Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)
Я склонил голову, тихо поблагодарив его, хотя мыслями уже покинул этот пропитанный кровью шатёр.
Они были рядом с Амарой – любовью всей моей жизни.
Рядом с тихой силой моей матери.
Рядом с родными полями, где однажды мои руки смогут снова сеять жизнь, а не войну.
– Спасибо, Туртану. Мой отец тоже был героем войны, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Он отдал жизнь за Угарит – погиб в бою. Мать говорила, что он умер с честью, и я всю жизнь сражался, чтобы пронести эту честь дальше. Теперь, когда мы победили, его имя наконец-то смогут помнить.
Туртану долго смотрел на меня. Отблески жаровни легли на шрам над его бровью. Его глаза тлели, словно догорающие угли.
– Твой отец – герой войны? – медленно произнёс он, и каждое слово резало, словно лезвие. – Лазарус, я маршировал рядом с царями и похоронил тысячи солдат. Я помню каждого человека, который проливал кровь за этот город. И я бы знал твоего отца.
У меня сжалось в груди.
Слова встали поперёк горла тяжёлым камнем.
Но Туртану ещё не закончил.
Его взгляд вонзился глубже, словно нож, который медленно проворачивали в ране.
– Твой отец не был героем войны. Он никогда не погибал за Угарит. Он никогда не служил в моих рядах. Достаточно посмотреть на тебя, чтобы я понял это нутром. Кем бы ни был человек, зачавший тебя, это был не тот мужчина, которого назвала тебе мать. Твоя мать солгала. Возможно… она разделила постель с каким-то безымянным странником. Возможно, ты был зачат от другого мужчины. Но герой? – Его губы презрительно скривились. – Нет. Я бы такого человека запомнил.
Эти слова сломали меня так, как не смогло бы ни одно оружие.
Шатёр закружился перед глазами.
Дым от жаровни душил меня.
Сердце колотилось так громко, что заглушало весь мир.
Дело было не только в оскорблении.
Дело было в правде, скрывавшейся под ним.
В той самой правде, которую я так долго хоронил в молчании.
Прошлое моей матери.
Правда, которую я предпочитал не замечать.
Основа всей моей жизни – честь моего отца, история моей матери, моя собственная кровь – раскололась и рухнула в одно единственное мгновение.
Я стоял неподвижно, сжимая в ладони мешочек с золотом. На военном столе всё так же скалилась отрубленная голова.
Впервые в жизни я не знал, чьим сыном являюсь.
И что было ещё страшнее…
Впервые в жизни я не знал, кто я такой.
ГЛАВА 6
САЛЬВАТОРЕ
Я ждал снаружи шатра Туртану, и тяжесть мёртвых давила на меня, словно каменная глыба. Мои люди… погибли из-за моей гордыни. Я сам бросил их в огонь, убеждённый, что это сделает меня достойным. Вместо этого я похоронил их собственными руками. Тысячи людей погибли лишь потому, что я хотел доказать, что значу больше, чем тот мальчишка, на которого мой отец презрительно плевал.
Я снова думал о нём. Об отце. Его голос прорезал шум лагеря – тот самый голос, который когда-то ломал кости и кожу.
Жалкий ублюдок. Ты никогда не заставишь меня гордиться своим именем. Ты будешь ползать в грязи и сдохнешь, захлёбываясь ею, раньше, чем я хоть раз стану тобой гордиться.
Мои кулаки сжались так сильно, что ногти впились в кожу. Я заставил себя расправить плечи и высоко поднять подбородок, но глаза меня выдавали.
Я ждал суда.
И что было ещё хуже – я ждал, что изо рта Туртану заговорит голос моего отца.
– Введите второго.
Приказ хлестнул, словно удар плети.
Я прошёл мимо стражников и вошёл в шатёр.
И первым, кого я увидел, был Лазарус.
На его лице должна была сиять победа. Он выиграл эту войну. Именно он принёс нам триумф. Но в нём что-то изменилось. Свет, который должен был озарять его лицо, исчез. Вместо него появилась напряжённость, тревога, словно он узнал правду, ударившую сильнее любого клинка.
От жаровен исходил густой жар, смешанный с дымом, запахом масла, крови и пота. Я глубоко вдохнул, стиснув челюсти.
Мне нужно было, чтобы он видел перед собой солдата.
А не развалину, которую рвало на части изнутри.
Туртану медленно повернулся ко мне – неторопливо, как палач, смакующий последние мгновения перед тем, как опустить лезвие. Отблески огня скользнули по его бронзовому панцирю, а тени изломанными полосами легли на его лицо.
– Так ты приветствуешь своего военачальника, мальчишка? – Его голос раскатился по шатру, словно гром. – НА КОЛЕНИ, БЛЯДЬ!
Я встретил его взгляд.
Воздух между нами стал густым и тяжёлым, пропитанным жаром и властью.
Каждая мышца моего тела кричала, требуя сопротивляться.
И на одно короткое мгновение мне показалось, что я смогу.
Его рука легла на рукоять меча, напоминая мне, в чьей власти оборвать мою жизнь.
Я рухнул на колени.
Жёстко.
Колени с глухим ударом врезались в утрамбованную землю. Боль пронзила кости, но головы я не склонил.
Не стану.
Его лицо потемнело. Отблески жаровни выхватили презрительную усмешку, исказившую его губы, а старый шрам над бровью стал ещё глубже, когда он шагнул ближе.
– Из-за тебя мы потеряли тысячи людей, – произнёс он, и каждое слово било, словно удар. – Люди пошли за тобой прямо в могилу из-за твоего высокомерия. Из-за твоей гордыни. И ради чего? Чтобы ты мог поиграть в льва, пока они умирали с криками?
Я тяжело сглотнул.
Его слова резали глубже любой стали.
Он наклонился ко мне, и его голос опустился до низкого рычания, слишком похожего на голос моего отца.
– Теперь ты будешь носить их лица с собой. Будешь видеть их раньше собственного отражения. Будешь слышать их крики во сне. Ты сгниёшь вместе с ними. И знаешь почему?
Его губы презрительно скривились.
– Потому что ты всегда будешь вот этим. Мальчишкой. Неудачником. Сколько бы людей ты ни бросил в огонь, этого никогда не будет достаточно. Ни для них. Ни для меня. Ни для твоего отца, который понял, кто ты на самом деле, в тот самый миг, когда впервые на тебя посмотрел.
Эти слова ударили меня, словно пощёчины – резкие, обжигающие, оставляющие жар там, куда не опустился ни один кулак. Всё моё тело напряглось, каждая мышца сковалась от стыда, который вонзался глубже стали. Я едва заметно вздрогнул.
Этого оказалось достаточно.
Это был не страх.
И не сожаление.
Это была боль.
Та боль, которая не проходит.
Та, что проникает в самый костный мозг и навсегда остаётся в костях, превращаясь в рану, которой никогда не суждено затянуться.
Глаза Туртану впились в меня – жёсткие, бесповоротные.
В них я видел не только осуждение.
Я видел тень своего отца.
Улыбающуюся.
Насмехающуюся.
Ждущую, когда я наконец упаду.
– Ты что, решил, что эта грёбаная война была твоей сценой? – прорычал он, сокращая расстояние между нами. – Думал, настал твой звёздный час? Самовлюблённый кусок дерьма. Ты отправил на убой десять тысяч человек только ради того, чтобы потешить своё чёртово эго.
– Я не хотел…
– Закрой свой грёбаный рот! – рявкнул Туртану так громко, что задрожали шесты шатра. – Не хотел убить тысячи людей? Не хотел ослушаться приказа? Тогда какого хуя ты творил на поле боя? Нёсся вперёд, как бешеный пёс, с огнём в глазах и дерьмом вместо мозгов?
Мои кулаки сжались.
Челюсти свело от напряжения.
– У тебя есть фамилия твоего отца, – прошипел он, подходя ещё ближе, – но нет ни капли его силы. Ни единой, блядь, капли.
Он навис надо мной, и его глаза пылали яростью.
– Ты не генерал. Ты всего лишь мальчишка в мужских доспехах, который играет в солдата, пока настоящие воины расплачиваются кровью за твои ошибки.
Он наклонился так близко, что мне пришлось поднять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.
– Джулиан бы на тебя плюнул. А твой отец? – Его голос опустился до жестокого шёпота. – Он правильно делает, что стыдится тебя. Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.
Эти слова ударили сильнее любых кулаков.
У меня внутри всё опустело.
Я не пошевелился.
Не произнёс ни слова.
Но моё молчание кричало.
Туртану презрительно усмехнулся.
– Ты лишён своего звания. Ты больше не Сабум. Ты больше никто. Хочешь славы? – Он коротко рассмеялся – холодно и безжалостно. – Вот твоё наследие – поражение. А теперь проваливай нахуй из моего шатра, пока я не растерял остатки своего милосердия и не насадил тебя на кол рядом с головой этого гниющего ублюдка.
Во рту стоял вкус крови и унижения.
– Оба, – рявкнул он, и его голос прорезал дым. – Вон.
Мы с Лазарусом развернулись и вышли.
Мы покинули удушающий жар шатра и шагнули в ночную прохладу. Воздух был холодным и тяжёлым от дыма. Где-то за лагерем всё ещё тлело поле боя. Сквозь дымку звёзды казались тусклыми, словно медленно угасающими. Костры отбрасывали на песок длинные тени, похожие на призраков павших.
Я всё ещё слышал в голове слова Туртану.
Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.
Я вспомнил своего отца.
Ярость в его глазах.
Руку, которая била меня ещё мальчишкой.
Его обещание, что если я когда-нибудь опозорю наше имя, он вычеркнет меня из своей крови.
Горло болезненно сжалось.
Тяжесть в груди стала почти невыносимой.
Там, под чёрным небом, я схватил Лазаруса за руку и увёл его в тень – подальше от стражников, подальше от чужих глаз.
– Лазарус… мой отец убьёт меня, – прошептал я.
Слова с болью вырвались наружу, обжигая горло.
– Он отречётся от меня. Ты не понимаешь, Лазарус… он никогда не прощает. Он отнимет у меня всё. Медленно, по кусочку, пока от меня ничего не останется. Он уничтожит меня просто для того, чтобы доказать, что может.
Лазарус крепко схватил меня за плечи.
Его хватка была твёрдой и надёжной, а взгляд прорезал темноту, словно был единственным настоящим, что ещё осталось среди всех этих руин.
– Ты не потерял меня, – сказал Лазарус, ещё сильнее сжимая моё плечо. – И никогда не потеряешь. Мы вместе истекали кровью. Вместе ползли через кровь и пепел. Что бы ни сделал твой отец, что бы ни ждало нас дальше, мы встретим это вместе. Слышишь меня? Пока я дышу, ты не один.
Его слова осели во мне.
Тихо.
Но с невероятной силой.
– Спасибо, – тихо прошептал я, стоя рядом с ним. – Не знаю, что бы я без тебя делал.
С первыми лучами рассвета мы покинули лагерь.
Поле боя осталось позади – мили выжженной земли и изломанных тел, брошенных на растерзание стервятникам. Мы ехали бок о бок на уставших боевых конях, чьи шкуры были покрыты пылью и засохшей кровью после долгого пути домой. Воздух был холодным, а небо медленно светлело с приближением рассвета.
Несколько дней мы проезжали через деревни, сожжённые дотла, мимо разрушенных алтарей и караванов, превратившихся в пепел. Торговая дорога к Угариту была истоптана войной и горем.
Лазарус пытался говорить, стараясь заполнить молчание, висевшее между нами, словно туман. Он рассказывал о тех, кто выжил, о немногих, кто умудрялся смеяться даже тогда, когда мир вокруг горел, о редких мгновениях, когда они всё ещё чувствовали себя людьми. Он пытался помнить их не только как призраков, а найти в этих руинах хоть немного света.
Я слушал.
Но не отвечал.
Его слова проходили сквозь меня, словно далёкий шум волн. Мои собственные мысли звучали куда громче и тяжелее. Каждый шаг моего коня отдавался во мне ударом сердца, которое я уже не мог заставить замолчать.
Голос Туртану всё ещё звучал у меня в голове.
Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.
Я не знал, возвращаюсь ли домой…
Или еду навстречу собственной казни.
Когда мы поднялись на последний хребет, впереди показался город.
Угарит.
Он поднимался над горизонтом в бледном утреннем свете.
Песчаниковые стены поймали первые солнечные лучи и засветились золотом на фоне далёкого дыма ещё не угасших пожаров. Две храмовые башни мерцали в рассветном свете, а за ними гавань сияла, словно выкованная из бронзы. Корабли спокойно покачивались на воде, распустив паруса навстречу утру.
Чуть дальше от главной дороги отходила узкая грунтовая тропа.
Там стоял его дом.
Мы придержали коней у развилки. Лошади нетерпеливо перебирали копытами по холодной земле, выпуская облачка пара в прохладный утренний воздух.
– Здесь наши пути расходятся, – сказал Лазарус. Его голос огрубел от долгого молчания.
Я лишь едва заметно кивнул.
Он помедлил, внимательно всматриваясь в моё лицо, затем заставил себя слабо улыбнуться.
– Всё будет хорошо, – тихо сказал он. – И с нами… и с тобой.
Мне очень хотелось ему поверить.
Но когда он повернул коня на ту самую тропу и исчез в просыпающемся утреннем свете, тяжесть в моей груди стала только сильнее.
Я ехал один по окраинам Угарита, пока солнце медленно поднималось у меня за спиной. Каждый удар копыт отдавался в голове, словно барабанный бой. Мёртвые ехали рядом со мной – мои десять тысяч. Лишённые плоти. Лишённые гордости. Они шептались в ветре. Их пустые глаза обвиняли меня.
Через улицу пробежал мальчишка, и его смех разрезал тишину, словно лезвие. Его щёки были перепачканы грязью, кудри растрёпаны, но улыбка оставалась прежней. Не тронутой кровью. Не тронутой призраками.
Наверное, когда-то и я выглядел так. Очень давно. До того, как мир вырезал во мне пустоту.
Голос Туртану снова прозвучал у меня в голове: Тебя никогда не будет достаточно.
Я сжал кулаки так сильно, что кожаные поводья впились в ладони. Я плотнее запахнул плащ – не от холода, а от правды, которая всё сильнее давила на меня.
Я замерзал изнутри.
Но дрожать не собирался.
Ни ради него.
Ни ради кого.
Я скорее сгорю, чем сломаюсь.
Я проехал храмовую площадь. Семьи обнимались. Торговцы выкрикивали свои товары. Солдат встречали лавровыми венками и приветствовали как царей. Но не меня. Никто не выкрикивал моё имя. Никто не осыпал меня лепестками. Лазарус получил золото, похвалу и девушку.
Базар гудел от толкотни и торга. Полотнища торговых палаток хлопали на ветру, в воздухе стоял запах жареного мяса, а торговцы расхваливали свой товар так громко, словно шумом могли заглушить горе. Порыв ветра пронёсся между рядами, взметнув яркие ткани, словно разорванные знамёна, и рванул мои волосы цепкими пальцами. Мои призраки стиснули меня ещё крепче, а их шёпот превратился в вой под самыми рёбрами.
– Натяни крепче, чёрт возьми! – рявкнул какой-то мужчина. Его мальчишка вздрогнул, руки у него дрожали так, будто он вот-вот рассыплется. Расходный материал. Когда-то и я был таким мальчиком.
Голос моего отца снова прозвучал в памяти – холодный и отчётливый: Держите этого маленького ублюдка крепче. Воспоминание ударило меня с такой силой, что мои пальцы сами собой сжались.
На краю рынка двое мальчишек дрались деревянными мечами, смеясь так, словно мир никогда не раскалывался на части. Они были друг у друга. А у меня было кладбище братьев и имя, вкус которого давно стал вкусом пепла.
Я проталкивался сквозь толпу, мимо вони и звона монет, пока шум базара не остался позади, а передо мной не открылся квартал знати – широкие улицы, чистые каменные мостовые и холодный воздух, словно созданный для того, чтобы таким, как я, здесь не было места. Каждый шаг к дому моего отца звучал как зачитываемый вслух приговор.
Последний поворот всегда душил меня. За ним начинался мир, который никогда меня не хотел. Залы, что раз за разом выплёвывали меня, клеймя ошибкой.
Поместье возвышалось впереди – массивная каменная громада с наглухо закрытыми ставнями. По обе стороны ворот стояли высеченные из базальта львы. Их морды застыли в презрении, словно даже бездушный камень знал, что мне здесь не место. Песок у входа был истоптан бесчисленными ногами. Чужие следы складывались в карту, которой я так и не заслужил.
Меня затошнило от стыда, а мертвецы снова окружили меня. Их голоса звучали тихо, но обвиняюще.
Ты обрёк нас на бойню. Ты носил славу, как маску, пока наша кровь впитывалась в песок. Ты убил нас.
Я ещё мгновение сидел в седле у ворот. Из ноздрей коня вырывался пар, растворяясь в холодном воздухе. Ноги ныли после долгой дороги, руки всё ещё дрожали. Я медленно спешился, и подошвы моих сандалий тихо скользнули по камню. Этот звук был таким жалким… и, пожалуй, единственным честным, что у меня осталось.
Я переступил порог.
Он ждал меня в самом центре вестибюля – высокий, неподвижный, в одеянии цвета засохшей крови.
Лорд Лориан.
Мой отец.
Его кулаки были сжаты, жилы на предплечьях вздулись, словно канаты, а взгляд был заточен, чтобы ранить.
– Ебаный сукин сын, – прошипел он. – Тебя понизили. Понизили. После всего, что я для тебя сделал. Жалкое, никчёмное дерьмо.
Его слова ударили больнее любого меча на поле боя.
Я застыл.
Каждая мышца в моём теле напряглась.
Я был натянутой тетивой, готовой лопнуть.
– Бездумный кусок дерьма, – прорычал он, подходя ближе. – Ты хоть понимаешь, что натворил? Из-за тебя имя дома Лориан лежит в руинах. Ты опозорил каждого солдата, который когда-либо проливал кровь за это королевство.
– Отец, просто выслушай меня…
– О, я слушаю. Я слушаю всё те же ебаные оправдания, которые слышу с тех пор, как ты научился говорить. Ты угробил десять тысяч человек, а теперь хочешь сочувствия? Хочешь искупления?
Он продолжал наступать. Его тяжёлое дыхание вырывалось из груди, а ярость вокруг него потрескивала, словно буря, надвигающаяся с моря.
– Джулиан умер героем. А ты? – Его губы скривились. – Ты всего лишь ебаное разочарование, прикрытое красивыми речами.
Я старался говорить ровно, но ярость всё равно дрожала в моём голосе.
– Мы выиграли войну. Мы победили.
– Победа, построенная на горе трупов, которых ты отправил на смерть.
Он с силой ткнул пальцем мне в грудь.
Так сильно, что наверняка останется синяк.
– Сколько бы раз я ни бил тебя, ни лепил из тебя человека, ни заставлял истекать кровью, – выплюнул он, – я всегда это знал. Где-то глубоко внутри я знал, что этот день настанет. Что однажды ты, блядь, сломаешься.
Он наклонился ко мне, и его голос стал похож на лезвие, прижатое к моему горлу.
– Ты сделал это, Сальваторе. Ты, блядь, довёл своё поражение до конца.
На мгновение мне показалось, что он сейчас ударит меня.
Боги…
Я почти хотел этого.
Удар был бы проще.
Легче.
Но вместо этого он лишь смотрел на меня. Его взгляд был холоднее железа, словно он смотрел на грязь, соскобленную с подошвы своей сандалии, и не мог поверить, что эта грязь посмела назвать его по имени.
– Ты никчёмный ублюдок, – наконец произнёс он ровным голосом, и каждое слово било прямо в кость. – Я лишаю тебя титула. Лишаю своего имени. Лишаю всего, что когда-либо делало тебя чем-то большим, чем грязь у меня под ногами.
Он медленно обходил меня, словно стервятник, а в его глазах сверкало отвращение.
– Ты больше не лорд. Не сын. Не наследник. Я отбираю у тебя земли, золото и право называться частью моего рода. У тебя больше не будет дома. Не будет власти. Не будет крыши над головой, когда придут холода. Ты будешь жрать вместе с крысами, в которую сам превратился.
Он остановился прямо передо мной.
Его взгляд был ледяным.
– Ты всегда завидовал тому крестьянскому мальчишке, которого называешь своим другом, – сказал он, и на его губах появилась горькая усмешка. – Что ж, теперь вы равны. Такой же нищий. Безымянный. Ползающий в грязи. Наконец-то ты достоин его дружбы.
Его голос опустился до тихого, жестокого шипения.
– У тебя больше ничего нет, Сальваторе. Ни денег. Ни командования. Ни наследия. Только позор, который носит моё имя.
Жаровня громко треснула, и отблеск пламени резко высветил его лицо. Каждая морщина казалась глубокой расселиной, и каждая из них выносила мне приговор. Горло жгло. Руки болели от того, с какой силой я заставлял себя стоять неподвижно. Ярость и стыд сплелись в такой тугой узел, что даже дышать стало трудно.
– Я твой сын, – прошептал я.
Эти слова разрывали меня изнутри.
– Твой единственный оставшийся в живых сын.
Его губы презрительно скривились, словно я плюнул ему в лицо.
– Обоих своих сыновей я похоронил на войне, – произнёс он ровно и окончательно, будто захлопнул последнюю страницу книги.
– Отец…
– Пошёл нахуй с глаз моих, – прорычал он. Его голос сорвался на крик, дрожа не от горя, а от ярости. – Пока я сам тебя не убил.
– Пожалуйста. – Голос царапал воздух. – Просто выслушай. Я…
– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДУШ! – взревел он, рубанув рукой воздух, словно мечом. – Десять тысяч человек шли за тобой. А ты повёл их на бойню, как ребёнок, гонящийся за искрами. Ты скормил их врагу. Ты сжёг их имена ради собственного тщеславия.
– Я могу объяснить…
– Ты ничего не объяснишь! – Его рёв сотряс оштукатуренные стены. – Хочешь прощения? Хочешь понимания? Джулиан умер героем. А ты – проклятие моего рода. Ошибка, которую я должен был задушить ещё в колыбели.
В этот момент во мне что-то сломалось.
Не крик.
Не звук, которому можно было дать имя.
Лишь трещина, которая теперь будет становиться всё шире до конца моей жизни.
Я не упал на колени.
Не стал умолять.
Я лишь почувствовал, как мир вокруг стал невыносимо острым…
И раскололся надвое.
Он указал на дверь. Этот жест был коротким и окончательным. Моё наказание было вынесено без слов – изгнание, позор, который будут шептать вместе с моим именем, и дом, который больше никогда не назовёт меня своим.
– Пошёл. На хуй. Вон.
Слова застряли у меня в горле.
– Я сражался. Я убивал. Я победил, отец…
Он даже не стал ждать.
Носок его сандалии с силой врезался мне под рёбра, выбивая воздух из лёгких. Меня согнуло пополам. Следующий удар пришёлся в лицо, затем – в бок, потом – в живот. Я заскрёб пальцами по полу, сдирая кожу о песок и камень, и пополз к выходу, как раненое животное. Каждое движение отзывалось жгучей болью.
– Может, теперь сходишь к Хелене? – выплюнул он с нескрываемым презрением. – Поплачься вдове своего мёртвого брата. Или ещё раз её выеби – для утешения.
Я с трудом поднялся на ноги. Воздух болезненно застревал в груди. Колени едва не подогнулись.
Он знал о моей связи с Хеленой.
– Ты думал, сможешь скрыть свой грязный секрет? – выплюнул он, и каждое слово звучало как удар. – Думал, никто не узнает, что ты трахаешь вдову собственного брата? У меня есть люди в каждом дворе и уши в каждой комнате. Слуги начинают говорить, стоит только зазвенеть монетам. Ваши маленькие перепихоны не остаются тайной.
Он с силой ударил ладонью по колонне рядом с собой, и гул разнёсся по всему залу.
– Ты трахал жену своего брата, как животное, – прорычал он. – И после этого смеешь приходить в мой дом и называть себя моим сыном?
Его слова были раскалёнными клинками, разрезавшими последние лоскуты гордости, за которые я ещё цеплялся.
– Отец…
Но это слово утонуло в его ярости.
Он схватил меня за волосы и с силой дёрнул голову назад. Щека ударилась о стену с отвратительным хрустом. Перед глазами вспыхнули звёзды. Он снова впечатал меня в камень – ещё сильнее, и на этот раз в стену врезалось плечо.
– Пока твой брат истекал кровью за этот город, ты ебал его вдову! – прогремел он, и его голос сотряс балки под потолком. – Ты осквернил его имя. Его память. Своей грязью.
Колени предательски ослабли. Пол подо мной будто накренился. Воздух входил в лёгкие короткими, резкими вдохами, а стыд и ярость сдавливали горло.
– Ты всегда был слабаком, – выплюнул он. – Джулиан сражался как лев. А ты… ты ползаешь. Забираешься между чужих ног, когда мужчинам нужна честь.
– Я люблю её, – с трудом выдавил я.
– Любишь? – На одно короткое мгновение его голос дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. – Ты смеешь говорить мне о любви?
Он сделал шаг ко мне, и в его глазах горело нечто куда древнее ярости.
– Твоя мать была любовью. Она была самим светом. И боги забрали её в тот самый миг, когда подарили мне тебя.
Его дыхание на мгновение сбилось, хотя голос остался холодным.
– С того самого дня я каждый день ношу её смерть, как цепь на собственной шее. Каждый раз, когда я смотрю на твоё лицо, я вижу, что она потеряла. Что ты у меня отнял. Её смех. Её тепло. Её жизнь.
Его челюсть напряглась, и голос стал тише.
– Между тобой и Хеленой не было любви. И не смей называть это любовью. Она жалела тебя. Позволила тебе забраться в свою постель, как бездомному псу, который ищет тепла. Ты принял жалость за любовь, так же как я когда-то принял твоё рождение за благословение.
Он отвернулся. Его плечи были напряжены, дыхание оставалось неглубоким – он заставлял себя снова взять эмоции под контроль.
– Я любил твою мать больше самих богов, – тихо сказал он. Каждое слово было пропитано горем. – И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, чего мне стоила эта любовь.
Будто чья-то рука вцепилась мне в грудь и начала рвать изнутри. Воздух медленно вышел из лёгких, и я остался стоять, раздавленный горем, пережившим её.
– Ты родился, чтобы опозорить меня, – произнёс он тихим, сдержанным голосом. – Всё, что я вбивал в тебя. Всё, что вложил в тебя собственной кровью. Ты втоптал это в грязь.
– Я всё ещё твой сын, – прошептал я.
Эти слова были хрупкими, как пергамент.
– Нет, – отрезал он. – Обоих своих сыновей я похоронил на войне. Одного – с честью. Другого – с позором.
Он не сводил с меня глаз, произнося последние слова, словно высекал их в камне.
– А теперь я похороню и твоё имя.
Он наклонился ко мне, и его шёпот прозвучал как обещание.
– Если я ещё хоть раз тебя увижу, – прошипел он, – я обрушу всю свою ярость на твою плоть. Боги пощадили тебя на поле боя. Я – не пощажу.
Комната пропахла дымом и железом. Мои руки были крепко сжаты в кулаки. Всё, что составляло мою личность – сын, генерал, имя, которым я жил, – рассыпалось под тяжестью его слов. За окном утренний воздух будто замер.
Я вышел из дома на ногах, которые казались чужими. Слова отца тянулись за мной, словно несмываемое клеймо.
Во мне не осталось ничего, чего бы они не коснулись.
Я ворвался в конюшню, вскочил в седло и понёсся по улицам, словно демон, сорвавшийся с цепи. Кожаные поводья впивались в ладони. Челюсти были стиснуты так сильно, что я чувствовал во рту вкус крови – железа и ярости.
Безрассудный.
Недостойный.
Бесполезный.
Отвратительный.
Каждое оскорбление, брошенное отцом, выжигалось во мне, словно клеймо.
И за каждое из них я заставлю Хелену гореть.
Это могла быть только она.
Она открыла рот.
Она всё ему рассказала.
Она меня сдала.
Именно её слова выкопали мне могилу, в которой меня сегодня похоронили.
Моя ярость перестала быть человеческой.
Она стала древнее.
Холоднее.
Безбожным голодом, вскормленным поклонением и ранами.
Пусть отец думает, что сломал меня.
Пусть верит, что я разбился на куски.
Из того, что он уничтожил, поднимется нечто бессмертное.
Я ворвался на рынок, и копыта грохотали по мостовой, а плащ развевался за спиной. Люди вздрагивали и расступались, их голоса обрывались прямо посреди торга. Я видел, как они смотрят на меня и шепчутся.
Сальваторе… Он вернулся с того света. В него вселилось что-то, принявшее человеческий облик.
Рынок исчез.
Осталась только одна ослепляющая потребность.
Она.
Поле зрения сузилось. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Добравшись до её дома, я даже не стал стучать. Я с силой ударил плечом в дверь. Дерево с треском раскололось, а дверная коробка поддалась со звуком, похожим на предсмертный хрип.
Внутри царила тишина.
Не спокойная.
Выжидающая.
Первым меня ударил запах – пот, соль и угасающий жар чужого тела. Он висел в воздухе, словно дым, который никак не хотел рассеиваться.
По коридору были разбросаны оружие – два бронзовых меча, прислонённые друг к другу, помятая булава возле очага, забытая праща, свернувшаяся кольцом. Всё это не выглядело нарочно оставленным. Это были следы поспешной ночи. Не той жестокости, что рождается на поле боя, а совсем другой – страсти, жалости, утешения, найденного в горе.
Я двигался по комнатам, словно призрак, ищущий собственное имя.
И тогда я увидел её.
Хелену.
Она лежала на кровати среди смятых шёлковых простыней. Её тело блестело от пота и удовольствия. Один мужчина двигался над ней, размеренно подаваясь вперёд, крепко сжимая её бёдра, пока входил в неё. Другой стоял перед ней, пока она принимала его член в рот, запрокинув голову в жесте полном покорности. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а горло двигалось, когда она брала его всё глубже.
Она не просто наслаждалась происходящим.
Она словно поклонялась этому.
Её руки касались обоих мужчин, направляя их, нуждаясь в них. Кожа блестела от пота, грудь часто вздымалась, соски затвердели, а ноги были бесстыдно разведены в стороны. Её стоны не были тихими.
Они были дикими.
Голодными.
Она выглядела женщиной, растворившейся в наслаждении.
Богиней, питающейся желанием.
Дверь была приоткрыта.
И она даже не заметила, что я вошёл.
Воздух перестал проходить в лёгкие.
На одно короткое мгновение я просто не смог вдохнуть.
А потом внутри меня всё рухнуло, словно сам мир раскололся по трещине, которой я раньше не замечал.
– Ах ты лживая ебаная шлюха!
Слова вырвались из моего горла, словно камни.
Комната будто раскололась.
Тишина оказалась хрупкой и разлетелась вдребезги от моего крика. Хелена вздрогнула. Из её горла вырвался влажный, испуганный звук, а мужчина, находившийся внутри неё, вскрикнул и резко отпрянул. Мокрые от пота волосы прилипли к её лицу. Губы были красными, влажными и всё ещё приоткрытыми после того, что только что происходило. Она смотрела на меня так, словно перед ней стоял призрак, выползший прямо из стен.
– Сальваторе… пожалуйста. Я не знала… Подожди! Позволь мне объяснить…
Я её не слышал.
В моей голове гремел гром. Кровь ревела в ушах, заглушая любые мысли. Перед глазами было только одно – то, что она отдала другим. Тело, которое я считал своим, стало мягким и открытым для чужаков.
Она подарила им то, что когда-то спасло мою душу.
Она стонала для них.
Этот звук полоснул по тому немногому, что ещё оставалось от меня.
Один из мужчин с трудом поднялся на колени. Бледный, покрытый старыми корками ран, почти мальчишка, носивший свои синяки как трофеи. Он вслепую рванулся к небольшому кинжалу, лежавшему на прикроватной плите, будто жалкий кусок металла мог остановить то, что уже надвигалось.
Я даже не замедлился.
Над очагом висел бронзовый меч – старый, отполированный до зловещего блеска. Я сорвал его с креплений. Металл был прохладным, тяжёлым и будто жаждал крови. Когда я поднял клинок, тот тихо запел – один чистый металлический звук, пахнущий железом и обещаниями.
Он бросился на меня.
Я встретил его на середине выпада и с такой силой всадил меч ему в тело, что удар отозвался болью в моём плече. Раздался звук, который я не забуду никогда, – влажный, захлебнувшийся вдох. Между нами хлынула горячая кровь с тяжёлым медным запахом. Она рванула фонтаном, паря в свете масляных ламп, забрызгала стену и пропитала льняные простыни, на которых ещё недавно лежала Хелена.
Он рухнул, словно зарезанный ягнёнок.
Когда я выдернул клинок, следом за ним потянулись внутренности – скользкая красная масса, вываливающаяся наружу. Он ещё несколько мгновений судорожно висел на мече. Губы посинели, глаза выпучились, словно у утопленника. Потом колени подогнулись, и он безжизненной грудой рухнул на пол.
