Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)
Их обещание заполнило тишину, словно дым. Я поднялся. Стул с резким скрежетом проехался по каменному полу, и этот звук показался особенно громким в маленькой комнате. Моё сердце тяжело ударило один раз, словно барабан.
Мои тени тут же стали беспокойными, поползли за мной по пятам, начали обвиваться вокруг рук, полные нетерпения. Они шипели в предвкушении, и их голод был живым существом.
– Наконец-то, – прошептали они. – Кровь взывает к крови. Проклятие затягивается всё сильнее. Вы ненавидите друг друга, но всё равно преклоните колени вместе.
Их голоса впивались в меня – холодные, жадные. Я проигнорировал их и направился к потайной двери за очагом.
Воздух становился холоднее, пока я спускался по лестнице. Лампа в моей руке отбрасывала золотистый свет на известняковые стены, а запах моря слабел с каждой новой ступенью.
Внизу передо мной распахнулась просторная камера. Цепи всё ещё свисали со стен – чёрное железо, покрытое рунами, влажное от соли, гудящее древней силой. Свет факела скользнул по фигуре внутри.
Сальваторе полулежал на утрамбованной земле так, словно это был трон. Его длинные ноги были вытянуты, спина опиралась о стену. Цепи заскрежетали, когда он поднял голову. Медленная улыбка поползла по его лицу. Его глаза – когда-то яркие, полные огня и властности, – теперь горели ядом, потускневшие за годы тьмы, но не погасшие.
– Ну надо же, – прохрипел он. Его голос огрубел от долгого молчания, но всё ещё резал, словно клинок. – Посмотрите-ка, кто приполз домой. Скажи мне, брат… ты наконец-то набрался смелости заточить меня в моём собственном Фолианте?
Я сделал шаг вперёд, позволяя теням собраться за моей спиной.
– Нет.
Его улыбка стала шире. Цепи загремели, когда он пошевелил руками.
– Нет? Тогда чего же хочет мой дорогой брат?
Я остановился прямо перед печатью. Мои тени извивались, шипя в пыли, жаждущие ударить. Но мой голос оставался ровным.
– Мне нужна твоя помощь.
На одно короткое мгновение воцарилась тишина.
А потом он рассмеялся – медленно, рвано, смехом, который не мог принадлежать человеку. Он растёкся по пещере, словно скрежет металла о камень, эхом отражаясь от стен, пока не показалось, что сама темница смеётся надо мной.
Тени Сальваторе зашевелились вместе с его смехом, заскользили по земле, касаясь костей, устилавших пол.
– Ах, вот как, – наконец произнёс он. Его голос был истёрт долгими годами молчания, но по-прежнему заточен жестокостью.
– Великий Лазарус вернулся. Преданный пёс королей. Скованный бог самообладания. И спустя пятнадцать лет ты стоишь передо мной и шепчешь, что нуждаешься во мне?
Его улыбка стала ещё шире.
– Ты запер меня под своим очагом, брат. Кормил меня гнилью и тишиной. Думал, что сможешь похоронить меня в своей жалости. А теперь…
Он подался вперёд, и цепи пронзительно заскрежетали в знак протеста.
– …а теперь ты сам приполз обратно. Скажи мне, каково оно на вкус? Это слово – нуждаюсь? Оно обжигает тебе язык? Твои драгоценные тени тоже отшатываются от тебя, как мои – от меня? Скажи, что тебе больно, Лазарус. Скажи, что ты ненавидишь это.
Я ничего не ответил. Его смех снова заполнил камеру – тихий, горький, бесконечный.
Этот звук был подобен буре, запертой глубоко под землёй.
Мои тени зашипели, поползли вверх по моим рукам, словно змеи, жаждущие приказа, но я удержал их.
Когда я снова заговорил, мой голос был холодным и ровным.
– Ты прав, – сказал я. – Ты мне нужен. Не твой яд. Не твоё разрушение. Только твоя тень. Только твоя сила.
На одно мгновение его улыбка дрогнула.
А затем появилась вновь – более тонкая.
Более жестокая.
– Ты изменился, брат, – пробормотал он. – Звучишь, как камень, который забыл, что такое огонь. Скажи мне… ты стал смелее? Или просто отчаялся?
– И то и другое.
Он тихо усмехнулся – звук, похожий на скрежет гравия в горле. Цепи заскребли по стене, когда он подался вперёд.
– Тогда говори. Что привело тебя сюда спустя пятнадцать лет? Какая напасть наконец сломила примерного Лазаруса настолько, что он приполз обратно в мою тьму?
Я встретил его взгляд сквозь дрожащее пламя факела. Камеру наполнял запах масла и соли.
– Угарит истекает кровью, – сказал я. – Поля опустели. Амбары покрылись пылью. Мятежники и захватчики грызут городские ворота. Король и королева пришли ко мне за спасением. И если я не смогу его дать, город падёт.
Сальваторе тихо рассмеялся – низко, почти по-звериному.
– Тогда пусть падёт. Пусть море заберёт его. Сиди среди костей и называй себя богом. Тебе ведь всегда нравилось притворяться добродетельным, не так ли? Ты и твои клятвы. Ты и твоё милосердие.
Мои тени зашипели вокруг моих лодыжек, жаждая вцепиться ему в горло, но мой голос оставался ровным, а каждое слово – выверенным, словно шаг человека, идущего по краю утёса.
– Чтобы спасти Угарит, – сказал я, – нам нужно нечто более могущественное, чем короны и копья. Нечто, лежащее за пределами человеческих возможностей.
Я сделал ещё один шаг к решётке. Воздух загудел – жар, страх, воспоминания.
– Я должен создать путешественника во времени.
На одно мгновение он лишь смотрел на меня. Затем его рот растянулся в широкой улыбке, и он расхохотался. Смех прокатился по камере, отражаясь от камня к камню, пока не показалось, что сама пещера смеётся надо мной.
– Путешественника во времени? – наконец выдохнул он сквозь смех. – Ты что, окончательно сошёл с ума? Время не склоняется ни перед кем. Ни перед королями. Ни перед богами. Ни перед проклятыми.
– Фолиант Теней говорит об обратном, – перебил я, и мой голос был достаточно острым, чтобы содрать кожу. – Это возможно. Но не для одного из нас. Река не подчинится одной-единственной руке. Её должны связать двое.
Его смех оборвался.
Наступившая тишина была густой, словно масло.
Воздух вокруг него всколыхнулся. Его тени поднялись с пола, словно раскручивающийся дым, обвились вокруг его плеч – жадные, беспокойные. В его глазах вспыхнул голод – не удивление, не страх, а узнавание.
– Вместе, – пробормотал он, медленно, словно пробуя это слово на вкус, как вино.
– Если у нас получится, – сказал я, – путешественник сможет остановить голод до того, как он начался. Убить предателей прежде, чем они откроют наши ворота. Заключить союзы до того, как они распадутся. Угарит сможет снова жить. Люди будут воспевать твоё имя.
Сальваторе слегка наклонил голову, и цепи тихо звякнули – почти ласково.
– И Фолиант выбрал меня? – спросил он, его голос был скользким, гладким, как змея.
– Да, – ответил я. – Тебя выбрали тени.
Он медленно улыбнулся, и эта улыбка была ядовитой.
– Надо же. Как лестно. Я чувствую…
– Даже не начинай, – резко оборвал его я. – Только, блядь, не начинай.
Его смех прокатился по пещере – грубый, резкий, отражаясь от каменных стен, пока не показалось, что сама земля смеётся вместе с ним.
– Всё тот же огонь, – сказал он. – Должен признать, он тебе идёт, старый друг. Семьдесят пять лет, а ты всё ещё ругаешься. Возраст избороздил твоё лицо, но ярость никуда не делась.
Я подошёл ближе, и свет факела полоснул по его лицу.
– А ты, – сказал я, – сгнил за своей ухмылкой. Никакая подпитка теней уже не скроет того, кем ты стал. Только посмотри на себя – волосы стали белыми, кожа превратилась в пепел. Даже твои тени голодают.
– Осторожнее, – промурлыкал он. – Ты говоришь, как человек, который репетирует милосердие.
Я коротко, горько рассмеялся.
– Милосердие умерло в ту ночь, когда умер ты, – сказал я. – Ты убил мою мать. Ты убил Амару. Ты уничтожил всё, что я построил, только потому, что не смог вынести мысли быть вторым хоть для кого-то.
Факел затрещал в сыром воздухе. Тени ползли по стенам – беспокойные, прислушивающиеся.
Я медленно сделал ещё один шаг вперёд, позволяя свету факела рассечь его лицо.
– Может быть, мне стоит оставить тебя здесь, – сказал я. – Может быть, я найду другого – неосквернённого, молодого, сильного – и сделаю его Лордом Тени. А может быть, я разрушу гробницу Северена и позволю ему занять твоё место. Возможности безграничны.
Улыбка исчезла с его лица. Тени вокруг него стянулись, словно кольца змеи.
– Ты не посмеешь.
– Посмею, – ответил я. – И после этого буду спать гораздо спокойнее.
На одно короткое мгновение ответом мне был лишь звон железных цепей. Тяжесть собственной ошибки сдавила грудь; мне вообще не следовало приходить сюда, не следовало просить это существо о помощи.
Я повернулся к лестнице.
– Лазарус… подожди.
Теперь его голос был хриплым, лишённым прежней гордости.
– Не уходи. Я помогу тебе. Я сделаю это. Мы создадим твоего путешественника.
Я остановился на первой ступени, свет факела дрожал на сыром камне.
– Если ты облажаешься хоть один, блядь, раз – хоть один, – клянусь, я заточу тебя в твоём собственном Фолианте Теней и брошу его в огонь. Тени будут пожирать твои крики, пока от тебя совсем ничего не останется.
На этот раз он не рассмеялся. Он лишь смотрел на меня, а за его глазами мерцал голод. Когда он снова заговорил, его голос стал тише – не смиренным, а расчётливым.
– А если я буду вести себя хорошо?
Я выдержал его взгляд. Ответ рождался медленно, словно вновь открывающаяся рана. На мгновение я задумался о том, чтобы оставить его во тьме, позволить городу пасть, лишь бы никогда больше ему не доверять…
Я выдохнул.
– Тогда я верну тебе твой Фолиант.
Казалось, из камеры исчез весь воздух.
Даже тени замерли.
Его глаза расширились, и по его челюсти пробежала дрожь, прежде чем он скрыл её за едва заметной улыбкой.
– Значит, вот какова твоя сделка.
– Это моё милосердие, – сказал я.
Долгое мгновение он изучал меня, пока свет факела рассекал его лицо.
Потом один раз медленно, намеренно кивнул.
– Хорошо, – прошептал он. – Даю тебе своё слово. Я буду тебе подчиняться.
Я ему не верил.
Но всё равно потянулся к цепям.
Руны на железе вспыхнули, когда мои пальцы коснулись их. Одна за другой они начали гаснуть, их свет уходил обратно в металл, пока железо не издало тяжёлый вздох и не отпустило его. Воздух стал густым, горячим, наполненным вкусом соли и пыли.
Когда упало последнее звено, он поднялся.
Земля под ногами задрожала.
Пламя факела заколебалось.
И впервые за пятнадцать лет Сальваторе стоял без оков – с едва заметной улыбкой, голодной и слишком уверенной в сделке, которую, как ему казалось, он выиграл.
Тени содрогнулись, впервые за пятнадцать лет ощутив вкус свободы.
Я повернулся к лестнице, и он пошёл следом – наши силуэты вытянулись по стенам, словно два призрака, поднимавшиеся из тьмы: один скованный долгом, другой – ничем.
Мы молча поднимались по узкой лестнице.
Свет факела скользил по известняку, окрашивая стены мерцающим золотом. Чем выше мы поднимались, тем теплее становился воздух, пока запах моря не начал просачиваться сквозь щели, словно дыхание.
Когда мы вышли в верхнюю комнату, нас уже ждала ночь – солёный ветер проникал сквозь ставни, снизу доносилось шипение волн. В его присутствии мой дом казался меньше, будто он занимал собой больше места, чем могли вместить эти стены.
Сальваторе первым пересёк комнату, неторопливо, босые ступни с тихим шорохом скользили по каменному полу. Его белые волосы ловили свет факела, поблёскивая, словно лезвие клинка. Он медленно осмотрелся, будто изучал то, что уже принадлежало ему.
– Значит, вот где ты провёл своё изгнание, – сказал он. – Дом над моей могилой. Как поэтично.
Я ничего не ответил.
– Скажи мне, Лазарус, – продолжил он, – когда мы разорвём время и создадим твоего драгоценного путешественника, что потом? Ты собираешься спасти Угарит… или приползёшь обратно в прошлое и вытащишь свою драгоценную Амару из её могилы?
Этот вопрос ударил меня, словно клинок, вошедший между рёбер.
Я повернулся к нему, слова застряли у меня в горле, прежде чем я заставил себя произнести их.
– Это не имеет значения, – сказал я. – Речь идёт о спасении Угарита. И только.
Он тихо рассмеялся.
Жестоко.
– Ты лжёшь даже самому себе. Тебе никогда не были нужны ни троны, ни короны. Ты хочешь того, чего хочет каждый проклятый человек, – второго шанса. Ты жаждешь искупления. Ты бы сжёг весь мир, лишь бы снова взять её за руку.
Его тень потянулась к моей, длинная, извивающаяся по полу, словно змея.
– Так скажи мне, когда путешественники во времени будут созданы, ты спасёшь город… или обменяешь его на биение её сердца?
Я сжал кулаки так сильно, что кожа лопнула.
– Хватит.
Я прошёл мимо него и подошёл к столу. На нём лежал Фолиант Теней – закрытый, его кожаный переплёт был тёмным и неподвижным. Я положил ладонь на обложку. Под моей рукой её поверхность запульсировала, словно под кожей шевельнулось что-то спящее.
– Тени, – тихо сказал я, – скажите мне, как создать путешественника во времени.
Пламя факела резко дёрнулось.
Ветер стих.
Казалось, сам дом затаил дыхание.
Фолиант содрогнулся под моей ладонью, а затем медленно приподнялась его обложка. Изнутри хлынул дым – сначала тонкий, затем густой, наполняя воздух запахом соли и железа. Страницы начали перелистываться сами собой.
Из тьмы внутри донёсся шёпот – сотни голосов, говоривших как один.
– Итак, всё начинается. Именно здесь всё изменится, Лазарус, – прошептали голоса, и в их тоне одновременно звучали обещание и проклятие. – Для него. Для тебя. Навсегда.
Фолиант распахнулся, страницы залило светом.
И тени начали писать.
ГЛАВА 27
САЛЬВАТОРЕ
УГАРИТ, 1222 ГОД ДО Н.Э.
В тот миг, когда наверху открылся Фолиант, я почувствовал это – сила начала раскручиваться сквозь камень, пронизывая землю, словно расплавленный огонь.
Она проходила сквозь землю, сквозь трещины моей темницы, сквозь меня. Сам воздух содрогнулся, тяжёлый от соли и жара, словно мир снова вспомнил моё имя.
Тени зашевелились внутри моих костей, дрожа от узнавания. Я закрыл глаза и позволил этому захлестнуть меня – этому древнему единению, по которому я голодал.
Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз видел лицо Лазаруса.
И всё же два момента, когда я видел его особенно ясно, отказывались исчезать из моей памяти.
Первым была ночь смерти Амары – его глаза, широко распахнутые от ужаса, его руки, покрытые её кровью, растекавшейся у моих ног. Когда она упала и вслед за этим раздался его крик, что-то внутри меня раскололось.
Та часть меня, что когда-то была человеком, умерла вместе с ней.
В ту ночь тени ликовали.
Они пели мне на ухо – сладко и свирепо, восхваляя то, что я сделал. Они возложили на меня свою корону из шёпота, называя меня своим избранником, своим голодом, своим оружием.
Я пил их голоса, словно вино. Я кормил их скорбью, экстазом и болью, пока каждый звук не стал одинаковым на вкус. Но чем больше они насыщались, тем сильнее становился мой голод.
Я хотел большего.
Королевство.
Трон.
Не шёпот во тьме, а сердца, которыми можно повелевать, людей, которых можно поставить на колени, голоса, которые можно сломать. И я взял это. Я вонзил зубы в Угарит, пока от него не осталось ничего, кроме руин, а затем правил его пеплом так, словно это было золото.
Вторым воспоминанием о Лазарусе, которое отказывалось исчезнуть, была ночь, когда он пришёл ко мне в цепях.
Между этими двумя ночами и годами, что последовали за ними, проклятие, которое вырезал Северен, связывало меня своим шёпотом – погребальной песней, следовавшей за каждым моим шагом.
Нелюбимый.
Бездетный.
Пустой.
Три слова.
Три раны, которые так и не затянулись.
Оно должно было стать моим наказанием, выжечь меня изнутри, пока от меня не останется ничего, кроме тени. Я носил его как доспех, убеждая себя, что смогу нагрешить больше, чем выдержит тишина. Я хоронил эту боль под жестокостью, душил её властью, притворяясь, будто сам добровольно выбрал эту жизнь.
Но правда была куда уродливее.
Я пытался бросить вызов проклятию единственным способом, который знал. Когда голод поднимался во мне, я наполнял свою постель женщинами и кормил тени наслаждением, убеждённый, что если отдам достаточно – если истеку собой до последней капли, – то внутри меня наконец пустит корни хоть что-то живое. Но этого так и не произошло. Каждая попытка заканчивалась одинаково – надежда угасала прежде, чем успевала сделать первый вдох.
Каждая неудача вырезала во мне всё более глубокую рану, выдалбливая пустоту там, где когда-то жила сама мысль об отцовстве.
Я говорил себе, что любовь – это роскошь, без которой можно обойтись. Любовь… без неё я мог жить. Я сам добровольно отказался от неё ради силы.
Но бесплодие было совсем другим.
Тени отказывали мне. Они только брали, но никогда не отвечали. И когда последняя надежда внутри меня увяла, я восстал против проклятия, словно бог, которому отказали в его собственном творении, – охваченный яростью, разрушенный и совершенно одинокий.
Каждая неудача лишь сильнее разжигала мою ярость. Каждое пустое чрево напоминало мне об отце, который меня создал, – о его кнуте, его голосе, о том, как от его рук пахло бронзой и кровью. Я поклялся, что никогда не стану таким, как он. Я хотел доказать, что способен на большее. Что я могу создавать жизнь, а не уничтожать её.
Но тени довели своё издевательство до конца.
Они шептали, что теперь они – мои дети. Послушные, безликие, рождённые болью.
Они роились вокруг меня, словно дым, преданные и безмолвные, называя меня отцом так, как слышать мог только я.
Но они не были из плоти.
Они не истекали кровью.
Они не дышали.
Они не были настоящими.
Даже сейчас эта мысль продолжала терзать меня.
Пятнадцать лет одиночества дают человеку слишком много времени, чтобы пересчитывать всё то, к чему он больше никогда не сможет прикоснуться.
И всё же, когда сегодня ночью с пронзительным скрежетом распахнулись ворота, когда свет факела пролился в камеру и внутрь вошёл Лазарус – постаревший, исхудавший, всё такой же высеченный из железа, – я почувствовал то, чего не испытывал уже много лет.
Не ярость.
Не ненависть.
Нечто куда более похожее на тоску.
Это напомнило мне Дредхолд – ту яму, через которую мы ползли бок о бок, закованные в цепи, голодные, полубезумные.
Над нами мир продолжал жить – короновали королей, велись войны, храмы наполнялись молитвами.
Но мы не видели ничего из этого.
Мы были погребены под всем этим – два забытых существа, раздиравших себе руки в попытках добраться до света, который так никогда и не пришёл.
Пятнадцать лет я был один – пятнадцать лет глодал кости, смеялся над тишиной, ждал, когда мне ответит собственное эхо.
И когда Лазарус вернулся – когда его тени проскользнули в мою темницу, а его голос разорвал тьму, – я понял одну истину, в которой никогда не признался бы вслух.
Я скучал по нему.
Даже по его сдержанности.
Даже по этому его праведному спокойствию, которое я презирал.
Даже по его проклятому состраданию, которого я никогда не мог понять.
И теперь он вернулся ко мне.
Не чтобы простить.
Не чтобы помириться.
А чтобы заключить сделку.
Чтобы создать нечто большее, чем каждый из нас по отдельности. Разорвать саму ткань времени и создать оружие, которого этот мир ещё никогда не видел.
Это изменит нас обоих.
Он думал, что это спасёт Угарит.
Но я знал лучше.
Это был мой второй шанс.
Не на милосердие.
Не на искупление.
На созидание.
Фолиант действительно дал нам дверь.
Через неё я вырву проклятие Северена из своей плоти.
Через неё я уничтожу то, что было сделано со мной.
Через неё я наконец создам жизнь – нечто, что будет дышать, нечто, что назовёт меня отцом настоящим голосом, а не шёпотом.
И если ценой станет весь мир, значит, так тому и быть.
Лазарус стоял перед раскрытым Фолиантом, положив руку на пергамент, его лицо освещало адское сияние страниц. Этот свет подчёркивал резкие черты его лица, окрашивая их огнём и тенью, – и на одно мимолётное мгновение я почти увидел того мальчишку, которого когда-то называл братом, ещё до того, как мир и его тьма превратили нас обоих в чудовищ.
– Что там написано? – спросил я, хотя уже чувствовал, как ответ ползёт по моим венам.
Он не ответил.
Вместо него заговорили голоса.
Тени хлынули из Фолианта клубами дыма и чернил, и сотни шепчущих глоток заговорили как одна. Их слова заполнили комнату, проникая в самый костный мозг.
– Чтобы создать путешественника во времени, солнце и луна должны сойтись, – произнесли они. – Их огонь и тень должны стать единым целым. Только тогда откроется река.
Факелы задрожали, их пламя вытянулось в тонкие чёрные языки.
– Когда небеса потемнеют, когда день умрёт, уступив место ночи, именно тогда путешественник сделает свой первый вдох. Но миру придётся ждать. Один год. Один полный цикл звёзд. Солнце и луна должны столкнуться, а созвездия – стать свидетелями.
Челюсти Лазаруса сжались.
– Год? – Его голос дрогнул. – Угарит столько не продержится.
Тени зашипели, и их смех был тихим и беспощадным.
– Небеса нельзя торопить. Вы должны ждать. И вы должны кормить нас.
Страницы пошли рябью; прямо у нас на глазах чернила растеклись, складываясь в новые строки, светившиеся так, словно их вырезали невидимые руки.
– Один год кормления, – произнесли они. – Один год боли и воспоминаний. Мы должны испить то, что когда-то вкусили и утратили боги. Без этого небеса останутся закрытыми.
Рука Лазаруса сжалась в кулак.
– Как?
Ответ пришёл в виде вздоха, от которого содрогнулись стены.
– Вы будете собирать эмоции как подношение, – ответили голоса. – Не плоть. Не кровь. Воспоминания. Вы будете собирать чувства, от которых смертные дрожат, – детский смех, слёзы матерей, гнев отцов, скорбь утраты, боль любви. Вы соберёте их все.
Эти слова вплавились в страницу, словно заклинание, выжженное на плоти.
– Каждая пойманная вами эмоция должна быть запечатана в стекле. Каждая радость, каждая агония, каждое мгновение невинности и гибели – сохраните их. Запечатайте их солью и тенью. Когда наступит затмение, вы поставите эти сосуды перед нами на суд. Если воспоминания окажутся чистыми, если связь между вами будет целостной, мы примем это подношение.
Дым закрутился, а шёпот стал острее.
– Но если ваша связь окажется расколотой – если доверие, которое когда-то вас объединяло, останется разрушенным, – мы отвергнем подношение. Река обернётся против вас, и весь этот год кормления превратится лишь в пепел.
Лазарус сделал шаг назад, резко втянув воздух в застывшей тишине.
– Нет. Это не то, о чём я просил.
Тени извивались, а их смех скользил по комнате, словно змеи.
– Вы не можете выбирать форму жертвы, – прошептали они. – Только её цену.
Они закружились ещё плотнее, их очертания начали растворяться в поднимающемся дыме.
– Ваша связь должна быть выкована заново, – сказали они. – Такой, какой она была, когда вы были детьми, – до предательства, до крови. Вы должны вспомнить, что значит быть одной душой, разделённой надвое. Только через эхо вашего детства тени смогут испить. Смех. Радость. Боль. Страдание. Воссоздайте их. Проживите их. Скормите их нам.
У Лазаруса перехватило дыхание.
– Никогда больше, – сказал он.
– Тогда вы потерпите неудачу, – прошипели тени. – Река останется закрытой, а время так и останется неразорванным.
Свет Фолианта дрогнул, разливаясь по стенам, а тени вновь заговорили – их голоса наслаивались друг на друга, терпеливые, вечные, как камень.
– Вы будете наблюдать за небесами, – сказали они. – Когда солнце и луна начнут свой медленный танец, когда созвездия сместятся, а звёзды сложатся в узоры, которых не видели тысячу лет, вы поймёте, что время близко.
Слова сами вырезались на пергаменте, каждая строка вспыхивала и гасла, словно тлеющий уголь.
– Затмение не придёт внезапно. Сначала оно прошепчет о себе. Вы увидите знаки – звёзды начнут смещаться в незнакомые созвездия, а луна станет приближаться к солнцу. Вы поймёте, что время близко, за день до его начала, когда небо загудит, а свет станет чужим.
Лазарус поднял голову, его взгляд стал острым.
– Через сколько это произойдёт?
– Это может случиться раньше, чем через полный год, – ответили тени. – Через девять лун. Возможно, даже раньше. Небеса не движутся по меркам смертных. Но это случится не позже, чем через год. Вы должны наблюдать. Вы должны быть готовы.
Их смех прокатился по комнате, словно ветер, гуляющий над могилами.
– Когда появятся знаки, у вас будет одна ночь на подготовку. Соберите всё, чем вы нас кормили, – сосуды с эмоциями, запечатанные солью и тенью, наполненные смехом, болью и дыханием вашего детства. Принесите их в то место, где падёт тень затмения. Там, под почерневшим солнцем, начнётся суд.
Я почувствовал, как мои губы медленно растянулись в улыбке.
– Значит, нам предстоит утонуть в ностальгии.
Лазарус повернулся ко мне. Его лицо было напряжено, а глаза пылали.
– Это не игра, Сальваторе.
– О нет, именно игра, – тихо сказал я. – Целый год кормить тьму самым сладким, что у нас когда-то было? Скажи мне, брат, разве не этим мы занимались всю свою жизнь?
Он ничего не ответил.
Свет Фолианта вспыхнул, его страницы жили собственной жизнью, а чернила двигались под ними, словно кровь под кожей.
– Начинайте кормить нас, – приказали тени. – Собирайте смех. Собирайте скорбь. Восстановите то, что было разрушено. Когда небеса сойдутся, мы увидим, достойна ли ваша связь. Когда кормление завершится и солнце пожрёт луну, – произнесли они, – вы встанете вместе под его тьмой. Только тогда будут дарованы следующие слова.
Дым рассеялся, оставив комнату тяжёлой и неподвижной.
Мы стояли там – двое мужчин, связанных проклятием, окружённые пустыми сосудами, ожидавшими, когда их наполнят.
Лазарус смотрел на страницу, а свет факела дрожал в его руке.
– Один год, – тихо произнёс он. – А может, и меньше.
Я улыбнулся.
– Тогда нам нельзя терять ни минуты.
Море билось о прибрежные скалы за домом Лазаруса, и этот звук поднимался сквозь камень, словно биение сердца.
Это было странное место – чистое, аскетичное, слишком тихое для человека, прожившего жизнь в войне. Воздух пах солью и пеплом, а шипение ветра просачивалось сквозь каждую щель в ставнях.
Я уже забыл, что такое свобода.
И это не было похоже на неё.
Посреди комнаты стоял стол, заставленный пустыми стеклянными сосудами. Лазарус неподвижно стоял рядом с ними. Свет факела скользил по его скулам, окрашивая его лицо золотом и тенью.
Перед ним лежал раскрытый Фолиант, но его страницы оставались неподвижными. Он уже сказал всё, что должен был сказать.
Но слова теней так и не покинули нас.
Соберите смех.
Соберите скорбь.
Восстановите то, что было разрушено.
Нашей первой задачей было поймать радость.
Это звучало достаточно просто, но радость стала редкостью в Угарите. Рынки опустели, поля были бесплодны. Люди смеялись шёпотом, словно боялись самого этого звука.
Лазарус нашёл деревню за южными прибрежными скалами – место, где дети всё ещё играли в пыли, где иногда звучала музыка, пытаясь прогнать голод. Туда мы и отправились.
Я шёл за ним по переулкам, плотно запахнув плащи, а сосуды тихо позвякивали в сумке у него за спиной. Ветер приносил запах ячменя.
Когда мы вышли на площадь, первым нас встретил смех.
Он ударил, словно луч света, прорезавший туман.
Дети бегали друг за другом вокруг разрушенного фонтана, поднимая босыми ногами облака пыли. Их смех был диким, чистым – именно таким звуком, который когда-то согревал меня изнутри.
Теперь он наполнял меня болью.
Я наблюдал за ними из тени полуразрушенной арки.
Каждый радостный вскрик проходил сквозь меня, словно лезвие.
Нелюбимый.
Бездетный.
Пустой.
Проклятие Северена по-прежнему жгло мои кости, словно раскалённое клеймо.
Когда-то я хотел стать отцом – сильнее, чем королём, сильнее, чем богом. Я хотел создать нечто, что переживёт меня.
Но каждая женщина, к которой я прикасался, холодела под моими руками, а каждый шанс на жизнь погибал ещё до того, как успевал начаться.
И теперь, наблюдая за этими детьми, я ощущал всю тяжесть каждой своей неудачи.
Лазарус сидел на корточках в тени на краю деревни и просто наблюдал. Сосуд покоился в его руках, и я видел, как напряглись его плечи, словно он задержал дыхание. Воздух вокруг него начал меняться – становился гуще, насыщеннее, живее.
Не было ни заклинания, ни чар.
Только чувство.
Он потянулся не руками, а чем-то гораздо более глубоким. Его взгляд смягчился, и на одно мимолётное мгновение в его глазах отразился смех.
И тогда я почувствовал это – притяжение.
Радость этих детей прошла рябью по воздуху, устремляясь к нему, проходя сквозь него. Этот смех свернулся сам в себя, затихая, пока не исчез совсем.
Деревня погрузилась в тишину.
Дети замерли на полушаге, и на их лицах промелькнуло недоумение.
Лазарус закрыл сосуд.
Стекло светилось, и внутри него всё ещё пульсировало тепло, словно затихающее сердцебиение. Лазарус держал сосуд рядом с собой, и в его глазах отражался тусклый свет, заключённый внутри.
– Первый готов, – тихо сказал он.
Я посмотрел мимо него, на детей – их смех исчез, а лица были подняты вверх в растерянности. Один из них заплакал, а другая позвала мать. Боль в моей груди разгорелась так сильно, что я возненавидел её.
– Прекрасно, правда? – тихо произнёс Лазарус. – Чистая радость. Не тронутая ничем.
Я заставил себя улыбнуться.
– Прекрасно, – сказал я, хотя это слово ощущалось на языке как пепел.
Когда мы шли обратно к прибрежным скалам, тени следовали за нами, шепча десятками голосов, проскальзывавших между нашими мыслями.
– Кормите нас. Кормите нас снова. Сначала радость, потом скорбь. Сосуды должны испить всё, чем может истекать сердце.
Ветер хлестал вокруг нас, унося их слова в ночь.
Лазарус крепко прижимал сосуд к груди, и его сияние просачивалось сквозь складки плаща.
Когда мы вернулись в дом, он поставил его на стол рядом с Фолиантом. Тени собрались вокруг него, словно мотыльки, летящие на пламя. Их гул заполнил комнату – звук, находившийся где-то между сердцебиением и рычанием.
Я стоял рядом с ним, молча глядя на то, что мы забрали.
Сосуд светился ровным, живым светом. Смех, который мы украли, всё ещё эхом отдавался у меня в голове.
Мне хотелось раздавить его.
Не как радость.
А как утрату.
Мой голос нарушил тишину.
– Ты знаешь, что сказали тени, – тихо произнёс я. – О нашей связи. Её нужно восстановить.
Он медленно повернулся ко мне.
– И ты думаешь, что это возможно?
Я стиснул челюсти.
– Это должно быть возможно.
Лазарус рассмеялся – глухо, надломленно.
– Ты думаешь, это можно просто вернуть? После всего? Думаешь, я забыл, что ты у меня отнял?
Свет факела дрожал между нами, окрашивая его лицо янтарём и тенью.
– Ты отнял у меня всё. Амару. Мою мать. Мою жизнь. Ты заковал меня во тьме и забрал с собой в Дредхолд. Чтобы исправить то, что было разрушено, потребуется нечто большее, чем сосуд со смехом.
Я выдержал его взгляд, не дрогнув.
– Тогда нам придётся с чего-то начать.
