало верить, что ещё осталось хоть что-то, что можно спасти. А надежде не было места в этой гробнице.

Я свернулся ещё сильнее, пока мне не стало казаться, что я вот-вот исчезну сам в себе. Змей, пожирающий собственный хвост. Если я стану достаточно маленьким, возможно, просто исчезну. Возможно, боги – если они ещё смотрят так глубоко вниз – забудут, что я вообще существовал.

Наша камера не была комнатой. Это была полость в чреве Угарита, высеченная не мастерством, а жестокостью. Воздух смердел сырой известняковой породой, старой кровью и плотью, которой слишком долго не позволяли обрести покой. Стены были грубо вытесаны, словно их вырубали в спешке и ненависти, а их рваные края покрывала влага, капавшая вниз, как часы, которые никогда не перестают отсчитывать время.

Камень дышал.

Потом.

Горем.

Чем-то более древним, чем и то, и другое.

Бронзовые кандалы впивались в мои запястья, лодыжки и шею, натирая кожу, и без того содранную до мяса. Металл был древним – позеленевшим от времени, покрытым следами бесчисленных рук. Я поймал себя на мысли о том, кто их выковал. Какой-нибудь кузнец, живший много веков назад, обливался потом у своей наковальни в отблесках храмового огня, веря, что его работа будет служить богам.

Теперь его работа служила проклятию.

Божественное ремесло, превратившееся в цепи.

Воздух здесь никогда не двигался. Он тяжёлым грузом лежал в лёгких. Каждый вдох отдавал медью, гниением, мочой, въевшейся в камень, и кровью, вбитой в пыль. Этот запах не позволял нам забыть, где мы находились и кем стали.

Единственным, что здесь могло вырваться наружу, был звук.

Стоны умирающих. Шёпот сломленных. Капающая вода отсчитывала часы тех, кто давно перестал следить за временем. Иногда по коридору прокатывался чей-то всхлип – тихий, едва слышный, словно призрак заново учился дышать.

Я пытался не слышать этого. Представить себе другое место.

Но Дредхолд не позволял сбежать.

Даже в собственных мыслях.

Его эхо цеплялось за тебя.

Оно заползало под кожу, устраивало там гнездо и продолжало шептать до тех пор, пока собственные мысли переставали казаться твоими.

И когда наконец наступала тишина, ты понимал, что это вовсе не милосердие.

Лишь когда нас отправили ещё глубже – в пещеры, – всё изменилось.

Там звук превратился в работу.

Звон бронзы о камень.

Хрип скованных цепями тел.

Скрежет железа, шипение дыхания сквозь стиснутые зубы – снова и снова, час за часом, пока уши не забывали, что такое тишина, а мысли не высыхали, словно пыль.

И под всем этим земля тихо стонала – низко, непрерывно, и этот стон поднимался сквозь камень.

Казалось, сам Угарит устал нас держать.

Будто город хотел погрузиться под землю, похоронить нас так глубоко, чтобы ни один бог уже не смог найти то, что от нас осталось.

С тех пор как нас заклеймили, прошло уже несколько дней, но плечо всё ещё горело так, словно раскалённое железо только что от него отняли. Плоть пульсировала от жара, а боль медленно пробиралась всё глубже, к самой кости.

Напротив меня, прислонившись спиной к стене и опустив голову, молча сидел Сальваторе. Мы не разговаривали с того дня, как Дредхолд украл у нас слова, оставив каждого наедине с собственной болью.

Единственным звуком был звон цепи между нами, когда кто-то из нас шевелился.

Я тосковал по Амаре. Эта тоска накатывала волнами, настолько острая, что каждый вдох казался предательством. Но больше всего меня преследовало не её лицо.

А лицо моей матери.

В тот день я не хотел терять над собой контроль. Я вернулся с войны с одним-единственным вопросом, который жёг меня изнутри: кто был моим отцом? Она отказалась отвечать. Я был зол, ранен, устал жить под гнётом лжи, устал принимать историю, которую мне никогда не позволяли подвергать сомнению.

Когда она снова отказалась говорить, я напомнил ей о её прошлом.

И этим уничтожил её.

Выражение её глаз в тот момент, когда я произнёс те слова, будет преследовать меня до самой смерти.

Тем утром она молча ушла. Когда позже вернулась, заперлась в своей комнате. Я сказал себе, что дам ей время, что попрошу прощения, когда она будет готова меня выслушать.

Но боги так и не дали мне этого шанса.

В следующий раз, когда я увидел её, она была мертва. Её кровь пропитала глиняный пол, словно сама земля пыталась удержать её.

И мне предстояло жить с мыслью, что последние слова, которые я сказал ей, были жестокими. Что сын, которого она запомнила перед смертью, уже не был тем мальчиком, которого она вырастила.

Вина вонзилась в меня зубами. Она выгрызала каждую мысль, каждую молитву, пока я перестал понимать, где заканчивается эта рана и начинаюсь я.

– Почему она? – вопрос сорвался с губ раньше, чем я успел его остановить. Горло пересохло, голос был хриплым. – Она не заслуживала смерти.

Мой голос эхом ударился о каменные стены.

На другом конце камеры Сальваторе пошевелился. Медленно. Скованно.

– Лазарус…

Его голос был грубым, надтреснутым, расколовшим тишину, словно заноза.

– Мне жаль твою мать. Я тоже потерял отца.

Я поднял на него взгляд сквозь жар лихорадки. Его слова доходили до меня искажёнными – приглушёнными, далёкими, исчезавшими прежде, чем успевали коснуться чего-то настоящего.

Он помедлил, а потом тихо сказал:

– Мы переживём это. Вместе.

Я покачал головой. Слово вырвалось прежде, чем я успел его удержать.

– Нет, – резко бросил я.

Так резко, что воздух будто обожгло.

– Не надо. – Голос дрожал, тонкий и режущий. – Не смей, блядь, меня утешать.

Я повернулся к нему.

Кровь кипела в моих жилах.

Руки дрожали.

Казалось, горло вот-вот сожмётся окончательно.

– Ты не понимаешь, – сказал я. – Не можешь понять.

Мой голос надломился.

Стал хриплым.

– Твой отец? – выплюнул я. – Ты ненавидел его. Ты хотел, чтобы он умер. Ты молился об этом. Даже не смей сравнивать это с тем, что случилось со мной.

Грудь тяжело вздымалась.

Кожу жгло.

– Она была мне нужна.

Эти слова вырвались из меня так, словно их выдирали вместе с костью.

– Моя мать была для меня всем.

Я вцепился пальцами в волосы так сильно, что ногти рассекли кожу до крови.

– Она была моим единственным родителем, Сальваторе. И теперь её нет. Её забрали. Вырвали из этого мира так, будто она ничего не значила.

Жар поднялся к шее. Во рту появился вкус соли и крови.

– Она умерла, потому что меня не было рядом. Потому что я оставил её одну.

Голос сорвался. Я попытался вдохнуть, но воздух обжигал лёгкие.

– Мне нужно было остаться. Мне нужно было защитить её. – Слова посыпались быстрее, отчаянные, обезумевшие. – Вместо этого я ушёл. Я пошёл на берег. Я, блядь, оставил её.

Камера качнулась.

Пол поплыл перед глазами.

– Я оставил её, – прошептал я, и правда кислила во рту. – А теперь я здесь… гнию в этой проклятой богами яме… а её больше нет.

По всему телу прошла дрожь. Меня трясло. Плечо горело, и боль растекалась по руке, прожигая кости.

– Я больше никогда её не увижу, – с трудом выдохнул я.

Я посмотрел на него сквозь пелену слёз. Тени расплывались и двоились перед глазами.

– Ты получил то, чего хотел, – сказал я, и голос надломился. – Твой отец мёртв.

Слёзы наконец потекли.

Горячие.

Горькие.

Они прорезали дорожки сквозь грязь на моём лице.

– Я даже не успел с ней попрощаться. Не смог похоронить её. Я оставил её одну.

Голос дрогнул.

– А теперь буду гнить здесь вместе с теми самыми богами, которые позволили ей умереть.

Наступившая тишина была невыносимой. Она заполнила камеру – густая, тяжёлая, звучащая самой скорбью.

Я снова свернулся в себе и прошептал – наполовину ему, наполовину темноте:

– Она умерла, ненавидя меня.

– Лазарус…

Голос Сальваторе дрогнул. В нём не осталось ни резкости, ни гордости. Только хрупкость.

Голос человека, который тихо ломался.

В полумраке его глаза блестели, и на мгновение он был похож уже не на моего друга, а на человека, которого собственные грехи выжгли изнутри.

– Скажи мне правду, Сальваторе.

Пульс грохотал в висках.

Каждый удар был обвинением.

– Это ты убил Хелену? – едва слышно спросил я. – Её любовников. Своего отца.

Он замер.

Цепь между нами тоже застыла, и её звон растворился в тишине. Его челюсть напряглась. Дыхание сбилось.

Этого молчания было достаточно.

Оно сказало мне всё.

Потом его губы дрогнули, и слова вырвались наружу – тихие, надломленные.

– Да, – прошептал он. – Я убил их. Хелену. Её любовников. Но я не хотел… Я просто…

Он тяжело сглотнул.

Голос начал рассыпаться.

– Я был так зол.

Эти слова ударили меня, словно брошенный камень.

Я чувствовал биение собственного сердца даже в зубах.

– Зол? – повторил я. Это слово звучало пусто, чуждо. – Это твоё оправдание?

– Ты не понимаешь! – Его голос сорвался, громко раскатившись по тесной камере и ударившись о стены. – Ты знаешь, что мой отец сделал со мной в тот день?

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу. Всё его тело дрожало, а цепь на шее тихо звенела.

– Он избил меня так, что я не мог стоять на ногах. Плевал в меня. Говорил, что я не лучше грязи под его сандалиями. Сказал, что я опозорил имя Лорианов.

Он дышал короткими, рваными вдохами.

– Я уже был сломлен, Лазарус. Уже, блядь, был сломлен.

Он упёрся ладонями в пол, едва сдерживая дрожь, пробегавшую по рукам.

– Я пошёл к Хелене, – сказал он уже тише. – Мне просто нужно было хоть что-то. Хоть кого-то. Хоть что-нибудь, что не причиняло бы боли.

Он судорожно вдохнул.

– Когда я пришёл…

Его голос сорвался на шёпот.

– Она была в постели с двумя мужчинами.

Он опустил голову, и тёмные волосы скрыли его лицо.

– Не с одним. С двумя.

Он коротко рассмеялся – пусто, без капли радости, словно из угасающего костра вырвался последний воздух.

– Они трахали её, Лазарус.

Его голос дрожал, каждое слово давалось с болью.

– Она стонала для них так, как никогда не стонала для меня. Она обещала быть мне верной. Клялась в этом перед богами. А потом плюнула на эту клятву. На меня.

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу.

– Она предала меня, – сказал он, и слова словно сами вырывались наружу. – И тогда я сорвался.

Я сухо, хрипло, уродливо рассмеялся.

– Обещала быть тебе верной? – с издёвкой переспросил я. – Ты осквернил жену собственного брата. Трахнул её ещё до того, как Джулиана предали земле. Ты правда настолько, блядь, тупой, Сальваторе, что думал, будто она вообще когда-нибудь будет верна хоть кому-то?

Его лицо исказилось; гнев и скорбь переплелись во что-то чудовищное.

– Когда я увидел… то, что увидел… что-то внутри меня сломалось.

Его голос дрожал, каждый слог был пропитан болью.

– Я потерял контроль.

Он поднял на меня взгляд. Его глаза были широко распахнуты, полны отчаяния, словно он хотел, чтобы я спас его от собственной правды.

Но я не чувствовал ничего.

Только холод.

Ярость.

Предательство жгло мою грудь, словно мороз, объятый пламенем.

– Все меня предают, – прошептал он. Его голос надломился, став тонким, как лист бумаги. – Все. Никто никогда не остаётся. Никто никогда меня не любит. Меня используют, забирают всё, что могут, а потом бросают.

Он покачал головой, дрожа всем телом.

– Мой отец ненавидел меня. Хелена лгала мне.

Его голос опустился до хриплого шёпота.

– Я думал, что смогу найти это рядом с ней. Хотя бы один раз. Думал, если буду любить её достаточно сильно, она наконец увидит меня.

Я смотрел на него.

На человека, которого когда-то называл братом.

На того самого мальчишку, который однажды заслонил меня собой от толпы хулиганов, будто моя жизнь действительно чего-то стоила.

– И поэтому ты её убил? – тихо спросил я, и мой голос прозвучал остро, как лезвие. – Потому что она задела твою гордость?

Он вздрогнул, и его лицо будто осыпалось.

– Я не хотел, – сказал он, и голос снова надломился. – Я не собирался этого делать. Я просто… не думал. Я действовал. А когда пришёл в себя… её уже не было. И я уже ничего не мог изменить.

Я поднялся на ноги.

Кулаки сжались так сильно, что я чувствовал, как кровь пульсирует под кожей.

Камера стала слишком тесной для ярости, которая переполняла меня.

– Ты вообще слышишь себя?! – выкрикнул я, и мои слова эхом ударились о стены. – Ты убил её. Ты отнял у неё жизнь. И ради чего? Только потому, что не смог вынести собственной боли?

Сальваторе опустил голову, его плечи дрожали. Голос был сломленным, едва громче дыхания.

– Я просто хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь любил.

Наступившая тишина оказалась страшнее самого признания.

Она заполнила камеру – густая, удушающая, давящая мне на грудь, пока каждый вдох не начал царапать рёбра.

Я сделал шаг к нему. Цепь между нами провисла, волочась по моей коже. Мой голос прозвучал тихо, дрожа от ярости, которой больше некуда было деваться.

– И ты думаешь, это тебя оправдывает? – прошипел я. – Думаешь, от этого становится легче? Ты не человек, Сальваторе – ты чудовище. Ты не просто убил Хелену. Ты зверски убил двоих мужчин. И теперь говоришь мне, что просто сорвался?

Это слово обожгло мне язык.

– Что это… просто случилось?

Он вздрогнул, плечи поникли, голова опустилась под тяжестью моих слов. Потом он медленно поднял её снова. Свет упал на его лицо – пепельно-бледное, опустошённое, измученное.

– Я знаю, – прошептал он. Голос дрожал, каждый слог рассыпался. – Я знаю, что натворил. Но, видят боги, Лазарус… я не убивал своего отца.

Я ничего не ответил. Моё сердце грохотало в тишине, словно барабан, созывающий на кровавую бойню.

– Клянусь, – продолжил он. – Я не знаю, кто это сделал. Но это был не я. Я ненавидел его. И не стану этого отрицать. Я дрался с ним, проклинал его, желал ему смерти больше раз, чем могу сосчитать. Но когда я ушёл из поместья… – Он судорожно вдохнул. – Он был жив.

Я смотрел на него, пока от напряжения не заболела челюсть. Цепи тихо заскрипели, когда я ещё сильнее сжал кулаки, и каждая мышца натянулась так, что, казалось, вот-вот разорвётся.

– Тогда кто? – прорычал я. – Кто хотел его смерти? Кто хотел похоронить нас в этом проклятом богами месте?

Сальваторе встретился со мной взглядом лишь на мгновение, а потом снова опустил глаза. Он медленно покачал головой.

– Я не знаю… – Его голос почти исчез. – Но за всем этим кто-то стоит. Кто-то очень могущественный. Кто-то, кто хочет, чтобы мы исчезли.

Каждый день перетекал в следующий, превращаясь в бесконечный круговорот страданий.

Стражники выкрикивали приказы с высокомерием людей, которые ничего не боятся, и их голоса разрывали утреннюю дымку. Нас вытаскивали из камер ещё до восхода солнца и гнали на работы, которые медленно перемалывали нас, не оставляя ничего.

Мы таскали камни тяжелее собственного тела.

Оттирали кровь с полов, пока кожа на пальцах не трескалась.

Рыли траншеи во дворе покрытыми волдырями руками, и земля забивалась в каждую рану, пока плоть не начинала рваться.

И всё это время клеймо на моём плече пульсировало при каждом движении. Оно вспыхивало жаром с каждым вдохом, каждым усилием, каждым ударом сердца. Рана не заживала. Она снова и снова раскрывалась, кровь смешивалась с потом, с землёй, впитывалась в самые кости Дредхолда.

Мы больше не были людьми.

Мы стали сырьём.

Мышцами.

Дыханием.

Послушанием.

Сальваторе работал рядом со мной молча.

И, если честно…

Я был не против.

После его признания – после того момента, как он посмотрел мне в глаза и сказал: Я убил их, – между нами что-то изменилось. Воздух стал холоднее. Земля будто отдалилась. Между нами пролегла пропасть, которую не смогли бы преодолеть никакие слова.

И впервые в жизни я был этому рад.

Мне нужно было это расстояние.

Мне нужно было время.

Он молчал.

Я тоже.

Это молчание не было неловким.

Оно помогало выжить.

Он всё время держал голову опущенной. Плечи были напряжены, челюсти крепко сжаты. Когда он всё же бросал на меня взгляд, тот был мимолётным – словно даже встретиться глазами было слишком тяжело, словно ещё одно слово между нами могло оборвать ту тонкую нить, что ещё оставалась.

И я позволил ему сохранить это молчание.

Потому что у меня не было сил нести на себе наше общее горе.

Я сосредоточился на том, чтобы выжить.

Наблюдать.

Слушать.

Даже в самые тяжёлые моменты – когда мои колени тонули в грязи, когда каждый вдох вырывался с хрипом, когда стражники вопили свои приказы, словно демоны, – я слушал.

И в последнее время…

Шёпот изменился.

Он плыл по коридорам, словно дым, – недоговорённые слова, слухи, переходившие от одного умирающего к другому.

Испытания Лордов Тени.

Говорили, что они были жестокими.

Нечеловеческими.

Созданными для того, чтобы ломать людей, пока от них не останется ничего, кроме крика.

Но говорили и другое.

Если ты их переживёшь…

То сможешь обрести свободу.

А в таком месте надежда…

Даже изуродованная.

Даже окровавленная.

Даже невозможная.

Была опасной вещью.

Но я всё равно цеплялся за неё.

Потому что больше у меня ничего не осталось.

Однажды, работая в пещерах, я подошёл ближе к группе заключённых, сгрудившихся у полуразрушенной стены. Их лица осунулись, кожа туго обтягивала кости. Они не могли быть намного старше меня – лет двадцать, может, двадцать пять, – но их волосы уже побелели, а глаза напоминали погасшие светильники.

Они не выглядели живыми.

Они выглядели как призраки, которых это место забыло похоронить.

Я понизил голос.

– Что это за слухи об Испытаниях Лордов Тени?

Один из них медленно повернул голову.

Несмотря на изуродованное лицо, его взгляд оставался острым.

Он посмотрел на меня так, словно я был чем-то незнакомым.

Чем-то, что ещё не научилось правильно гнить.

– Ты здесь недавно, да? – хрипло спросил он.

– Почему ты так решил?

– Потому что об Испытаниях Лордов Тени здесь знает каждый, – ответил он. Его потрескавшиеся губы едва двигались. – Для большинства из нас это единственная причина, по которой мы ещё не позволили этим камням нас поглотить.

Он откинулся на сырую стену, и его кости тихо хрустнули от этого движения.

– Как тебя зовут, чужак?

– Лазарус, – тихо ответил я.

– Орин, – представился первый мужчина, прижав большой палец к своей впалой груди. – А это Риан.

Второй едва заметно кивнул. Кожа на его запястьях была содрана до мяса там, где её истёрли цепи. Он обхватил руками колени, словно только силой воли ещё удерживал себя целым.

– А тот, кто делает вид, что не слушает, – добавил Орин, кивнув в сторону человека, сидевшего чуть поодаль, – Тарек.

Тарек даже не посмотрел в нашу сторону.

Он лишь хмыкнул.

– Я слушаю, – сказал он ровным, сухим голосом. – Просто не трачу слова на новеньких.

– Почему? – спросил я.

Тогда он повернулся.

Его взгляд был острым, но пустым – взгляд человека, который уже перестал различать день и ночь.

– Потому что они быстро умирают.

– Я не собираюсь умирать, – сказал я.

Тарек тихо усмехнулся.

Это был не смех.

Это звучала усталость.

– Никто не собирается, – ответил он. – В этом и вся шутка этого места.

Риан прищурился.

– Ты и правда ничего не знаешь, да? Об Испытаниях.

– Я слышал только обрывки, – признался я. – Тени, которые двигаются, как змеи. Дикие звери. Какие-то… испытания.

Орин шумно выдохнул через нос.

– Испытания? Так они теперь это называют?

Он наклонился ближе, понизив голос до хриплого шёпота.

– Это не испытания. Это мясорубка. Они высасывают тебя досуха. Ломают. Ты входишь туда человеком, а выходишь пустой оболочкой… если вообще выходишь.

Я нахмурился.

– Тогда кто выживает?

Они переглянулись.

Одно из тех молчаний, которое говорило больше любых слов.

Первым заговорил Орин.

Тихо.

С ядом в голосе.

– Северан.

Это имя проползло по воздуху, словно проклятие.

– Он всегда слушает, – прошептал Риан, нервно оглядывая пещеру. – Даже сквозь стены.

Тарек кивнул в сторону каменной стены.

– У него повсюду шпионы. В трещинах. Во тьме.

Я напрягся. Волосы на руках встали дыбом.

И тут…

Я увидел это.

Что-то блеснуло в стене.

Пара глаз.

Тёмных.

Глубоко в толще камня.

Немигающих.

Следящих.

– Боги… – пробормотал я. – Они такие тёмные, что просто… сливаются с камнем. Раньше я их даже не замечал.

Тарек медленно, мрачно кивнул.

– В этом и смысл. Он не хочет, чтобы ты понимал, насколько внимательно за тобой наблюдают.

Над нами снова повисла тишина.

Такая же тяжёлая, как сам воздух.

Потом заговорил Риан.

Едва слышно.

– Говорят, эти испытания нужны не для того, чтобы проверить твою силу или доказать, чего ты стоишь. Они нужны, чтобы выкачать из тебя всё до последней капли. Чтобы заморить тебя. Чтобы отнять всё, что делает тебя тобой.

Он повернулся ко мне.

И я снова увидел пустоту в его глазах.

– А потом тебе предлагают выбор. Такой извращённый, такой чудовищный, что после него ты забываешь, кем был раньше.

Я прижал руки к груди.

– Какой выбор?

Взгляд Орина потемнел.

– Такой, который даёт тебе всё, чего ты когда-либо хотел.

Ценой того, кем ты являешься.

– Но никто не выживает, чтобы потом рассказать об этом, – ровным голосом сказал Риан.

– Никто? – спросил я, впиваясь ногтями в предплечье.

Все трое покачали головами.

– Это вторая шутка этого места, – сказал Орин. – Испытания – это обещание. Верёвка, которую тебе бросают, чтобы выбраться из этой ямы. Но это ложь. Красивая приманка перед бойней. Каждый, кто проходил испытания, умирал с криком.

– Оттуда не возвращаются, – тихо добавил Риан. – Они просто перестают издавать звуки.

Орин растянул губы в долгой, тонкой улыбке, которая так и не коснулась его глаз.

– Добро пожаловать в зал ожидания ада, Лазарус.

Он помолчал, затем наклонился ближе, и его голос сорвался на хрип.

– Но если тебе нужна правда, а не слухи, поговори с одним человеком.

Моё сердце забилось быстрее.

– С каким человеком?

Взгляд Тарека скользнул к дальнему концу пещеры, где тени казались гуще, словно сопротивлялись свету.

– Он здесь дольше всех, – сказал Тарек. – Слишком долго.

– Он никогда не проходил испытания, – добавил Орин. – Но видел, что происходит с теми, кто проходит. Говорит, что наблюдал, как один за другим исчезали все, кто входил в те ворота. Говорит, что знает, что ждёт по ту сторону.

Голос Риана стал почти неслышным.

– Одни говорят, что он безумен. Другие – что Дредхолд позволяет ему жить, потому что он уже принадлежит ему.

Все трое замолчали.

Их взгляды устремились во тьму.

Они не отрывали глаз от дальнего конца пещеры, где свет почти угасал, а тени сгущались, словно дым.

Я проследил за их взглядом.

Сначала я ничего не увидел – лишь тьму, навалившуюся на грубо вытесанный камень. Затем мои глаза постепенно привыкли.

У стены сидел человек.

Неподвижно.

Настолько неподвижно, что я решил – он уже мёртв.

Он был закован в цепи, как и все мы, но его оковы выглядели гораздо старше – позеленевшая от времени бронза покрылась коррозией, а звенья цепей словно вросли в саму скалу. Голова была опущена, длинные спутанные волосы скрывали лицо. Он не двигался. Не говорил. Казалось, даже не дышал.

– Это он, – прошептал Риан. – Тот, кто находится здесь дольше всех.

– Как долго? – спросил я.

Орин сжал челюсти.

– Достаточно долго, чтобы даже стражники уже не помнили, когда он сюда попал.

Риан неловко поёрзал, и его цепи заскребли по камню.

– Его зовут Навир. Говорят, раньше он был учёным. До того, как получил клеймо.

Навир.

Это имя повисло в воздухе, словно молитва, в которую уже никто не верил.

– Он хоть когда-нибудь говорил? – спросил я.

Тарек один раз медленно кивнул, словно человек, пытающийся вспомнить сон.

– С некоторыми, – ответил он. – Но не со всеми.

Я замешкался, затем шагнул вперёд. Цепь на моих лодыжках загремела, и этот звук прокатился по пещере, словно предсмертный хрип.

Человек слегка приподнял голову.

Совсем немного.

Даже в полумраке я увидел его глаза – затуманенные, расфокусированные, но живые.

Живые… и это казалось неправильным.

– Тебе не стоило приходить, – сказал он. Голос был тихим, изломанным, но легко перекрывал приглушённый гул пещеры. – Любопытство здесь умирает быстрее, чем тело.

– Мне нужно было узнать, – ответил я. – Об Испытаниях Лордов Тени.

Он слегка наклонил голову. Движение было едва заметным, выверенным. Его губы тронула тень улыбки – возможно, когда-то она и была настоящей, но теперь в ней не осталось тепла. Только жалость.

– Испытания Лордов Тени, – пробормотал он, словно пробуя эти слова на вкус, как яд. – Они не просто испытывают тебя. Они разбирают тебя на части. Сначала тело, потом разум. Это происходит не внезапно. Всё заранее рассчитано. Медленное уничтожение.

Он пошевелился, и цепь на его шее с противным скрежетом прошлась по камню.

– Они точно знают, сколько можно у тебя забрать, сколько оставить, как далеко можно растянуть человеческую душу, прежде чем она сломается. Они обдирают тебя слой за слоем, пока ты перестаёшь понимать, что такое боль. Остаётся только одно желание – сделать всё что угодно, лишь бы она прекратилась.

Он подался вперёд, и его голос опустился до шёпота, шершавого, как песок.

– А когда из тебя вытечет достаточно крови, тебе предложат выбор. Такой мерзкий, такой порочный, что он исказит тебя до неузнаваемости, и ты уже не вспомнишь, кем был прежде. Ты примешь его… или умрёшь, жалея, что не принял.

Воздух в пещере стал тяжелее.

Каждый вдох давался с трудом.

Казалось, стены придвинулись ближе, сжимая пространство вокруг, а по камню стекала влага, словно он сам содрогался от ужаса его слов.

– А если я выживу? – спросил я. В горле пересохло, сердце гулко колотилось.

Старик спокойно встретил мой взгляд.

– Тогда ты станешь неприкосновенным, – сказал он. – Силой, которую даже Дредхолд боится заковать в цепи.

Я тяжело сглотнул.

– А если не справлюсь?

Его голос стал тихим, как пыль.

– Тогда ты забудешь, кто ты такой. А всё, что от тебя останется… будет молить забыть и остальное.

По пещере прокатилась волна холода.

Холоднее любого зимнего ветра.

Холоднее камня.

Холоднее морской воды.

И в тот миг я понял…

Смерть была не самым страшным, что мог предложить Дредхолд.

Я посмотрел в глубину коридора.

Там стоял Сальваторе.

Наполовину скрытый тенью, он мрачно смотрел в нашу сторону. Его руки неподвижно висели вдоль тела, кулаки были крепко сжаты, челюсти напряжены.

Он был похож на бурю, ожидающую разрешения разразиться.

Или на бурю, которую человеческая плоть уже едва сдерживала.

Я отвёл взгляд.

Я думал, что расстояние поможет.

Что молчание сможет остудить всё, что продолжало гореть между нами.

Но здесь молчание не исцеляло.

Оно гноилось.

И всё же сейчас мне нужно было думать о другом.

О вещах куда важнее.

Об Испытаниях.

О выживании.

Найти способ выбраться отсюда, прежде чем это место сожрёт всё, что ещё от нас осталось.

И под всем этим, под каждым вдохом, под каждым синяком, жила одна и та же мысль.

Я должен вернуться к Амаре.

Как-нибудь.

Любым способом.

Вернуться к её рукам.

К её голосу.

К её жизни.

Каждый день, который я переживал здесь, приближал меня к ней.

И неважно, хотел он идти рядом со мной или нет.

Той ночью мы сидели, прислонившись к противоположным стенам камеры. Наши спины касались одного и того же камня, но между нами лежала целая пропасть. Воздух был пропитан запахом пота, крови и чего-то ещё более кислого – безнадёжности. Такой, что просачивается в трещины костей и остаётся там навсегда.

Тишина тянулась так долго, что сама превратилась в звук.

Наконец её нарушил Сальваторе.

– Кто эти твои новые маленькие друзья?

Голос звучал тихо, но под ним скрывалось лезвие.

Я даже не посмотрел на него.

– Какая разница?

– Разница есть, – ответил он. – Потому что ты разговариваешь с ними. А не со мной.

Я поёрзал на холодном полу, протащив кандалы по каменной крошке и ещё немного увеличив расстояние между нами.

– Я просто давал нам обоим немного пространства, Сальваторе.

– Мне не нужно было пространство, – быстро сказал он. Слова вырвались так, будто слишком долго ждали возможности прозвучать. – Мне нужен мой лучший друг.

Он сглотнул, и голос надломился.

– Пожалуйста… не отворачивайся от меня. Не так, как отвернулись все остальные.

И это… что-то во мне сломало.

Я повернулся к нему.

На его лице лежала печать усталости, а в глазах застыло то отчаяние, которое всегда пряталось глубже гнева.

Несмотря ни на что…

Это всё ещё был Сальваторе.

Всё тот же мальчишка, который однажды заслонил меня собой от клинка.

Я выдохнул. Напряжение в груди немного отпустило, и я наконец смог заговорить.

– До тебя доходили эти слухи? – тихо спросил я. – Об Испытаниях Лордов Тени?

– Конечно, – ответил он. – Здесь только о них и говорят. Но всё это херня, Лазарус. Сказки для умирающих.

– А если это не сказки?

Он коротко, горько усмехнулся.

– Ты и правда в это веришь? Думаешь, существует какое-то тайное испытание, которое можно пройти, получить свободу и выйти отсюда неприкосновенным? Это ложь. Просто сказка, которую люди рассказывают сами себе, чтобы не сойти с ума.

Я нахмурился, но маленькое, упрямое пламя внутри меня не погасло.

– А если это правда? Если это наш единственный шанс выбраться отсюда?

– Наш шанс? – недоверчиво переспросил он, и его голос стал жёстче. – Посмотри вокруг. Это место не даёт второго шанса. Оно даёт только смерть. Или ничего. Забудь об этом.

Я посмотрел на него.

На цепи.

На грязь.

На стены, которые смыкались вокруг нас, словно стены гробницы.

Но огонь в моей груди только разгорался сильнее.

– Я не могу забыть, – сказал я. – Мы пережили войну. Пережили побои, предательство и это проклятое богами клеймение. Дело не только в побеге. Мне нужна правда. Кто-то отправил нас сюда. И я должен узнать кто.

Плечи Сальваторе опустились.

Его взгляд снова стал пустым, а тот слабый свет, что ещё теплился в глазах, снова поглотила тьма.

– Забудь об этих испытаниях, Лазарус, – прошептал он. – Мы отсюда не выберемся. Дредхолд не отпускает своих мертвецов.

– Нельзя так думать, – резко бросил я, и цепи между нами звякнули. – Какой у нас выбор? Сгнить здесь, пока камень нас не поглотит? Нет. Я лучше умру, сражаясь, чем медленно исчезну в этом месте.

Я подался вперёд, достаточно близко, чтобы увидеть пустоту в его глазах – призрак человека, которого я когда-то знал. Пульс грохотал у меня в горле, но голос оставался тихим и твёрдым.

– Скажи мне честно, Сальваторе.

Воздух между нами словно задрожал.

– Ты так и будешь сидеть здесь, позволяя этому месту сожрать тебя заживо? Или будешь сражаться рядом со мной?