Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)
Сначала камень подо мной казался цельным. Гладким. Нетронутым. Но чем сильнее тени давили на меня, тем яснее открывалась истина – слабое, едва заметное мерцание, тонкий шов, который могла увидеть только тьма.
Я положил ладонь на камень.
Под моим прикосновением плита запульсировала, словно живая плоть.
С глубоким, тяжёлым скрежетом она сдвинулась с места. Сверху пластами осыпалась пыль. Пол раскрылся, образовав широкую щель, из которой хлынул горячий воздух, похожий на дыхание чего-то пробуждающегося.
И там – в колыбели тьмы – свет факелов упал на него.
Цветок Ноктисс.
Его лепестки были черны, как сама ночь, а под их поверхностью пульсировали серебристые прожилки. Цветок светился изнутри – живой и непокорённый, и его сияние жгло тени, которые отпрянули от его присутствия.
Тени всколыхнулись, их голоса впивались мне в череп, словно крючья, протаскиваемые сквозь плоть.
– Ноктисс не должен коснуться тебя, Лазарус. Не открывай его. Не вдыхай его. Не позволяй ему коснуться твоей кожи. Иначе ты будешь уничтожен. Отдай его Амаре. Лепестки должна сорвать она. Сорви лишь несколько. Быстро завари их. Этого настоя будет достаточно. Заставьте его выпить. Или вылейте его на него. Неважно, как он попадёт на его кожу, – он лишит его силы.
Я дышал неглубоко, прерывисто. Руки дрожали, когда я поднял стеклянный колпак. Даже сквозь стекло цветок пульсировал – живой, разумный, дышащий в одном ритме с этой комнатой. Воздух вокруг него дрожал, густой от безмолвного ужаса.
И он был здесь не один.
Вокруг его постамента стояли десятки флаконов, их содержимое мерцало в свете факелов – масла, порошки и жидкости, запечатанные в хрустале и воске. Каждый из них едва заметно, ритмично пульсировал, словно в них были заключены чьи-то сердцебиения. Золотые6 черные и серебристые тона извивались за стеклом, пленённые и голодные. От этого зрелища меня затошнило.
– Что это? – выдохнул я, не в силах отвести взгляд.
Тени зашипели в ответ, их голоса были низкими и сочились отвращением.
– Вот что он делал со своими жертвами. Он заставлял их проглатывать цветок. Наблюдал, как они задыхаются. Наблюдал, как они растворяются – кожа, кости, душа. А затем разливал по флаконам то, что от них оставалось. Их гибель. Их агонию. Их крики, навеки запечатанные в стекле.
Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Горячая желчь подступила к горлу.
– Он сохранил их, – прошептал я. – Не как оружие. Не как инструменты. А как трофеи сотворённого им ужаса.
Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в груди.
– Амара, – позвал я, и мой голос прозвучал хрипло, опустошённо. – Я нашёл цветок.
Она отвернулась от полки, заставленной банками, и быстро подошла ко мне. Её глаза широко раскрылись, когда я поднял колпак к свету.
Внутри медленно раскрывался Ноктисс – его лепестки были черны, словно сама пустота, а по ним текло расплавленное серебро. Он двигался, будто был живым, то сворачиваясь, то снова распускаясь в ритме какого-то древнего, скрытого пульса. Свет, который он излучал, был призрачным – скорее отсутствием света, чем самим светом.
У Амары перехватило дыхание. На одно короткое мгновение восхищение словно смягчило следы побоев на её лице.
– Он… прекрасен, – прошептала она.
У меня сжалось в груди. Прекрасен. Да. И смертоносен. Та красота, перед которой хочется преклониться, прежде чем она уничтожит тебя.
– Мне нужно, чтобы ты приготовила из него настой, – сказал я, заставляя свой голос звучать ровно. – Крепкий чай – всего несколько лепестков. Этого будет достаточно.
– Я знаю, как это сделать, – быстро ответила она. Но затем её взгляд потемнел. – Только не здесь. Мне нужно приготовить его в моей комнате целительницы.
– Нет.
Это слово вырвалось из меня, словно треснувший камень.
– Слишком опасно переносить его. Северен может вернуться в любой момент.
Она заколебалась, а затем медленно подняла руку и указала наверх.
Я проследил за её взглядом.
Высоко над нами, наполовину скрытая бархатным балдахином, в потолке виднелась узкая шахта. Отверстие насквозь прорезало камень, его неровные края выдыхали холодный сквозняк, пахнущий гнилью и старыми благовониями.
Когда она заговорила, её голос дрогнул от ярости и стыда.
– Именно так он меня и поймал, – прошептала она. – Я следила за ним через это отверстие – из своей комнаты. После того как стражники увели тебя и Сальваторе, я вернулась. Я хотела найти Фолиант моего отца и освободить его. Поэтому я спустилась по этому проходу и спряталась в его покоях.
У неё сжалось горло, и взгляд опустился на каменный пол.
– Я думала, что если буду искать достаточно долго, то смогу его найти, – сказала она тихим, дрожащим голосом. – Но потом Северен нашёл меня. Он приковал меня к своей кровати. А когда я ослушалась его… когда попыталась сопротивляться… тогда он избил меня.
Её голос дрожал, но она не отвела взгляда. Несмотря на сбившееся дыхание, она смотрела мне прямо в глаза.
– Через этот проход, – сказала она, указывая наверх, – я смогу забраться обратно и закончить всё там, где это будет безопасно.
Тени зашевелились под моей кожей, извиваясь, словно змеи, пробудившиеся в глубокой яме. Я сжал кулаки так сильно, что вены потемнели, а спирали под моей плотью запылали от беспокойства.
– Я сказал нет, Амара, – хрипло произнёс я. – Это слишком опасно.
Она подошла ближе. Всё её тело дрожало, но подбородок оставался высоко поднятым.
– Лазарус, – сказала она, и в её голосе полыхал огонь. – Помоги мне подняться. Ты продолжишь искать, что ещё он здесь спрятал, а я приготовлю настой. Только так мы сможем покончить с ним.
Её уверенность пронзила меня, словно клинок. Я снова посмотрел на рваное отверстие над нами, на тьму, прилипшую к его краям, словно сам камень помнил, как она проходила здесь.
Наконец я тяжело, хрипло выдохнул. Положил руки ей на талию, удерживая её.
– Хорошо, – пробормотал я. – Но если хоть что-то случится… если я услышу твой крик…
– Ты придёшь, – тихо закончила она за меня. Её ладонь коснулась моей щеки – легко, мимолётно, хрупко, неся в себе тепло жизни посреди этого холодного места. – Я знаю.
Я один раз кивнул. Она прижала стеклянный колпак к груди обеими руками – осторожно, почти благоговейно. Мои ладони крепче сомкнулись на её талии. Её тело напряглось, но она не отпрянула. Она подняла подбородок, и на одно мгновение страх в её глазах уступил место вызову.
– Держи крепче, – прошептала она.
Я согнул колени, упираясь ногами в почерневший от крови камень, и поднял её вверх.
Она крепче прижала к себе стеклянный колпак, её горячее дыхание коснулось моей шеи. Рваный край её льняной одежды скользнул по моей руке – грубо, легко, по-настоящему. На одно мгновение я почувствовал, как её пульс бешено бьётся рядом с моим – лихорадочный и человеческий.
– Выше, – попросила она, её голос был неровным, но уверенным.
Я поднял её выше. Мои руки напряглись, мышцы натянулись до предела, а тело наполнилось жаром. Тени внутри меня зашевелились, шепча своё довольство – тихо, по-змеиному, коварно. Они наслаждались нашей близостью, каждым вдохом между нами, каждым случайным прикосновением её тела к моему, превращая их в тихое разрушение.
Амара потянулась вверх. Сверху посыпалась пыль – горькая, сухая, – оседая в её волосах и на моих плечах, словно пепел от сгоревшего жертвоприношения. Свет пламени озарил её лицо, когда она подтянулась к рваному краю прохода. На её лице одновременно читались страх и решимость. В это краткое мгновение она казалась неземной – существом, застывшим между смертным и божественным.
– Я быстро, – прошептала она.
И исчезла, целиком поглощённая чернотой наверху.
Наступившая тишина навалилась, словно погребальный саван. Даже факелы будто стали гореть слабее, их пламя съёжилось, словно в благоговении… или страхе.
Я снова повернулся к тайнику. Стоявшие внутри флаконы мерцали, серебро и золото извивались сквозь чёрную жидкость, словно змеи, запертые в стекле. Я отодвинул их в сторону, и моя рука коснулась чего-то кожаного и тяжёлого.
Я вытащил находку наружу.
Это был Фолиант.
Такого же размера и веса, как мой, переплетённый в чёрную кожу, пульсировавшую под моими пальцами. По моей ладони разлилось тепло – противоестественное, размеренное, словно он дышал. По обложке мерцали символы, глубоко и неровно выжженные, будто их оставило само пламя.
И тогда я увидел слова, выжженные так глубоко, что казалось, будто из них сочится сама тьма – Повелительница Теней
А ниже – Марианна Лориан.
У меня перехватило дыхание.
Мать Сальваторе.
Её Фолиант Теней.
Её темница.
Фолиант пульсировал у меня в ладони – слабым, сбивчивым сердцебиением, трепетавшим под кожаным переплётом. Воздух вокруг него стал холоднее, густым от тишины, которая казалась живой.
А затем раздался голос.
– Кто держит меня?
Он заполнил мой череп, хрупкий, дрожащий от вековых мучений. Это было не эхо – это был крик. Мольба.
– Лазарус, – ответил я. Мой голос звучал ровно, спокойно, хотя грудь словно выскребли до пустоты.
Пульс участился.
– Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну, – прошептала Марианна Лориан. Её голос был таким хрупким, что рассыпался у меня в голове, словно разбитое стекло. – Пожалуйста, Лазарус. Отдай её Сальваторе. Он освободит меня. Я хочу увидеть его, почувствовать его, услышать его. Меня отняли у него в тот миг, когда он родился. Меня лишили моего ребёнка. Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну.
Её слова впились в меня, словно когти. Но не жалостью. Не скорбью.
Яростью.
Я почувствовал, как она поднимается внутри меня.
Я вспомнил, с чего всё началось.
Тюрьма. Цепи. Испытания.
Всё это – из-за Сальваторе.
Амара тоже оказалась втянута в этот ад из-за него. Её схватили за то, что она помогла мне, избили, приковали в покоях Северена, заставили истекать кровью за грех, которого она никогда не совершала.
Ничего этого – ничего – не случилось бы, если бы Сальваторе не сделал то, что сделал.
Крики Орина и Риана до сих пор звучали у меня в голове.
Безжизненное тело моей матери.
Запястья Амары, покрытые синяками от кандалов.
Яма, разорвавшая меня на части.
Тени, выпотрошившие меня изнутри.
Всё это – из-за него.
И теперь Марианна хотела, чтобы я отдал её ему? Дал ему возможность прикоснуться к ней, узнать её? Воссоединиться с матерью, которую он никогда не помнил.
Нет.
Он её не заслуживал.
Он заслуживал гнить в той пустоте, в которой оставил меня.
Так же, как он отнял у меня всё, я отниму это у него.
Навсегда.
Я крепко сжал челюсти, прижимая Фолиант Марианны к груди. Кожаный переплёт слабо пульсировал, его едва ощутимое сердцебиение дрожало под моей ладонью. Изнутри доносился её голос – дрожащий, отчаянный, бесконечно умоляющий.
– Лазарус, пожалуйста…
– Нет, – прошептал я. – Он никогда не получит тебя. Никогда не узнает тебя. Он навсегда останется без тебя, так же, как из-за него я навсегда лишился своей матери.
Тени довольно зашипели, их смех растекался по моей крови, словно чёрное пламя.
Я отвернулся, и её крики постепенно превратились в призрак у меня в голове, но моё решение осталось неизменным.
Сальваторе никогда не получит этого шанса.
– Лазарус!
Голос Амары разнёсся по комнате. Я резко поднял голову.
Она появилась у края прохода в потолке, босая, цепляясь пальцами ног за рваный камень, пока медленно спускалась вниз. Пыль осыпалась ей в волосы. Тусклый свет факелов освещал её дрожащие руки, разорванную одежду и сосуд, который она прижимала к груди.
– Поймай меня, – прошептала она.
Я положил Фолиант на каменную плиту и встал прямо под ней, поднимая руки.
Воздух свистнул между нами, когда она сорвалась вниз. Я легко её поймал. Тело Амары столкнулось с моим, и с её губ сорвался прерывистый вздох. Её босые ступни скользнули по моим ногам, прежде чем она прижалась ко мне, дрожа, а её тёплое дыхание коснулось моей шеи. На одно короткое мгновение я крепко сжал её в объятиях, словно сама тьма могла снова протянуть к ней руки и отнять её у меня.
Она подняла на меня лицо – перепачканное пеплом и потом, с яркими, лихорадочно блестящими глазами. Она крепче прижала к себе сосуд, сглотнула и прошептала:
– Настой готов.
Я осторожно поставил её на ноги, хотя мои руки задержались на ней дольше, чем следовало. Затем, взяв сосуд, поставил его рядом с каменной плитой. Тени под моей кожей беспокойно зашевелились.
Я потянулся за Фолиантом Марианны. Его кожаный переплёт всё ещё слабо пульсировал – медленным ритмом угасающего сердца.
– Возьми, – сказал я, вкладывая его ей в руки.
Амара опустила взгляд. Замешательство на её лице сменилось тревогой, когда тепло Фолианта просочилось сквозь её ладони. Она смотрела на чёрную кожу переплёта, на сигилы, которые, казалось, двигались и дышали под его поверхностью.
Её голос прозвучал тихо, почти недоверчиво.
– Лазарус… это Фолиант Теней.
Я ничего не ответил.
Её глаза широко раскрылись, страх и изумление переплелись в них.
– Чей он? – спросила она, и дыхание у неё перехватило. – Как ты его нашёл?
Её пальцы дрожали, когда она провела ими по краю обложки.
Она снова подняла на меня взгляд – широко распахнутый, растерянный.
– Лазарус… чей это Фолиант? Как ты его нашёл?
Я встретил её взгляд. Мой голос прозвучал тихо, а правда оказалась тяжелее железа.
– Он принадлежит матери Сальваторе, – сказал я. – Марианне Лориан.
Она побледнела. Потрясение опустошило её голос.
– Я даже не знала… что его мать была Повелительницей Теней.
– Была, – ответил я. – Но сейчас мне нужно, чтобы ты забрала его и ушла отсюда как можно дальше. Спрячь его там, где никто и никогда не сможет его найти.
Мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, – грубо, почти отчаянно. Она едва заметно вздрогнула, но Фолиант из рук не выпустила.
Её губы приоткрылись. Я вновь увидел это знакомое колебание, пробежавшее по её лицу. Она разрывалась между желанием довериться мне и инстинктом сопротивляться. Когда она наконец заговорила, её голос дрогнул.
– Лазарус…
Я сделал шаг вперёд. Поднял руки и бережно обхватил её лицо ладонями, большим пальцем стирая пыль с её щеки.
– Больше ни слова, – прошептал я, и дыхание дрожало. – Просто пообещай мне. Пообещай, что уйдёшь сейчас, пока ещё можешь.
Её глаза заблестели в свете факелов, губы дрожали, не желая соглашаться.
Прежде чем она успела ответить, я притянул её к себе и поцеловал – жадно, отчаянно, ощущая вкус пота, пыли и теней, которые уже никогда меня не отпустят.
Этот поцелуй был грубым. Тяжёлым. Собственническим. Поцелуем, рождённым яростью и прощанием, невыносимой потребностью почувствовать её живой рядом с собой ещё хотя бы один последний раз. Её губы дрогнули, а затем смягчились, отвечая моим. Её вкус обрушился на меня, словно пламя, – соль, кровь, дыхание, жизнь.
Тени внутри меня извивались, довольно мурлыча от экстаза. Татуировки вспыхнули под моей кожей, жар побежал по рукам, словно само её прикосновение питало их… питало меня. Каждое движение её губ утягивало меня всё глубже – в голод, во что-то гораздо более тёмное, чем желание.
Её руки сжали мои предплечья. Её дыхание сорвалось мне в губы – звук, застывший где-то между покорностью и страхом. Её вкус становился всё сильнее, одурманивая, словно вино.
Тени зашептали у меня в голове, сливаясь в лихорадочный хор.
– Ещё. Возьми ещё.
Её губы ещё на мгновение задержались на моих, сохраняя вкус соли и дыма. Когда она отстранилась, её слёзы вспыхнули в свете факелов, оставляя влажные дорожки на лице.
Она не оглянулась, когда повернулась и ушла, крепко прижимая к груди Фолиант Марианны.
– Иди, – прошептал я ей вслед, хотя горло сдавило так, что было трудно говорить.
Звук её шагов постепенно стих в коридоре, поглощённый бесконечной тьмой Дредхолда.
Я простоял там ещё несколько мгновений, ощущая её вкус на своих губах, пока тени внутри меня довольно извивались. Затем я повернулся к столу. Сосуд стоял, плотно укутанный тканью, а над его краем вился пар.
Я взял его обеими руками.
– Сегодня всему придёт конец, – пробормотал я, и мой голос хрипло отозвался от каменных стен.
Тени согласно зашипели – тихо, жадно, с голодным нетерпением.
Я вышел из покоев Северена и ступил в тёмный коридор.
Факелы вдоль стен горели тускло, их пламя было тонким, словно даже огонь отпрянул от того, что я нёс. Воздух был тяжёлым от дыма и кислого запаха старых благовоний. Мои шаги шаркали по каменному полу, и каждый отдавался эхом по всему проходу.
Сосуд прижимался к моему боку, тёплый даже сквозь ткань. Жар настоя всё ещё жил внутри него.
Впереди ждал большой зал.
И Северен.
Если Сальваторе выполнил свою часть… если он освободил пленников… значит, до конца этой ночи мы встретимся там.
Я молился, хотя сами слова казались чужими у меня во рту.
Молился богам, которые уже давно отвернулись от этого места.
Молился, чтобы Сальваторе справился.
Потому что если нет, крики невинных будут преследовать эти каменные стены до самого конца времён.
ГЛАВА 24
САЛЬВАТОРЕ
Я никогда не понимал, что значит гореть, пока тени не поселились внутри меня.
Стать Повелителем Теней было не даром. Это было одержимостью.
Они не жили рядом с тобой – они жили внутри тебя.
Они оплетали кости, устраивали гнёзда в костном мозге и шептали из пустот твоей груди. Они дышали, когда дышал ты. Они испытывали голод, когда тебя поглощала ярость.
Теперь я чувствовал их – извивающихся под моей кожей, ожидающих, когда их накормят.
Чёрные спирали просачивались из моих рук, извиваясь по коже, словно живая тушь. Они поглощали то, что я им предлагал, – не кровь, не плоть, а нечто куда более глубокое: страх, агонию, отчаяние. Их насыщала чужая боль. Их поддерживало человеческое падение.
И я уже дал им богатый пир.
Лазарус поцеловал Амару у меня на глазах. Я видел, как она прижималась к нему, как её губы прильнули к его губам, будто без него наступит конец света. Он обещал защищать её, словно ещё не успел украсть всё, что должно было принадлежать мне.
Он всегда был избранным.
Любимцем.
У него была преданность. У него было восхищение. У него была Амара.
А я… я отдал ему всё. Свою веру. Свою дружбу. Свою любовь.
И всё равно он выбрал её.
Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на неё.
Он никогда не увидит меня.
Тени почувствовали мою ярость. Они туже обвились вокруг меня, шепча, словно шёлк, скользящий по сознанию.
– Накорми нас. Дай нам вкусить то, что он заставил тебя почувствовать.
Лазарус сказал мне освободить пленников.
Вместо этого я дал теням то, о чём они просили.
Я шёл вдоль камер и слушал – их плач, их мольбы, их страх. Воздух был пропитан этим. Он полз по моей коже. Я одну за другой открывал двери камер и наблюдал, как в их глазах расцветает ужас, когда они видели меня.
Я не убивал их быстро.
Тени пили их отчаяние, а их крики разносились по коридорам, словно музыка.
Каждый вопль, каждая дрожь, каждый удар сердца, потраченный на мольбы о пощаде, подпитывал пламя внутри меня. И чем сильнее становилась их агония, тем глубже шевелились тени, всё крепче связывая себя со мной. Моя плоть горела от их восторга.
Когда всё закончилось, воздух пропитался запахом пота, железа и смерти.
Камни впитали их кровь. Пламя факелов потускнело перед лицом этой жестокости.
Я не освободил их.
Я освободил себя.
Потому что милосердие было ложью. Оно никогда никого не спасало. И меньше всего – меня.
Теперь я шёл по коридорам Дредхолда, а стены были покрыты кровью и тенями. Шёпот ползал под моей кожей – тихий, интимный, собственнический. Они говорили со мной, как любовники, обещая силу в обмен на преданность.
Впереди меня ждал тронный зал Северена.
Но прежде чем мы с Лазарусом вырвем трон из его рук, прежде чем вспыхнет последнее пламя и прозвучит последний вздох, я заставлю его ответить на один вопрос.
Где Фолиант моей матери?
Потому что я знал – он существует.
Я чувствовал её здесь – её голос, непреклонный, прорывающийся сквозь тьму. Она звала меня так же, как когда-то взывала к богам, которые так и не пришли.
Северен заточил её так же, как заточил остальных.
Но я освобожу её.
И когда это случится, я заставлю Лазаруса смотреть.
Смотреть, как я открою её темницу.
Смотреть, как я освобожу её голос.
А может быть, вместо этого я заточу его самого – позволю теням вкусить его чистоту, позволю им петь под его крики.
Потому что я больше не собирался быть сломленным.
Я больше не собирался преклонять колени.
Теперь меня увенчали тени.
Они шептали в моей крови.
Они жаждали меня. Они любили меня.
И я отдам им всё.
И если Лазарус не захотел подарить мне свою любовь, тогда он научится меня бояться.
Последний пленник царапал камни, пока я тащил его сквозь тьму. Его пальцы оставляли кровавые полосы на полу, а голос срывался на той самой молитве, которую я слышал уже слишком много раз.
– Пожалуйста… пожалуйста…
Тени внутри меня зашевелились – беспокойные, голодные. Я не призывал их. Они уже проснулись, шепча в моей крови, извиваясь в моих венах.
Когда его мольбы сменились рыданиями, я накормил их.
Тени пили.
Их голод прожигал меня насквозь, проходя через каждую рану, которую Северен когда-либо вырезал в моей душе. Кожу закололо. Метки под ней ожили – чёрные линии запульсировали, вспыхивая с каждым ударом сердца. Мужчина содрогался у моих ног, а его агония текла сквозь меня, словно огонь, заполняя пустоту внутри, пока мне почти не показалось, что я могу ощутить её вкус.
Когда он наконец затих, наступившая тишина не была милосердием.
Она была насыщением.
Я оставил его тело во тьме. Камни под моими ногами были скользкими, а воздух густо пропитался запахом железа.
Я направился к сердцу Дредхолда.
К тронному залу.
Когда я подошёл, Лазарус уже стоял перед дверями в покои Северена. Свет факелов падал на его лицо, напряжённое от решимости, а в его глазах всё ещё жила надежда найти искупление, которого больше не существовало. Он прижимал к груди сосуд с Ноктиссом, завёрнутый в несколько слоёв тёмной ткани, надёжно удерживавшей его испарения.
– Ты освободил их? – спросил он, и в его голосе всё ещё звучала надежда, которую давно следовало похоронить.
Я встретил его взгляд. В уголке моих губ медленно появилась улыбка.
– Да.
Он не спросил, как именно.
Лишь один раз кивнул, удовлетворённый ответом, и снова повернулся к дверям. Вместе мы толкнули их.
Петли пронзительно заскрипели.
Изнутри хлынул тяжёлый, прогорклый жар. Воздух был густым от благовоний, пота и мускусного запаха распутства, въевшегося в каждый вдох. По стенам извивались тени, двигаясь в такт сцене, раскинувшейся перед троном.
Сегодня это был уже не тронный зал.
Это был алтарь порока.
Обсидиановые ступени были заставлены масляными лампами, их пламя дрожало, пока струйки масла стекали вниз, словно бледная кровь. Сам трон возвышался над залом – чёрный, зазубренный, настоящий памятник пороку. Но Северен не сидел на нём.
Он развалился перед ним.
Под ним, переплетаясь друг с другом, лежали женские тела, распростёртые на холодном камне, словно отброшенные жертвенные дары. Их глаза были стеклянными, расфокусированными, кожа блестела от пота и крови. Руки Северена лениво скользили по ним, присваивая, играя, оскверняя.
Они извивались под ним, издавая полубессознательные стоны; одни были закованы в цепи, другие – свободны, но слишком обессилены, чтобы бежать. Их тела покрывали синяки и следы от плетей, поблёскивавшие в свете ламп, словно масляная плёнка. Одну женщину он грубо прижал к камню, и её рот раскрылся в звуке, который не был ни наслаждением, ни болью, а чем-то между ними – чем-то безвозвратно сломленным. Другая вцепилась ему в плечи, ногтями раздирая его спину до крови, пока его бёдра двигались всё жёстче.
А Северен…
Он был пьян этим.
Запрокинув голову, с приоткрытыми губами, из которых вырывались хриплые стоны, с затуманенным взглядом, словно зависший между жизнью и смертью, потерявшийся в экстазе. Тени густо и чувственно обвивались вокруг него, жадно впитывая каждый крик, каждую дрожь плоти. Они пили всё это – агонию, похоть, покорность, – насыщаясь до тех пор, пока сами не начинали светиться, пульсируя в одном ритме с телами, которые всё ещё содрогались под ним.
Воздух был пропитан запахом благовоний, железа, пота и гнили.
И внутри меня что-то шевельнулось.
Мои собственные тени.
Они гудели – тихо, жадно, голодно, – отдаваясь вибрацией в моих венах, словно второе сердце. Их шёпот скользил по моему сознанию.
– Вот она – сила. Вот она – вечность. Правь не через милосердие, а через наслаждение. Через боль. Через желание. Через контроль. Вот тем, кем ты можешь стать.
Я ощущал этот вкус на языке – не вина, а чего-то более сладкого. Более порочного. Я смотрел на Северена и видел, кем он стал, – человеком, пожранным тем самым, что сделало его бессмертным. И я понимал его.
Я думал о Лазарусе. О его руках на Амаре. О её дыхании на его губах. О том, как она дрожала рядом с ним, а не со мной. Он получил её губы. Её преданность. Её свет.
А у меня…
У меня было это.
Тени ещё крепче обвились вокруг меня, их голоса слились в лихорадочный напев.
– Теперь у тебя впереди вся вечность, Сальваторе. Чтобы стать кем угодно. Королём. Богом. Чудовищем.
И, боги, простите меня…
Я хотел этого.
И тут голос Лазаруса разбил это мгновение.
– Северен.
Это имя хлестнуло по залу, словно удар кнута.
Северен замер на полудвижении, его дыхание сорвалось в хриплое шипение. Медленно он повернулся. Его голова поднялась, выныривая из теней, а глаза поймали отблески огня.
На одно мгновение на его лице промелькнуло недоверие – вспышка чего-то почти человеческого. Затем его взгляд опустился на наши руки. На чёрные спирали, извивавшиеся под нашей кожей и светившиеся в свете факелов.
Двое выживших.
Два Повелителя Теней.
– Нет… – выдохнул он, и этот звук оборвался, переходя в смех. – Нет… невозможно. – Его взгляд снова скользнул по нашим рукам, по чёрным спиралям на нашей коже, свет которых пульсировал с каждым вдохом. – Тени приняли вас? Обоих? – Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, и этот смех уже граничил с безумием. – Они принимают не каждого. Они пожирают недостойных, выплёвывают слабых. И всё же вы двое… – Он медленно поднялся, а тени вокруг него расползались, словно дым от погребального костра. Улыбка растянулась на его лице, острая, как осколки разбитого стекла. – Вы выжили. Вы возвысились. Мои сыновья тени.
– Не смей нас так называть, – прорычал Лазарус. С каждым словом его татуировки вспыхивали всё ярче, а метки под кожей жили собственной жизнью.
Северен чуть склонил голову набок. Его глаза пылали, словно угли, а тьма вокруг него сгущалась и сворачивалась, будто подчинялась только ему одному.
– Тогда скажите, кем вы себя считаете, – произнёс он мягким, ядовитым голосом. – Вы прошли последнее испытание. Позволили им выпотрошить вас, содрать с вас всё до последнего, пожрать то, что делало вас людьми. Теперь вы такие же, как я. Вы принадлежите мне.
– Нет, – прорычал Лазарус, шагнув вперёд. Его голос дрожал от ярости. – Теперь мы знаем правду. Это место… эта Яма… никогда не была создана для того, чтобы держать пленников. Ты построил её, чтобы питаться самому. Каждое испытание. Каждая капля крови. Каждый крик. Каждая душа, сгнившая здесь, – всё это было для тебя.
На краткое мгновение улыбка Северена дрогнула, а его уверенность дала трещину, словно старый камень.
Лазарус продолжил, и его голос обжигал, словно огонь железо.
– Ты питался их болью, их ужасом. Поэтому отсюда никто не выходит живым. Эта крепость – не тюрьма. Это пиршественный зал, храм твоего голода. И женщин, которых ты здесь держишь, ты используешь не ради удовольствия – они нужны, чтобы питать тени через похоть и страдание. Теперь мы знаем, кто ты на самом деле. Ты никогда не был тюремщиком, Северен. Ты паразит.
Глаза Северена сузились. Его улыбка вновь появилась – жестокая, холодная, выверенная. Тени вокруг него сгустились, словно были готовы ударить.
Тогда вперёд шагнул я. Мои собственные тени зашевелились в венах, отвечая его тьме своей.
– А я знаю, что ты сделал со мной.
Его взгляд метнулся ко мне. На кратчайшее мгновение его улыбка дрогнула, а затем снова искривилась – теперь уже тоньше и острее.
– Ты убил моего отца, – сказал я. Мой голос разбился о каменные стены, вернувшись ко мне эхом, похожим на проклятие. – Ты убил его, потому что хотел уничтожить меня. Задолго до того, как поднял клинок, ты влил в него свой яд, заставил ненавидеть меня, избивать меня, проклинать само моё существование… из-за неё. Из-за моей матери.
Лицо Северена застыло. В глубине его глаз промелькнула тень.
– Она никогда не выбирала тебя, – выплюнул я. – Она выбрала его. И за это ты заставил страдать меня. Каждая плеть. Каждая рана. Каждый кошмар. Всё это создал ты. Ты хотел, чтобы я сломался, истёк кровью, стал тем, кем ты хотел меня видеть. Ты хотел питаться моим несчастьем, пока от меня ничего не останется.
Я почувствовал, как татуировки под моей кожей вспыхнули, оживая и извиваясь, насыщаясь моей яростью.
– Но ты потерпел неудачу. Ты сам создал это чудовище. И теперь оно пришло за тобой.
Губы Северена растянулись в улыбке, которая так и не коснулась его глаз.
– Марианна была любовью всей моей жизни.
– И всё же ты заточил её, – сказал я, и мой голос пульсировал жаром и ненавистью.
Тогда он рассмеялся – сухим, надломленным смехом, который не должен был принадлежать ничему живому.
– Она выбрала твоего отца, лорда Лориана. Я не смог этого вынести. Она могла править рядом со мной, могла стать моей королевой – Повелительницей Теней рядом со своим королём. Но она выбрала слабость. Она выбрала его. Поэтому да, – сказал он, и его зубы сверкнули в свете факелов, – я покончил с ней.
Тени внутри меня зашипели и отпрянули, а затем снова ринулись вперёд, питаясь яростью, пылавшей во мне. Я сжал кулаки, и мои вены вспыхнули чёрным.
– Где она? – взревел я. – Куда ты спрятал её Фолиант?
Северен чуть склонил голову набок и жестоко пожал плечами.
– Ты никогда этого не узнаешь, – тихо произнёс он, и его улыбка стала ещё шире.
Лазарус подошёл ближе. Его голос звучал тихо, но гулко.
– Нам сказали, что ты уничтожил каждого Повелителя и каждую Повелительницу Теней, живших до нас. Ты заточил их в собственных Фолиантах, где их души кричат между страницами бесконечной тьмы. Ты не хотел ни соперников, ни равных. Ты пожрал их всех, чтобы осталось только твоё имя.
Его слова тяжело повисли между нами, раскаляя сам воздух.
– Ты задумал уничтожить нас ещё в тот миг, когда мы родились, – продолжил Лазарус. Его голос оставался ровным, почти благоговейным. – Ты боялся нашей силы – этих родословных, которых никогда не должно было существовать. Именно поэтому ты привёл нас сюда. Ты вплетал свой голос в наши сны ещё до того, как мы научились говорить. Ты посеял в нас сомнения. Ты сломал нас. Ты заставил нас поверить, что мы слабы, что мы ничтожны. Что боль – это всё, чего мы заслуживаем.
