Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)
Мой голос сорвался, когда я вслух прочитал последнюю строку.
Я не был мастером. Я едва понимал, во что превратился.
Но я не мог позволить ей навеки остаться в земле.
Факел рядом со мной задрожал, его пламя склонилось почти к самому древку, словно боялось быть свидетелем происходящего.
Эти слова врезались в меня – прекрасные и чудовищные, обещание, завёрнутое в мучение.
И пока тени шептали: ты ещё не готов, моё сердце сквозь стиснутые зубы отвечало: однажды буду.
Амара неподвижно лежала рядом со мной. Её лицо было бледным под холодным взглядом луны, а губы слегка приоткрыты, словно ждали моего дыхания. Воздух вокруг неё уже терял своё тепло.
Я мог вернуть её. Фолиант показал мне как. Девять месяцев питать тени – любовью, агонией, страданием – отдавая всё в безупречной мере. Мать на первых месяцах беременности. Душа, ожидающая нового вместилища.
Это было возможно.
Но не пока Сальваторе был жив.
Если Сальваторе узнает, что я собираюсь сделать, он будет преследовать её через каждое чрево, через каждую жизнь, пока от неё не останется ничего.
Я отрезал кинжалом прядь её волос и прижал её к сердцу.
– Прости меня, – прошептал я. – Я сохраню её, пока не стану достаточно сильным, чтобы вернуть тебя домой… пока не смогу защитить то, что однажды не сумел спасти.
Затем я положил Фолиант Теней её отца рядом с её телом и прижал его к её груди.
– Он будет оберегать тебя, – сказал я. – Пока я не вернусь.
Я засыпал её землёй, горсть за горстью. Почва была прохладной и тяжёлой, липла к моим пальцам, заполняя тишину между каждым вдохом. Когда от неё больше ничего не осталось видно, я прижал ладонь к могиле и рухнул на землю. Моё горло саднило от горя, слишком огромного, чтобы его можно было вынести. Серебряные слёзы струились по моему лицу, прожигая дорожки на коже. Я прижался лбом к земле, широко раскинув окровавленные руки, словно ещё мог дотянуться до неё сквозь толщу почвы.
– Любовь моя, – прохрипел я, и голос вырывался из самой глубины моего существа. – Однажды… когда силы больше не будут меня подводить, когда от тела Сальваторе останутся лишь руины, когда каждая тень склонится перед моей волей… я верну тебя. Ты моя. Только моя. Я не прикоснусь ни к одной другой женщине. Я останусь один до того дня, когда ты вернёшься.
Я заставил себя подняться. Каждая мышца дрожала, каждый вдох обжигал грудь огнём. Казалось, из моего тела вырезали всё, кроме ярости. Только ярость удерживала меня на ногах – ярость и обещание, горевшее жарче проклятий, ползущих по моим венам.
Я поднял лицо к бескрайней тьме.
– Однажды, – поклялся я, и мой голос дрожал, но был твёрдым, как железо, – я запру Сальваторе в его собственном Фолианте Теней. Я свяжу его так же, как мы связали Северена. Я заточу его во тьме, пока от его имени не останется лишь эхо. Каждый крик, каждую каплю боли, которую он мне причинил, я верну ему десятикратно. Он заплатит за мою мать. За Амару. За всех, кого он вырезал. Он захлебнётся в собственной тьме.
В ответ была лишь тишина.
А затем раздался смех.
Сначала тихий, он выползал из самых дальних уголков рощи, а затем всё нарастал, пока не заполнил мою грудь, мой череп, мои вены. Тени заскользили сквозь меня, их шёпот накладывался друг на друга, насмешливый —
Нет. Ты никогда не уничтожишь его. Ты никогда не сотрёшь его. Вместе вы с Сальваторе создадите нечто более великое, чем Северен когда-либо мог вообразить.
Их голоса сомкнулись вокруг моего горла, словно цепи.
Вы связаны. Вы прокляты. Ты не свободен от него – и никогда не будешь.
Следом пришло эхо Северена, его смех, сочившийся со страниц его Фолианта.
Восстанете вместе. Падёте вместе. Умрёте вместе.
Я отшатнулся от могилы. К горлу подкатила желчь, слёзы всё ещё жгли мои щёки. Я снова и снова клялся, что докажу им обратное, что вырву Сальваторе из своей жизни и похороню его так глубоко, что даже тени не смогут до него добраться.
Но когда я, пошатываясь, ушёл в ночь, их смех последовал за мной.
И где-то глубоко внутри меня, там, где всё ещё жило проклятие, я боялся, что они могут оказаться правы.
ГЛАВА 26
ЛАЗАРУС
Даже спустя пятьдесят лет море всё ещё смердело кровью.
Соль въедалась в шрамы, иссекавшие мою плоть, а ветер с Ассирийского моря отдавал железом и воспоминаниями. Прошло полвека с тех пор, как я выбрался из Дредхолда – сломленный, отмеченный, увенчанный тьмой. Полвека с тех пор, как мы с Сальваторе залили этот мир кровью, пока даже боги не отвернули от него свои лица.
И ради чего?
Когда-то Угарит был жемчужиной побережья, его известняковые стены сияли под солнцем, словно кость. Гавань была полна кораблей с Кипра и из Сидона; кедр, медь и вино заполняли его склады. На рассвете жрецы воскуряли благовония, и запах масла и дыма горящего ячменя плыл над морем.
Теперь это был труп города, цепляющийся за прибрежные скалы, – город призраков.
Сначала пришли морские налётчики – люди моря под чёрными парусами. Их корабли были покрыты смолой и солью. На рассвете они ворвались в гавань, рубили швартовы, поджигали амбары, тащили женщин и бронзу на свои суда ещё до того, как на сторожевых башнях успевали зажечь сигнальные огни. Маяки вспыхивали вдоль мыса, но ни один бог не откликался. Они никогда не откликались.
Потом пришёл голод.
Ячменные поля превратились в пыль; оливковые рощи, когда-то такие густые, что в полдень могли укрыть человека от солнца, стояли серыми и ломкими. Цистерны пересохли, а вода в колодцах стала солёной. Рыба всплывала брюхом вверх у самого берега, её серебристая чешуя сверкала, словно монеты, рассыпанные перед богом, который давно перестал слушать.
Амбары захватили крысы, детей – лихорадка. Материнские песни смолкли, сменившись хриплыми молитвами, которые затихали прежде, чем достигали небес.
Угарит – когда-то блистательный, когда-то внушавший страх – умирал.
И я, Лазарус, Лорд Тени Угарита, не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как он угасает.
Камни вдоль прибрежных скал были покрыты солью и более старыми пятнами – кровью, давно почерневшей после прошлых набегов. Ни один прилив так и не смог смыть её. Западный ветер выл в разбитых воротах, принося запах гнили и железа, низкий гул скорби. Он бродил по улицам, словно призрак, шепча среди кедровых балок и разбитых идолов.
Иногда, когда ветер проносился сквозь гавань, мне всё ещё слышался её голос – смех Амары, такой же тихий, как шелест тростника у речных берегов нашего детства. Но этот звук умирал прежде, чем я успевал вдохнуть его.
Когда-то я сажал молодые оливы рядом с матерью.
Теперь я ходил среди их костей.
Когда наступала ночь, тени под моей кожей начинали шевелиться. Они помнили Дредхолд, цепи, кричащий камень. Они шептали о том, что ещё должно произойти, о долгах, которые ещё не были уплачены. Иногда мне казалось, что они произносят название города. Иногда – что моё собственное имя.
Угарит дышал медленно, с надрывом, а ветер поднимался и стихал, словно дыхание умирающего.
Возможно, я слышал вовсе не дыхание города.
Возможно, это было моё собственное.
Мой дом стоял на краю города, туда не долетали ни крики рынка, ни храмовые песнопения, вдали от последних угасающих искр цивилизации. Дорогу, что когда-то вела сюда, давно поглотили колючие заросли и песок. Ни один торговец не осмеливался идти этим путём; ни один паломник не искал его конца. Те немногие, кто подходил слишком близко, привлечённые отблеском морского света на камнях, обращались в бегство, едва замечали дверь, покрытую непонятными рунами, и тени, извивавшиеся у моих ног.
Это было ничем не примечательное жилище – такое, какое мог построить человек, забывший, как жить среди других.
Камень, ветер и звук волн, разбивающихся о скалы внизу, – ничего больше.
Внутри – соломенная постель, иссечённый временем стол, единственный стул, почерневшая урна. Очаг давно остыл. Тепло мне было ни к чему.
Единственным источником тепла в этом доме был Фолиант.
Он лежал прикованный цепями к очагу, словно зверь, отказывающийся умирать. Железные оковы дрожали всякий раз, когда он пробуждался, а вырезанные на них руны пульсировали во тьме. Кожаный переплёт, сшитый из тени, бился медленным, яростным ритмом, будто под ним всё ещё жило сердце. Иногда он кричал – звук был похож на разрывающееся железо, пока тени бились о цепи, раскаляя металл докрасна. Затем вновь наступала тишина. Лишь его тяжёлое дыхание, если это вообще можно было назвать дыханием.
Сальваторе всегда хотел слишком многого. Одной лишь тьмы ему никогда не было достаточно. Он жаждал господства – над временем, над смертью, над каждой тенью, что ступала по этой земле.
Этот Фолиант был его творением, его величайшим детищем, связанным его собственной кровью и алчностью. Через него он стремился повелевать самими тенями, уничтожить границу между живыми и утраченными.
Когда его жажда начала пожирать всё вокруг, я попытался остановить его. Но проклятие Северена уже осквернило заклинание. Связывание обернулось против нас обоих.
И тогда я сделал единственное, что мне оставалось.
Я завладел Фолиантом – самым сердцем его силы – и обратил его против него самого.
С помощью его слов я создал для него темницу – стены, покрытые теневыми рунами, камень, запечатанный кровью, и камеру, сквозь которую не могли проникнуть ни свет, ни само время.
Туда я и заточил его – его тело, его голос, его безграничную алчность, – заперев под тяжестью его собственного творения.
Фолиант остался у меня.
Связанный его кровью, пульсирующий остатками его воли.
Напоминание о том, кем он когда-то был… и о том, что сделал я.
Это было правосудие.
А может быть, милосердие.
Иногда я уже не видел между ними разницы.
Каждое утро я заваривал чашку чая из горького корня и выходил к краю утёса. Ассирийское море грызло камень, с каждой волной стачивая его всё тоньше. Ветер пронзал мои одежды, соль обжигала горло. Я смотрел, как прилив пожирает берег, и думал о том, что я похоронил… о том, что всё ещё дышало под полом моего дома.
Я стоял там, пока чашка не пустела, пока ветер не уносил моё дыхание, и снова задавал себе один и тот же вопрос, преследовавший меня уже пятьдесят лет.
Почему я всё ещё здесь?
Когда-то я верил, что сила способна дать ответ на любой вопрос, что я сумею подчинить себе тьму, не позволив ей подчинить себя.
Именно эта вера провела меня через войну и проклятие, через ночи, когда стены Дредхолда истекали тенью. Но Угарит всё равно умирал. Его народ угасал. Город гнил изнутри, сколько бы самого себя я ни отдавал ему.
Теперь моими единственными спутниками были тени.
Они не прощали.
Они не забывали.
Они скользили по самому краю моего зрения, растекаясь по моей коже, словно масло, и шептали у самого уха голосами, тонкими, как тростниковые свирели.
– Накорми нас, – шептали они. – Мы голодны. Разорви этот мир. Выпусти нас.
Их слова впивались мне в череп, словно черви в зерно, – неумолимые, грызущие, живые.
И всё же я сопротивлялся.
Самообладание было единственным, что удерживало меня тем, кем я когда-то был, последней нитью, не позволявшей мне стать им… стать Сальваторе.
Он сдался. Он позволил ненависти выжечь себя изнутри, пока в нём не осталось ничего, кроме жажды.
Я не мог.
Где-то глубоко внутри меня всё ещё тлела крошечная искра милосердия, хотя её пламя едва теплилось.
Прошло пятьдесят лет с той войны, что навеки связала нас, с тех пор как проклятия Северена высекли наши судьбы в самом камне этого города. Пятьдесят лет, а его тень всё ещё цеплялась за меня, как и сам Угарит, отказываясь умирать.
Я сидел на своём табурете перед узкой прорезью в стене, служившей окном. Сквозь неё со свистом проникал морской ветер, пропитанный солью и запахом тления. Тени беспрестанно извивались вокруг меня и шептались, их голоса сливались с далёким рокотом волн.
Покой уже никогда не придёт.
Тишина уже никогда не вернётся.
Когда пришли незнакомцы, я почувствовал их задолго до того, как их сандалии коснулись моего порога.
Воздух изменился, став тяжёлым и напряжённым, словно само море затаило дыхание.
Я не поднялся.
Немногие осмеливались заходить так далеко по прибрежным скалам.
Но когда в кедровую дверь постучали – три быстрых, нерешительных, но вполне реальных удара, – я замер. Тени вокруг меня всколыхнулись, словно дым, подхваченный ветром.
Кто мог искать меня здесь?
Я поднялся на ноги. Бронзовая щеколда была холодной под моими пальцами, шероховатой от соли. Когда я потянул дверь на себя, она тяжело застонала под грузом прожитых лет.
На пороге стоял капитан Лиор. Его отполированный доспех потускнел от дорожной пыли, а в осанке читалась усталость после долгого подъёма к моему дому на утёсе. Позади него стояли две фигуры в тёмно-зелёных плащах с низко надвинутыми капюшонами.
Я узнал их ещё до того, как они заговорили.
Я молча отступил в сторону.
Король и королева вошли без лишних церемоний, их плащи тихо прошелестели по каменному полу. Королева первой откинула капюшон. Её когда-то сияющие волосы, подобные золотой реке, теперь были тронуты серебром. Губы были плотно сжаты, побледневшее лицо осунулось, а глаза потемнели от страха. Её одежды хранили запах морской соли и масла – отголосок умирающего города внизу.
Следом вошёл король Сайрус. Он двигался тяжелее, чем я его помнил. Его плечи поникли под невидимой тяжестью. На голове больше не было короны. Морщины в уголках глаз стали глубокими, а кожа приобрела болезненно-жёлтый оттенок от изнеможения.
Я закрыл дверь с глухим стуком и коротко кивнул капитану, который остался снаружи на своём посту. Бронзовая щеколда с усталым скрипом встала на место. Этот звук будто разбудил сам дом – тени вдоль стен зашевелились, словно сделали глубокий вдох в ожидании.
Лишь когда воздух вновь замер, заговорила королева.
– Наш город разваливается, – сказала королева Серафина.
– Я знаю, – ответил я. Мой голос прозвучал тихо и ровно, а тени шептали вокруг каждого слова, словно дыхание, застрявшее между мирами.
Она подошла ближе и понизила голос до шёпота, будто даже стены могли её предать.
– Мой дорогой Лорд Тени… пираты прорвали оборону южного побережья. Голод в Реме опустошил наши зернохранилища. Народ шепчется о восстании. Даже жрецы запирают перед нами двери и отказываются нас принимать.
– Я слышал, – снова сказал я. Мой голос был твёрдым, как камень.
Она тяжело вздохнула, и её самообладание дало трещину.
– Наши враги становятся всё смелее с каждым мгновением, а наши друзья… наши друзья исчезли. – Её обычно невозмутимый голос дрогнул лишь однажды, прежде чем она вновь взяла себя в руки.
– А ваши шпионы? – спросил я, прислоняясь к стене. Тени клубились у моих ног, словно дым.
– Все мертвы, – ответил король Сайрус. Его слова прозвучали ровно, безжизненно. – Я отправлял шпионов и послов, убийц и наёмников. Я посылал их повсюду. Но было уже слишком поздно.
Взгляд Серафины остановился на мне – острый и неподвижный, несмотря на серебро, тронувшее её волосы.
– Все эти годы ты верно служил нам, Лазарус. Ты никогда ни о чём не просил. Но… с этим… мы уже не справимся.
Я ничего не ответил.
Молчание было моей единственной защитой.
– Но теперь, – продолжила она, её руки дрожали, хотя голос изо всех сил пытался сохранить твёрдость, – мы должны попросить тебя о невозможном. – Она замолчала, собирая остатки своего достоинства. – Если бы мы могли вернуться назад во времени… мы смогли бы остановить голод, прежде чем он пустил корни. Мы могли бы перерезать глотки предателям ещё до того, как они открыли наши ворота. Мы могли бы заключить союзы до того, как они распались. Одним словом, мы могли бы спасти Угарит.
По мне пробежала дрожь – холодный шёпот в моём потемневшем сердце. Где-то позади меня Фолиант пульсировал в своих цепях, медленным сердцебиением тени, словно и он прислушивался к каждому слову.
– О чём именно вы меня просите?
Её ответ прозвучал тихо, но ударил, словно молот.
– Нам нужно, чтобы ты создал путешественника во времени.
Король кивнул, крепко стиснув челюсти.
– Того, кто сможет подчинить себе само время.
Когда я вновь заговорил, мой голос казался старым, ломким, давно не звучавшим.
– Вы просите меня о силе столь великой, что я даже не уверен, возможно ли такое. Но… – мой взгляд скользнул к теням, колыхавшимся по краям комнаты. – Я подумаю над этим.
Самообладание королевы окончательно рухнуло.
– Пожалуйста, Лазарус. Я умоляю тебя.
И, больше ничего не сказав, они оба склонили головы и ушли, а звук их шагов медленно затихал на тропе, словно последние удары умирающего сердца.
Когда тишина вернулась, Фолиант один раз содрогнулся, и эта дрожь прокатилась по полу.
Цепи загремели, металл заскрежетал о камень.
Тени собрались ближе к моим ногам, шепча на этот раз не о голоде, а о возможности.
С тихим шёпотом и лёгким движением руки я разрушил защитные руны на очаге, и их свечение угасло в пыли. Воздух стал гуще. Заклинание распалось. Я извлёк Фолиант Теней из его пристанища и положил его на стол.
Кожаный переплёт был тёплым под моими ладонями, гладким от времени. От него поднимался запах железа, словно дыхание.
– Как создать путешественника во времени? – прошептал я, и эти слова прозвучали хрипло и неуверенно.
Фолиант содрогнулся.
Он затрясся на столе, заставляя дрожать камень под собой, а из его корешка начал сочиться чёрный дым. Мои тени отпрянули, зашипели, скользя по воздуху так, словно даже они боялись того, что должно было произойти дальше.
Затем Фолиант сам собой раскрылся – медленно, намеренно, словно всё это время ждал именно этого.
Пергамент вздымался, словно лёгкие. Между страниц просачивался густой влажный дым, расползаясь по комнате, пока даже пламя факела у стены не отклонилось в сторону от страха. Запах крови и соли заполнил моё горло.
И тогда рваными штрихами, похожими на раны, вырезанные в плоти, слова поползли по страницам Фолианта, выжигая сами себя —
Мы очень долго ждали, когда ты задашь этот вопрос.
Этот голос давил на мой череп – глубокий и тихий, словно чьи-то ладони легли мне на виски. Перед глазами всё поплыло.
– Это возможно, – прошептали голоса. – Но один Лорд Тени не способен вынести такую тяжесть. Время – это слишком огромная рана для одного сосуда. Оно сломает тебя.
Страницы Фолианта заколыхались, и на пергаменте начали выжигаться светящиеся строки – каждая возникала так, словно её вырезали невидимые клинки —
Только два Лорда Тени способны выдержать это.
Двое, связанных не любовью и не кровью, а проклятием.
Двое, что были сломлены в одной и той же яме и вместе восстали.
У меня перехватило горло.
Я знал, какое имя появится следующим, ещё до того, как задал вопрос. Знал с того самого момента, как королева впервые заговорила о возвращении назад во времени.
И всё же мне нужно было услышать его.
Чтобы этот ужас стал реальностью.
– Кто? – выдохнул я. – Назовите его.
Чернила вспыхнули. Тени отпрянули, словно обожжённые. Ответ выжег себя на странице штрихами живого пламени —
Сальваторе Лориан.
Свет обжёг мне глаза, а затем погас, превратившись в чёрный пепел.
– Только вместе с ним можно разорвать завесу, – произнесли голоса спокойно и жестоко. – Только вместе с ним мы откроем тебе всё остальное. Приведи его, и путь будет открыт.
Фолиант захлопнулся с раскатом, похожим на гром, и дрожь прошла по каменному полу. С потолочных балок посыпалась пыль.
Долгое время я стоял в темноте, прислушиваясь к медленному биению сердца Фолианта под покровом тишины.
Снаружи ветер выл над Ассирийским морем, принося с собой вкус соли и разрухи.
И в этом ветре, едва слышно, насмешливо, тени вновь прошептали —
– Ты и так знал его имя.
Это было возможно.
Но только вместе с Сальваторе.
Эта мысль жгла меня, словно яд.
Проклятие Северена насмехалось надо мной пятьдесят лет, и теперь оно вновь затянулось вокруг меня, словно цепь, протянутая сквозь кости.
Чтобы расколоть десятилетия, мне пришлось бы преклонить колени рядом с человеком, который убил мою мать.
С человеком, который перерезал Амаре горло.
С человеком, который бросил меня в темницу.
Тени зашипели – довольные, жестокие, ненасытные.
– Ты не сможешь сбежать от него. Никогда. Вместе вы – рана этого мира.
– Вместе вы – ключ. Присоединись к нему, Лазарус. Другого пути нет.
Эти слова вдавливались в мой череп – горячие, тяжёлые, обвиваясь вокруг моего разума, словно цепь.
Грудь сдавило. Ярость пылала во мне жарче, чем огонь жаровни.
– Нет.
Это слово вырвалось из меня хрипло, лишённое всякого здравого смысла.
Я пошатнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.
– Я не могу. Не стану. Не ценой того, чтобы преклонить колени рядом с этим чудовищем.
Невидимые руки сомкнулись на моём горле.
Пульс грохотал в висках.
Мои руки – не дрогнувшие ни на войне, ни в цепях, ни за десятилетия – теперь тряслись под тяжестью того, чего от меня требовали.
Монархи должны были узнать цену своей просьбы.
Тени сами собой собрались вокруг меня – густые и холодные, словно дым от сожжённого жертвоприношения.
Пламя в жаровне пригнулось, словно пытаясь укрыться, пока тьма разрасталась. Она обвилась вокруг меня – тяжёлая, живая, вытягивая тепло из воздуха, пока даже моё дыхание не исчезло в её глубине.
Комната начала складываться внутрь себя, а границы мира размягчились, словно влажная глина. Камень, свет и звуки растворились воедино.
А затем меня не стало – меня поглотила собственная тень.
Ночной ветер ударил мне в лицо. Внизу Ассирийское море с тихим вздохом билось о прибрежные скалы.
Впереди король и королева шли по узкой тропе к цитадели, их плащи волочились по пыли и соли.
– Ваше Величество.
Мой голос прозвучал тихо, рассекая ветер, словно лезвие бронзового клинка.
Королева Серафина ахнула, прижав руку к груди.
– О боги, Лазарус! Ты напугал меня. Казалось бы, за пятьдесят лет я должна была привыкнуть к твоим проклятым исчезновениям.
Её улыбка была едва заметной, хрупкой, словно тростник, иссохший от засухи.
– Прошу прощения, – сказал я, склоняя голову. Тени беспокойно извивались у моих ног. – Но вы должны понимать цену того, о чём просите.
Я встретился с ними взглядом.
– Чтобы создать того, кто сможет идти по реке времени… мне придётся заключить союз с Сальваторе. Мне придётся освободить его.
Самообладание королевы рассыпалось.
Её тень съёжилась и задрожала, тонкая, словно детский плач.
Она боялась не меня.
Она боялась его.
То чудовище, погребённое под чёрным камнем, – брат, которого я заточил, но так и не смог уничтожить.
Тень короля Сайруса вспыхнула, её очертания затрещали, словно огонь, пожирающий кедр.
От него волнами исходила ярость – густая, удушающая, бессильная.
Это была не ярость правителя.
Это была ярость человека, потерявшего всё.
Человека, загнанного в угол концом собственного царствования, опустошённого осознанием того, что боги больше не слышат его.
– Нет! – крик Серафины прорезал ветер, острый, словно кремень, ударивший о бронзу. Её руки дрожали под плащом. – Он слишком опасен.
– Он пытал невинных, – прорычал Сайрус.
Они стояли прямо, как и подобает монархам. Их плащи трепал морской ветер, а лица казались высеченными из того же усталого камня, что и городские стены. Но их тени выдавали их – две дрожащие фигуры, отступившие по пыльной земле назад, съёжившиеся от моих слов, словно обожжённые.
– Мне жаль, – сказал я, и это было правдой. – Это не моя воля. Так постановил Фолиант.
Король и королева посмотрели друг на друга – долгим, безмолвным взглядом двух душ, которые слишком долго правили и слишком многим пожертвовали. Годы опустошили их. Войны лишили их всего.
Я помнил их такими, какими они были когда-то, – их армии сияли под золотыми знамёнами, а вера была обращена к богам, которые тогда ещё отвечали. Но война забрала всё.
Теперь стены Угарита провисали, словно уставшие лёгкие, поля были выжжены, а от армии остались лишь мальчишки с копьями.
Губы Серафины дрогнули, и я увидел борьбу в её глазах – страх, любовь и ещё кое-что…
Отчаянное желание спасти то, что уже невозможно было спасти.
– Ты думаешь, нам легко? – прошептала она, и её голос дрогнул. – Мы похоронили сыновей, друзей, половину детей этого города. Наши армии рассыпаются, наши боги молчат, и каждую ночь я просыпаюсь от звука моря, которое уносит прочь ещё одну часть нашего царства. И всё же люди смотрят на нас. Они верят, что мы можем их спасти.
Её голос сорвался. Слёзы наполнили глаза, но так и не пролились.
– Если освободить его – единственный способ защитить их… тогда какой у нас остаётся выбор?
Сайрус потянулся к её руке, его лицо осунулось и посерело.
– Мы поклялись защищать этот город, – сказал он, и его слова дрожали, словно старый меч в руке умирающего. – Если нам придётся обречь самих себя, чтобы Угарит дышал ещё хотя бы один день, значит, так тому и быть.
Он повернулся ко мне, крепко стиснув челюсти. Его взгляд был пустым, но решительным.
– Сделай то, что должно быть сделано. Если, чтобы спасти наш народ, необходимо согнуть реку времени, пусть она будет согнута. Мы заплатим эту цену.
Эти слова прозвучали, словно звон бронзового колокола – глубокий и окончательный.
Они дали мне своё позволение – и, сделав это, связали себя тем же самым проклятием, которое сковывало меня.
Ветер завыл среди прибрежных скал, принося запах соли, дождя и чего-то более древнего – чего-то, что пробуждалось глубоко под камнями.
Голос Серафины нарушил тишину, едва громче шёпота.
– Спаси нас, Лазарус. Чего бы это ни стоило.
Я склонил голову, хотя и не был достоин её веры.
И где-то глубоко во тьме, так тихо, что это можно было принять за шум моря, я услышал его – смех Сальваторе.
Тихий.
Холодный.
И становившийся всё громче.
Лампа едва теплилась в неглубокой чаше с маслом, маленькое солнце мерцало на грубом деревянном столе. Снаружи море грызло прибрежные скалы с тем же терпеливым голодом, которым точило этот мир ещё задолго до того, как люди начали помнить имена. Внутри моего дома воздух был пропитан запахом пепла и сушёных трав, а тени прижимались к стенам, словно внимательные слушатели.
Король и королева сказали своё слово. Их согласие легло мне на плечи тяжёлым камнем. Они решили спасти Угарит, чего бы это ни стоило. Они выбрали реку времени. Они попросили меня – Лазаруса – изменить линию судьбы, которую когда-то помог начертить я сам.
Я сидел совершенно неподвижно, позволяя тишине сгущаться вокруг меня. Дом тихо поскрипывал – кедровые балки оседали, старый раствор между камнями тяжело вздыхал. Мои пальцы сомкнулись вокруг края чаши так крепко, что кожа побелела. Я вспомнил ступени под своими ногами, яму, которую выдолбил под очагом пятнадцать лет назад, каждый удар зубила – обещание, что это имя больше никогда не увидит солнца.
Когда-то мы были детьми – Сальваторе и я. Бегали босиком по переулкам, подначивали друг друга добраться до самых высоких террас, делили хлеб под тамариском. Тогда братство было чем-то тёплым; оно было смехом и той лёгкой, естественной доверчивостью, которая бывает только у мальчишек. Мы поднимались вместе – клинки, клятвы, звон бронзы. А потом Дредхолд и проклятия Северена вылепили из нас тех, кем мы стали. Он стал голодом. Я стал рукой, что приковала этот голод к камню.
И теперь эти самые руки – я, тот, кто выковал цепи и собственной кровью начертал печати, – должен был спуститься под собственный очаг и разрушить то, что сам создал. При одной этой мысли во рту появился вкус железа. Сколько раз я шептал, что никогда этого не сделаю? Сколько ночей лежал, глядя в потолок, и обещал мёртвым, что никогда не пробужу его?
Цена, которую предложили король и королева, была простой и ужасной – путешественник во времени. Тот, кто сможет пройти по реке времени и обратить гниение вспять. Это обещание стояло передо мной, словно ребёнок на погребальном костре. Если я освобожу Сальваторе, чтобы он связал себя со мной ради этого дела, возможно, Угарит выживет. Возможно, ячмень снова нальётся колосьями, колодцы вновь наполнятся водой, дети перестанут умирать от голода. А возможно, я вновь выпущу на волю руку, которая заколола мою мать и перерезала Амаре горло, и из-за моей глупости город сгорит ещё быстрее.
Я думал об Амаре – о её смехе, мягком, как ткань, которой она прикрывала горячий от лихорадки лоб, о её руках, таких уверенных там, где мои всегда тянулись к оружию. Я думал о клятве, которую дал в тот день, когда впервые заточил его, – никогда не освобождать его, никогда больше не выпускать на волю это имя. Теперь эта клятва казалась тонкой, словно истёртая верёвка, готовая порваться от одного сильного рывка.
Мои тени зашевелились вдоль стены – терпеливые, голодные, словно сам дом помнил тот день, когда я приковал его, и ненавидел меня и за этот поступок, и за сделку, которую теперь мне предстояло заключить. Пламя лампы вспыхнуло, будто предупреждая меня, а затем снова стало ровным и золотистым.
Я позволил воспоминаниям о братстве и предательстве захлестнуть меня – хлеб, который мы делили в детстве, первое копьё, которое держали вместе, первый раз, когда его смех превратился в оскал.
– Амара, – выдохнул я в темноту. Это была не молитва, которую услышали бы боги, а лишь имя, помогавшее мне удержаться.
– Я скучаю по тебе, – тихо сказал я, и слова ломались о мои зубы. – Мне бы хотелось, чтобы ты была здесь.
Пятнадцать лет, пока Сальваторе гнил в моей темнице, я думал о том, чтобы вернуть Амару ко мне. Это искушение впивалось в меня когтями всякий раз, когда я открывал свой Фолиант Теней. Но каждый раз я вспоминал, что больше не был тем молодым человеком, которого она любила, – теперь я был лишь стариком с поседевшими волосами, несущим на себе прошлое, высеченное скорбью. Амара возродилась бы молодой, светлой и не тронутой ничем, а я всё так же остался бы этим стареющим пережитком прошлого. Она заслуживала новой жизни… а не старика, который будет преследовать её, умоляя вернуть то, что он потерял.
На одно короткое мгновение мне показалось, что комната прислушивается. Пламя лампы качнулось в мою сторону, а тени разрослись, терпеливые, как морской прилив.
Если бы я сам мог пройти по реке времени, подумал я, если бы я мог вернуться назад…
Назад, до крови.
Назад, до Дредхолда.
До её смерти.
Эта мысль пустила во мне корни, словно болезнь. Если мы с Сальваторе сумеем создать путешественника во времени, возможно, я смогу пройти назад сквозь годы и успеть к ней раньше, чем нож. Возможно, я смогу исправить то, что он разрушил… то, что разрушил и я.
Тени зашевелились, их голоса скользнули сквозь мой разум, словно тростник под порывами ветра.
– Возможности безграничны, – прошептали они. – У реки множество устьев. Пройди по ней, и всё может быть уничтожено… или создано заново.
