Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА 18

САЛЬВАТОРЕ

Прошло уже несколько дней с последнего испытания.

Несколько дней с тех пор, как смех Северена заставил звенеть цепи, а тени заметались по проклятому тронному залу.

С тех пор Лазарус со мной не разговаривал.

Ни единого слова.

Даже не взглянул на меня без ненависти.

Какая бы хрупкая нить ни связывала нас раньше, теперь она была окончательно разорвана. Яд Северена сделал своё дело, а моё предательство поставило точку. Мы ходили по одним и тем же коридорам, ели один и тот же покрытый плесенью хлеб, спали у одних и тех же сырых стен, но между нами теперь пролегла пропасть, способная похоронить нас обоих.

Он сказал, что для него я мёртв.

Что он возвысится, станет Лордом Тени, а я умру здесь.

Эти слова до сих пор звучали у меня в голове, ровно и неотступно, как биение сердца.

Но больше всего меня преследовала не ненависть Лазаруса.

Меня преследовала моя мать.

Её голос всё ещё звучал в моей памяти после того зала, просачиваясь в мысли, словно дым сквозь трещины в камне. Слова, которых я никогда не знал. Шёпот, которого, как оказалось, мне не хватало всю жизнь. Она назвала себя Повелительницей Теней.

Матерью, которую я никогда не знал.

Когда я бросил эти слова в лицо Северену, когда осмелился ему перечить, говорил не я.

Это была она.

Она говорила через меня.

Она направляла меня.

И теперь я не мог перестать думать.

Не мог перестать задаваться вопросами.

Действительно ли она была той, за кого себя выдавала?

Боялся ли её Северен?

Существует ли она до сих пор где-то во тьме, пленённая и ожидающая, когда я её найду?

Каждый новый шёпот проникал всё глубже, скручивая грудь так, что даже дышать становилось больно.

Мне были нужны ответы.

Даже если они уничтожат меня.

Впервые в жизни во мне появилась крошечная искра чего-то другого.

Надежды.

Шанса узнать, кем она была на самом деле.

Шанс освободить её.

Шанс обрести нечто большее, чем цепи, кровь и ложь.

Я вырос под рукой чудовища. Всю жизнь я верил, что моим отцом был человек, который избивал меня до крови и лишал любви. Но он никогда не был моим отцом. Во мне текла её кровь. Их кровь. Тени связывали меня с чем-то большим, более тёмным, бесконечным.

И я собирался этим завладеть.

Не просто чтобы выжить.

Не просто чтобы выбраться живым из испытаний Северена.

А чтобы самому стать Лордом Тени. Разорвать эти цепи. Найти её. Вытащить правду из бездны и заставить Северена ею захлебнуться.

Но шёпот моей матери был не единственным призраком, который меня преследовал.

Был ещё один.

Мать Лазаруса.

Я знал, чем она зарабатывала на жизнь, ещё с детства. Об этом шептался весь город. Я не был ни слепым, ни идиотом. Я знал, как она добывала себе на хлеб, и какие мужчины приходили в тот дом и уходили из него. И мне было всё равно, потому что Лазарус был выше всего этого.

Он был добрым в мире, где доброты уже не осталось. Он был храбрым там, где остальные были жестоки. Он не видел во мне сына богатства и привилегий. Он видел меня таким, каким я был. Мы вместе отбивались от задир, вместе истекали кровью, вместе клялись всегда прикрывать друг другу спину. Когда отец выгонял меня из дома за непослушание, именно Лазарус приносил мне объедки и делился тем немногим, что у него было. Он стал моим братом задолго до того, как Дредхолд сделал нас пленниками.

Он никогда не осуждал меня за то, кем я был.

И я никогда не осуждал его за то, кем была его мать.

И всё же я убил её.

Не потому, что ненавидел её.

Не потому, что хотел причинить боль Лазарусу.

А потому, что она была старой, измученной и уже умирала. Каждый вдох причинял ей боль. Каждое слово давалось ей так, будто рана внутри неё никак не могла затянуться.

Я думал, что прекращаю её страдания.

Я думал, что оказываю ей милосердие.

Да, это было жестоко.

Да, это было, блядь, неправильно.

Но тогда я действительно верил, что делаю то, на что никто другой не решится.

Дарю ей покой.

И ещё…

Я боялся идти в Дредхолд без Лазаруса.

Я не хотел проходить через всё это один.

Поэтому убеждал себя, что это было милосердие.

Убеждал себя, что однажды он поймёт.

Что однажды, когда кровь перестанет кипеть, а ненависть утихнет, он увидит всё таким, каким оно было на самом деле.

Милосердием, рождённым безумием.

Да, это было, блядь, эгоистично.

Но где-то глубоко внутри я до сих пор верю, что однажды он меня простит. Что сможет увидеть не только весь этот ужас, но и поймёт, почему я так поступил.

Потому что, несмотря ни на что – несмотря на ненависть в его глазах, несмотря на пропасть между нами, – я всё ещё вижу того мальчишку, который стоял рядом со мной в каждой драке, которому было плевать, что я богат и привилегирован.

И впервые в жизни я почти могу это увидеть…

Будущее, в котором мы возвысимся вместе, выкованные тьмой и грехом.

Два сына погибели, связанные кровью и предательством.

Возвысимся как братья.

Не только он.

Не только я.

Мы оба.

Дни молчания закончились скрежетом железа.

Дверь камеры со стоном распахнулась, петли завизжали так, будто ненавидели, когда их тревожат. Первым внутрь проник не свет.

А запах пота и ржавчины.

Вошли стражники.

Они не стали тратить слова.

Только звон цепей.

Только скрежет железа по камню.

Один схватил Лазаруса за воротник и рывком поставил на ноги, не обращая внимания на синяки, покрывавшие его руки. Он пошатнулся, но сопротивляться не стал. Его взгляд лишь на мгновение метнулся ко мне, всё с той же ненавистью, которую он бросил мне несколько дней назад. Другой стражник ударил меня тупым концом копья под рёбра, прежде чем рывком поднять на ноги.

– Поднимайтесь, отбросы, – сплюнул один из них. От его дыхания несло старым вином и гнилью. – Северен ждёт.

Кандалы разорвали запястья, снова вскрыв едва затянувшиеся раны. Каждый рывок отдавался горячей болью по всей руке. Рядом загремели цепи Лазаруса, железо сдирало кожу.

Молчание между нами было гуще любой тени.

Громче рыка стражников.

Тяжелее цепей, которые волокли нас навстречу очередному кругу ада.

Двое стражников шли позади, каждый раз врезаясь кулаками нам в спины, стоило нам хоть немного замедлиться. Коридор тянулся длинным узким проходом, а факелы кашляли чёрным дымом. С каждым шагом воздух становился всё жарче.

В тот миг, когда нас швырнули внутрь, воздух стал зловонным.

Он навалился на меня – густой, влажный, тяжёлый. Каждый вдох давался с трудом сквозь запах камня, крови и чего-то рептильного, скрывавшегося во тьме.

Я знал этот запах.

Змеи.

Болезненно-зелёное свечение сочилось из трещин в известняке, расползаясь по стенам, словно ядовитые жилы. Оно окрашивало всё вокруг – бледное, осунувшееся лицо Лазаруса, влажный блеск цепей на его запястьях. Внутри этого свечения двигались тени – тонкие, извивающиеся, скользящие по потолку, словно живые чернильные нити. Они шептали, проползая мимо, – чешуя тёрлась о чешую, а их голоса были слишком тихими и холодными, чтобы принадлежать людям.

По другую сторону зала чернел открытый арочный проход – пасть, заполненная непроглядной тьмой. Я не видел, куда он ведёт.

И не был уверен, что хочу это знать.

Желудок свело.

Старый страх поднялся быстро и уродливо.

Я всегда ненавидел змей.

То, как они двигались.

Звук, который они издавали.

Они были воплощением терпения и голода, сплетённых воедино.

Я отступил назад прежде, чем успел это осознать, и спиной врезался во что-то твёрдое.

В грудь стражника.

Он ухмыльнулся сверху вниз. Его зубы были жёлтыми и расколотыми, словно старые кости.

– Никуда ты не пойдёшь, – сказал он, схватил меня за плечи и швырнул на пол.

Я с такой силой ударился спиной о камень, что из лёгких вышибло весь воздух.

– Подождёшь здесь, – продолжил он с издёвкой. – Скоро придёт Лорд Тени.

Я ничего не ответил.

Рот наполнился резким металлическим привкусом страха.

Стражники вышли. Их приглушённые, жестокие голоса ещё какое-то время доносились из-за дверного проёма. Постепенно звон железа растворился в глубине коридора, и в зале осталось лишь болезненное шипение факелов.

Мы с Лазарусом остались одни в этом нездоровом зелёном свете.

Свечение ползло по стенам, превращая его лицо во что-то наполовину человеческое, наполовину демоническое.

– Лазарус, пожалуйста… – мой голос дрогнул. – Поговори со мной. Позволь всё объяснить.

Он наконец поднял голову.

Его глаза горели, словно раскалённые угли.

– Что ты вообще можешь мне сказать? Что тебе жаль? Что ты сделал это ради нас? – его голос мог содрать кожу. – Это ты засунул меня в этот ад. Готов поспорить, ты и своего отца убил.

Он зачерпнул пригоршню ржаво-красной земли и швырнул мне в лицо.

Пыль обожгла глаза.

Песок забился в рот.

– И подставил меня, убив мою собственную мать! – прорычал он. – Мы должны были жить свободными. У нас было будущее. Ты всё уничтожил!

– Всё должно было быть не так, – пробормотал я, вытирая с щеки грязь и слюну.

– Да? – его лицо исказилось так, что я перестал узнавать в нём того мальчишку, которого когда-то знал. Его больше не существовало. Передо мной сидело дикое существо, выкованное болью. – И как же всё должно было быть, Сальваторе? Скажи мне. Как, по-твоему, я должен был себя почувствовать, когда ты зарезал мою мать?

Он бросился на меня.

Звук, сорвавшийся с его губ, уже не был человеческим.

Его руки сомкнулись на моём горле.

Крепкие, как железо.

– Ты подставил меня, потому что ты трус, – прорычал он, обжигая моё лицо горячим дыханием. – Ты разрушил мою жизнь, потому что не мог вынести одиночества!

Воздух исчез из моих лёгких.

Перед глазами всё поплыло.

Его пальцы сжимались всё сильнее, душа меня, пока мир не превратился в расплывчатое пятно.

Я вцепился в его запястья.

Паника оказалась сильнее.

Собрав последние силы, я сорвал его руки со своего горла, перевернул его и прижал к каменному полу.

Я жадно хватал ртом воздух.

По губам стекала кровь.

– Ты прав, – выплюнул я. – Хочешь знать правду? Хорошо. Да, я убил твою мать. Да, я не мог вынести одиночества. И что?

Я ткнул пальцем ему в лицо, дрожа.

– Я потерял всё, а ты… – мой голос сорвался в рычание. – …ты всегда выходил победителем. У тебя всегда хоть что-то оставалось. Всё то, чего не было у меня.

Из меня вырвался смех – пустой, рваный, смех чего-то сломанного.

– Теперь понятно почему. Ты сын этого шакала, ублюдка Северена.

– Ты… – прорычал Лазарус.

Он бросился на меня, и мы снова сцепились. Кулаки, локти, зубы – драка превратилась в сплошное месиво из движений, дыхания и крови. Мы катались по полу, словно дикие звери, цепи гремели, а зелёное свечение пульсировало с каждым ударом.

Из темноты донеслось змеиное шипение. Их не было видно, но они были рядом. Их шёпот заполнял зал, сливаясь в хриплый хор, слишком похожий на смех.

Лазарус вырвался и, пошатываясь, отступил назад. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза горели двумя раскалёнными углями. Он заговорил тихо, дрожащим голосом, и каждое слово сочилось ненавистью.

– Ты стал именно тем, кем тебя сделал твой отец. Слабым, пустым, ебучим чудовищем.

Он отвернулся, отказываясь даже смотреть на то, во что я превратился.

Это слово – слабый – вонзилось когтями мне в голову.

В одно мгновение я снова стал мальчишкой.

Голые колени на камне. Разбитые в кровь кулаки. Тень отца нависает надо мной, а его голос хлещет по воздуху, как кнут.

– Думаешь, ты мужчина? Мужчины не плачут. Мужчины не умоляют. Ты стал разочарованием в тот день, когда появился на свет, и умрёшь им.

Следом возникло лицо Хелены – бледное, безжалостное. Её губы скривились от отвращения.

– Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь высокомерным самцом, Сальваторе. Телом, которое умело только брать, но никогда не умело доставить удовольствие. Я использовала тебя, потому что была одинока, а не потому, что когда-либо хотела тебя.

Мой отец.

Хелена.

И теперь Лазарус.

Последний человек, который у меня оставался.

Единственный, кто когда-либо оставался рядом.

Даже он отвернулся от меня.

Тяжесть всего этого выжгла меня изнутри. Я медленно сполз по стене, пока камень не впился в позвоночник. Каждый вдох царапал горло, словно осколки стекла. Впереди меня ждало ещё одно испытание, но мне уже было всё равно, выживу я или умру.

Во мне осталось только одно – отчаянная, унизительная потребность вернуть Лазаруса. Вцепиться в те жалкие остатки братства, что ещё между нами оставались, прежде чем тени поглотят их окончательно.

По коридору загрохотали шаги. Стражники перестали перешёптываться.

Я поднял голову. Горло сжалось, а страх снова впился мне под рёбра.

– Они готовы, Лорд Тени, – сказал один из стражников. – Сцепились, как бешеные псы.

Из темноты выполз тихий смешок, просачиваясь сквозь трещины в камне, словно дым.

– Превосходно, – прошипел Северен, смакуя каждый слог. – Пусть их братство гниёт, пока не сгниёт окончательно. Запах предательства всегда делает кровь слаще. А теперь… начнём.

Лазарус слегка повернул голову. Его голос был едва громче рычания.

– Я возвышусь и выиграю это испытание.

Мои губы дрогнули в улыбке, но силы в ней не было.

– Это мы ещё посмотрим.

Слова прозвучали пусто. От прежней уверенности во мне ничего не осталось. Она вытекла из меня где-то между чувством вины и страхом.

Я почувствовал этот запах раньше, чем увидел его.

Мускусный.

Рептильный.

Древний.

Воздух настолько пропитался им, что каждый вдох отдавал вкусом чешуи и яда.

Змеи.

То, чего я боялся больше всего.

И тогда в зал вошёл Северен.

Зеленоватый свет изгибался вокруг него, словно подчиняясь его присутствию. Он казался выше, чем я помнил, а его присутствие разрасталось, пока не заполнило собой каждый угол помещения. Тени скользили по полу, обвиваясь вокруг его лодыжек, словно змеи, жаждущие попробовать кровь. Свет, сочившийся из расколотых стен, вырезал его лицо неестественными гранями, будто он был высечен из того самого чёрного камня, который породил эту тюрьму.

По обе стороны от него стояли стражники с выставленными вперёд копьями. Их глаза сияли жестоким предвкушением.

– Добро пожаловать, – произнёс Северен, растягивая губы в своей кривой улыбке. Его голос поплыл по залу, словно дым, извиваясь и шипя в сыром воздухе.

– Добро пожаловать в Змеиное Горнило.

Казалось, само помещение прошипело эти слова.

– Правила просты, – сказал Северен, и его голос скользнул по камню, словно заклинание. – Змеи укусят любого, кто солжёт. Чтобы победить, вы должны убить каждую из них, – его улыбка заострилась, превратившись почти в лезвие, а чёрные глаза перебежали с меня на Лазаруса, – или убить друг друга. Только один из вас покинет эту яму живым. Хотя, возможно, умрёте вы оба.

Тени зашевелились, словно одобряя его слова.

Где-то во тьме чешуя заскребла по камню.

Лазарус посмотрел на меня.

Холодно.

Яростно.

Не мигая.

Его взгляд говорил только одно.

Если всё решит кровь, выживет он.

И я знал, что это правда.

Если меня не убьют змеи, это сделает он.

И тогда в моей голове снова прозвучал голос матери – тихий, настойчивый, невозможный, хрупкий.

– Вы должны победить змей вместе… не дай Северену победить.

На одно короткое мгновение я заколебался.

Стражники толкнули нас вперёд, и арка поглотила нас. Первым ударило дыхание ямы – густое, рептильное, зловонное. Оно тут же забило мне горло. Мои босые ступни заскользили по камню у самого края. Внизу пульсировало зеленоватое свечение, словно воспалённое сердце. Змеи переплетались живым морем. Масса зелёной и золотистой чешуи вспыхивала в полумраке, а раздвоенные языки пробовали воздух на вкус.

Через пропасть был переброшен распиленный ствол дерева – жалкое подобие моста. Узкая дорожка к противоположной стороне, к тёмному дверному проёму и той ложной свободе, которую он обещал.

Северен подошёл ко мне, и тени у его ног расползлись, словно приветствуя его. Он театрально вытянул руку к бездне, будто мясник, представляющий новый кусок мяса.

– Видишь ту дверь? Перейдёшь – победишь. Всё достаточно просто. Если только… – его улыбка стала ещё шире, зубы блеснули в болезненном свете. – …не упадёшь.

Змеи зашипели, пробуя воздух на вкус.

Ожидая.

У меня всё оборвалось при мысли о падении, о том, что меня утянут вниз, в извивающуюся массу тел, сдавят, задушат, пока весь мир не превратится в мышцы и клыки. По рукам побежали мурашки.

Северен наклонился ближе, и его шёпот коснулся моего уха.

– Я говорил про яд? – спросил он. – Один укус – и начнутся видения. Галлюцинации, которые сдирают разум. Ты перестанешь понимать, что реально. Не поймёшь, принадлежит ли рука, тянущаяся к тебе, человеку… или змее.

Он запрокинул голову и расхохотался. Его смех заполнил яму и сотряс пещеру, словно погребальный колокол.

Мы с Лазарусом стояли на противоположных краях пропасти, тяжело дыша. Зелёный свет отбрасывал наши длинные дрожащие тени. Ствол соединял два берега. Внизу ждали вращающиеся кольца змеиных тел и оскаленные пасти.

Шёпот моей матери всё ещё звучал в голове: «Не дай Северену победить», – но его заглушал другой огонь. Неповиновение жгло меня изнутри – горячее и уродливое.

Я бросил Лазарусу слова, как вызов.

– Думаешь, возвысишься именно ты? Даже не надейся. Я переживу это испытание. И уничтожу тебя.

Я поставил ногу на ствол. Шероховатое дерево впилось в босую ступню – твёрдое, надёжное. На одно мгновение оно показалось мне безопасным.

И тут в затылке взорвалась боль.

Лазарус ударил меня.

Я качнулся вперёд, впившись пальцами в грубую древесину. Резко развернулся и обеими руками схватил его за руку.

Он ответил как зверь.

Впился зубами мне в пальцы.

Горячо.

Яростно.

Я взвыл, вырвал руку и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Кровь брызнула с его губ. Он пошатнулся, едва не сорвавшись с края.

Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг по этому распиленному стволу был словно по лезвию бритвы над извивающейся чёрной бездной. Внизу змеи шипели, сплетались и расползались, бесконечной волной зелёной и золотистой чешуи, вспыхивающей в свете факелов.

И вдруг его рука сомкнулась на моей лодыжке.

Меня дёрнуло.

Мир перевернулся.

Я повис над ямой.

Воздух вырвало из груди.

Шипение стало громче.

Клыки блеснули, словно ножи.

Ужас пронзил меня с головы до пят. Ногти впились в дерево. Шероховатый ствол впился в ладони. Я цеплялся за него, как человек, который не собирался отдавать смертью так легко. С диким, звериным криком я подтянулся обратно. Руки и ноги дрожали.

Страх исчез, будто его поглотил другой, куда более яростный огонь.

На его месте поднялась раскалённая ярость.

Жгучая.

Пронзающая.

Ствол застонал. Змеи зашипели хором, их чешуя заскрежетала по камню, словно зубы. Яд висел в воздухе – горький, с металлическим привкусом, но куда сильнее любого клыка меня ранил голос Лазаруса.

– Когда-то мы были братьями, – выплюнул он. Его глаза пылали, как раскалённые угли. – Я всегда был рядом с тобой, Сальваторе. Я истекал кровью ради тебя. Когда отец выгнал тебя из дома, я делился с тобой тем немногим, что у меня было. Мы вместе дрались, вместе голодали – я всегда прикрывал тебе спину. А ты… – он покачал головой, и отвращение исказило его лицо. – …ты зарезал мою мать, потому что не смог встретить наказание в одиночку. Ты пытался осквернить Амару, чтобы сломить меня. Ты убил Риана и Орина в прошлом испытании, потому что не мог вынести, что рядом со мной появились люди, готовые меня поддержать. Ты не способен никого удержать рядом, Сальваторе. Всё, к чему ты прикасаешься, ты уничтожаешь.

Каждое обвинение било, как кулак. Ствол под нашими ногами качался – тонкий, дрожащий мост между нами и бездной. Внизу змеи тянулись вверх живой массой, ожидая, кто из нас сорвётся.

Я слышал его слова словно сквозь толщу воды. Воспоминания о каждом куске хлеба, которым мы делились, о каждой тяжёлой ночи превратились в ножи. Я хотел ответить. Хотел опровергнуть каждое его слово. Хотел доказать, что он ошибается. Но ненависть в его глазах ломала меня изнутри, и у меня больше не осталось слов, которые могли бы до него достучаться.

Дредхолд дышал. Свет факелов дрожал. Змеи шипели, сливаясь в одно огромное живое существо.

Два брата стояли на бревне над собственной могилой, и каждый скрип древесины звучал так, будто сама судьба отсчитывала последние мгновения.

– Ты никогда не поймёшь, – прохрипел я сорванным голосом. – Как сильно ты был мне нужен. Я не хотел оставаться один. Ты был мне нужен, Лазарус!

Его лицо исказилось, губы обнажили зубы, а жилы на шее вздулись.

– Нужен? – взревел он. – Ты, блядь, разрушил мою жизнь!

Каждое слово било сильнее предыдущего.

– Это ты притащил меня сюда! Ты затащил меня в этот ебучий ад Северена! И потащил за собой Амару! Она страдает в этой тюрьме кошмаров из-за тебя!

Он врезался в меня, как бык.

Ствол качнулся.

Мои босые ноги соскользнули с расщеплённой древесины.

Мы оба потеряли равновесие.

И полетели вниз.

Воздух вырвало из лёгких, пока мы падали в яму.

Мы тяжело рухнули на землю, перекатываясь по морю извивающейся чешуи.

Змеи не нападали.

Пока.

Они лишь обвивались вокруг нас, скользя по коже холодными телами, пробуя на вкус наш пот и наш страх.

У меня внутри всё сжалось. Всё тело кричало, требуя двигаться, дышать, убраться как можно дальше от этих живых мышц, скользящих по моей коже.

Я заставил себя подняться.

Выжить.

Моя рука нащупала факел, торчавший из стены. Я вырвал его и взмахнул. Пламя вспыхнуло, озаряя яму оранжевым светом. Змеи отпрянули, громко зашипев. Их глаза горели, как влажные угли. Одни бросались на огонь, другие отползали обратно в извивающуюся массу.

Рядом со мной поднялся Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было перепачкано кровью, а глаза пылали яростью.

И его голос прорезал воздух.

Каждое слово было пропитано ненавистью.

– Твой отец был прав, когда в детстве избивал тебя до крови, – выплюнул он. – Он видел это. Он знал, кто ты такой. Он пытался выбить из тебя чудовище, но оно уже сидело в твоих костях.

Эти слова ударили сильнее его кулаков. Перед глазами всё окрасилось красным, свет факелов запульсировал.

Он подошёл ближе.

– Думаешь, ты страдал, потому что он тебя ненавидел? Нет. Он знал. Ты всегда был ядом. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. Он должен был убить тебя ещё в колыбели и избавить всех нас от этого несчастья.

Что-то у меня в груди треснуло.

– Хватит, – прохрипел я. Слово едва сорвалось с губ, утонув в шипении, окружавшем нас.

Он оскалился, его глаза пылали.

– Слабый. Жалкий. Никчёмный. – Его голос царапал воздух. – Он вырезал это на твоей шкуре, правда? И он был прав. Каждый удар. Каждый синяк – ты заслужил их так же, как заслужил потерять Хелену, потерять Амару и потерять меня. Ты не заслуживаешь любви, Сальваторе. Ты не заслуживаешь ничего, кроме боли.

Его слова раскололи мой мир.

В ушах зазвенело. Стук собственного сердца заглушил шипение змей, звон цепей и даже стон стен ямы.

Во тьме за закрытыми веками снова возникли кулаки моего отца. Его голос хлестал, как кнут:

– Думаешь, ты мужчина? Нет. Ты ошибка, о которой я жалею. Слабый. Бесполезный. Имя, которое мне хотелось бы никогда тебе не давать.

Следом появилось лицо Хелены – холодное, бледное, с губами, искривлёнными презрением.

– Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь плотью и сожалением, переодетыми в любовь.

А теперь Лазарус – мой брат, моя единственная опора – стоял надо мной с их голосами в своих устах.

Что-то во мне сломалось.

Его слова рвали меня, словно когти, вскрывая старые раны, которые так и не затянулись. Перед глазами всё плыло в красном. Яма исчезла. Змеи исчезли. Остались только слова:

«Твой отец был прав, когда избивал тебя до крови».

Грудь тяжело вздымалась, будто её разрывали изнутри. Воздух стал огнём. Перед собой я видел только лицо Лазаруса с ухмылкой моего отца.

Я потерял контроль.

– ХВАТИТ! – взревел я, срывая голос до хрипа. Слюна и кровь брызнули с губ, когда я бросился на него, осыпая ударами кулаков, которые больше не казались мне своими. – Ты не смеешь говорить мне такое! Не ты! НЕ ТЫ!

Змеи зашевелились, их шипение стало громче, тела заизвивались в такт моей ярости. Их головы поднялись одновременно, языки пробовали на вкус нашу ненависть.

Они начали двигаться – медленно, намеренно, разделяясь на два отдельных потока.

Часть змей поползла ко мне. Их чешуя скребла по моим ногам, обвиваясь вокруг лодыжек, словно кандалы. Другие обвились вокруг Лазаруса, их чешуя поблёскивала в болезненном зелёном свете, касаясь его рук и шеи.

Они разделялись.

Выбирали стороны.

Яма ожила – безумие и яд, голод и ненависть.

И тогда сверху, из чёрной бездны, просочился голос Северена – гладкий, как яд, растекаясь по каждой трещине в камне.

– Надо же, – промурлыкал он, и каждое слово струилось, словно отравленный шёлк. – Уже несколько столетий я не видел такого… змеи выбирают стороны.

Воздух разорвал тяжёлый звон – в яму упали два клинка, и сталь запела, словно погребальные колокола. Этот звук ударил мне прямо в голову.

Смех Северена разорвал пространство над нами, всколыхнув пламя факелов так, что искры дождём посыпались вниз, словно разъярённые насекомые.

– Убейте змей на своей стороне, – прошипел он, – и останетесь живы. Потерпите неудачу… и они сожрут вас заживо.

Змеи сжались плотнее. Их чешуя тёрлась о мои икры – холодная и сухая, словно пергамент. Раздвоенные языки мелькали в воздухе, пробуя на вкус пот на моей коже, ощущая страх, сочившийся из каждой поры. Их глаза тлели, как угли, спокойно и терпеливо, будто они уже знали, чем закончится эта история.

Во мне что-то переключилось, и холодный ужас сменился горячей, звериной сосредоточенностью. Никогда ещё я не был так готов убивать.

На другом конце ямы Лазарус встретился со мной взглядом. Кровь полосами стекала по его лицу, дыхание было тяжёлым. Его клинок опустился. На одно безумное мгновение между нами вспыхнуло что-то от прежней дружбы. Мы бросились вперёд одновременно – не друг на друга, а на живую волну, пытавшуюся превратить нас в трупы.

Сталь врезалась в чешую. Плоть расходилась под железом. Головы змей дёргались раз, другой – и замирали, наполняя воздух густым запахом крови и яда. Я рубил и колол, пока умирающие змеи соскальзывали с клинка блестящими кольцами. В ответ яма отзывалась хором шипения и влажными ударами падающих тел.

Боль вспыхнула, когда одна из змей вонзила клыки мне в бедро. Огонь пронзил ногу. Я закричал, но пещера тут же проглотила мой крик. Я ударил в ответ, рассекая клинком мышцы и череп, пока тварь не обмякла. Другая змея обвилась вокруг моего запястья, сдавливая всё сильнее. Я сорвал её с себя зубами, силой и молитвой, которую не услышал бы ни один бог.

Яд делал своё жестокое дело. Краски поплыли, свет факелов растянулся длинными полосами зелёного и золотого, воздух задрожал, словно поверхность отравленного озера. Реальность истончалась, границы мира расползались, превращаясь во что-то голодное и грезящее.

И тогда она вышла из этой тонкой щели между ударами сердца – Хелена, бледная как пепел, с пустыми глазницами вместо глаз. Она плыла вперёд в клубах дыма и зелёного света ямы. За её спиной возвышался мой отец с плетью в руке и сурово сжатыми челюстями, с тем довольством человека, который всегда знал, как причинить ребёнку боль. И тогда я увидел себя – маленького, опустошённого, того труса, которого всю жизнь пытался спрятать.

Дыхание застыло у меня в груди. Шипение в яме стихло, превратившись в едва слышное дыхание, скользящее по камню и несущее в себе то ли жалость… то ли насмешку.

Сквозь царивший вокруг хаос пробился голос – тихий, знакомый. Он доносился не из дверного проёма и не с потолка. Он шёл из камней под моими босыми ногами, из крови, текущей по моим венам, из той самой пустоты, что поглотила последний вздох моей матери.

– Сальваторе… ты должен уничтожить Северена.

Клинок задрожал у меня в руке. Голова пошла кругом, рана жгла, словно раскалённые угли. Шёпот становился всё настойчивее.

Это была она.

Никакие воспоминания не могли научить меня звучанию этих слов, и всё же я знал их лучше собственного имени.

– Только ты и Лазарус можете сделать это, – продолжал голос, и каждое слово всё сильнее сжимало мне грудь. – Ты не справишься один.

Пульс грохотал в висках. Губы потрескались, когда я прошептал сорвавшимся, почти детским голосом:

– Мама?

Её ответ прозвучал тихо, но был наполнен скорбью.

– Сын мой… я в ловушке. Северен заточил меня в моём Фолианте Теней – мою душу, мою силу, мою темницу.

Паника впилась мне в грудь.

– Что? Где ты? Скажи, где ты?!

Я завертелся на месте, в отчаянии шаря взглядом по яме, но видел только дым, змей и призраков.

– Ты должен найти мой Фолиант, прежде чем он уничтожит вас обоих.

– Какой Фолиант? – прохрипел я, чувствуя, как горит горло, а пальцы скользят в собственной крови.

– Мой Фолиант Теней. Он хранит его. Во мне заключена я. Ты должен забрать его у него.

– Где?! – закричал я, срывая голос от отчаяния. – Скажи мне, где!

Она замолчала на мгновение, а потом прошептала:

– …В покоях Северена.

И всё.

Голос угас, словно масляная лампа, задушенная собственным дымом.

Но он не исчез.

Его слова продолжали пульсировать у меня в груди, словно глубоко зарытый уголёк – слишком горячий, чтобы к нему прикоснуться, слишком настоящий, чтобы в нём усомниться.

У меня не было времени думать. Не было времени даже перевести дух.

Мы сражались, как люди, уже обречённые на смерть. Не ради победы – лишь бы прожить ещё одно мгновение.

Сталь рассекала чешую. Клинки прорубались сквозь живую волну. Чёрная кровь дождём брызгала на стены – горячая, с металлическим привкусом, обжигая кожу там, куда попадала. Рука с мечом стала тяжёлой, как камень, и каждый взмах вырывал крик из моих мышц. Лёгкие превратились в пепел. Перед глазами всё расплывалось.

Одна из змей бросилась на меня. Я встретил её криком, вонзив клинок ей в глотку и проталкивая его всё глубже, пока череп не лопнул. Пальцы скользили по мокрой рукояти, онемевшие от яда и усталости. Я уже даже не чувствовал земли под ногами.

Мы истекали кровью. Кричали. Прорубались сквозь этот кошмар, пока не стало казаться, что вместе с нами кровоточит сам мир.

И тогда последняя змея выползла из груды мёртвых тел. Она была толще всех остальных, её чешуя блестела от крови, а в глазах горела такая злоба, которая казалась древнее самих богов. Она поднялась, и шипение, сорвавшееся с её пасти, было уже не просто звуком, а чем-то древним и исполненным ненависти, от чего задрожали стены.

Лазарус шагнул вперёд. Его тело было избито, разодрано, перепачкано грязью, но в глазах по-прежнему горело неповиновение. Он поднял меч и ударил.

Змея метнулась с быстротой молнии. Она обвилась вокруг него, её мускулистое тело кольцами скользнуло по его груди. Рёбра жалобно затрещали под чудовищной хваткой.

Он не закричал.

Не стал умолять.