Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Когда мы наконец оторвались друг от друга, нас обоих била дрожь. Губы распухли от поцелуев, сердца бешено колотились, а окружавшая нас тишина пульсировала невысказанной правдой.

Это была последняя ночь, которой ещё не коснулась война.

– Я люблю тебя, – прошептал я, касаясь губами её кожи, едва ощутимо целуя впадинку у основания шеи.

Её глаза – влажные, пылающие – встретились с моими.

– Я тоже тебя люблю, – едва слышно ответила она. – Так сильно, что кажется, будто эта любовь разрывает меня на части.

Она прижала ладони к моей груди, словно пыталась удержать моё сердце на месте, заставить его навсегда остаться в этих стенах.

Я накрыл её руки своими, осторожно высвободил их и поднёс к губам. Медленно, неторопливо поцеловал каждый её костяшку – грубо, почти сурово, словно высекал клятву прямо в её костях.

– Даже если мне придётся ползти сквозь огонь, – поклялся я голосом, тёмным, как сама могила, – сквозь кровь, сквозь пасть самой смерти… я вернусь. Я не позволю этой войне заставить меня замолчать. Я буду сражаться до тех пор, пока мои руки не превратятся в сплошные раны, пока моё тело не станет пеплом. И даже тогда я всё равно доползу обратно к тебе.

Слёзы свободно катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки, похожие на расплавленное стекло.

– А я буду ждать, – сказала она надломленным, дрожащим голосом. – Пусть пройдут годы. Пусть пройдёт целая жизнь. Я буду ждать, пока сама земля не примет меня.

Хотя война ещё не переступила порог нашего дома, я уже ощущал её тень рядом. Она сжималась вокруг моего горла – тяжёлая, ледяная, нашёптывая о копьях, вспарывающих плоть, о пылающих городах, обо всём, что она собиралась у меня отнять.

Но я не позволю ей забрать мою Амару.

Я не позволю ей опустошить меня.

Я пойду на войну.

И выберусь обратно из любого ада, который будет ждать меня впереди.

Ради неё.

Ради моей крови.

Ради хрупкого будущего, которое изо всех сил пыталось родиться, – высеченного в камне, запечатанного кровью и живущего в сердце, которое отказывалось умирать.

ГЛАВА 3

САЛЬВАТОРЕ

Меня разбудил тяжёлый запах ладана и мирры, повисший в воздухе, словно прогоркшая молитва жреца. И тепло тела Хелены, прижавшегося к моей груди.

Льняные простыни были прохладными, непривычно мягкими на влажной от пота коже. Под нами тихо стонала кедровая кровать; её ножки, вырезанные в форме львиных лап, протестующе поскрипывали, словно и она понимала, что груз, который мы на неё возложили, был тяжелее человеческой плоти.

На столе догорала бронзовая лампа, её пламя дрожало, будто боялось становиться свидетелем происходящего. В её свете оживали настенные фрески – расписанные боги и чудовища, чьи яркие глаза были устремлены на меня, словно безмолвные судьи того святотатства, в которое я сам себя окунул.

Ларец из слоновой кости стоял распахнутым настежь, а шёлковые ткани высыпались на пол драгоценными каскадами гранатового, лазурного и золотого цветов. Среди них поблёскивали браслеты и кольца; самоцветы рассыпали искры света, словно тысячу маленьких насмешливых лживых обещаний.

Хелена собирала их так же, как собирала мужчин. Не ради любви. Даже не ради красоты. Ради завоевания. Это были не сокровища, а трофеи. Добыча, которую можно было выбросить, как только голод становился не таким острым.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа всё ещё поблёскивала от масла – того самого, которое прошлой ночью она растёрла между ладонями, а затем медленно распределила по моей груди и шее, прежде чем оседлать меня. Она двигалась с уверенностью верховной жрицы: покачивая бёдрами, позволяя чёрным волосам струиться по плечам, а её дыхание было густым от вина и желания. Она прикасалась ко мне с безупречной осторожностью, но в её прикосновениях не было нежности – только чувство собственности. Она брала меня так же, как брала всё остальное: неторопливо, умело, потакая собственным желаниям.

Её губы отдавали сладостью граната, когда накрыли мои. Ногти оставляли тонкие дорожки на моих рёбрах – достаточно острые, чтобы причинять лёгкую боль, и достаточно неглубокие, чтобы лишь дразнить. Она заставляла меня задыхаться, ругаться, умолять, а затем вновь заставляла замолчать своим телом, прижимая меня к постели, словно приливной волной, не знающей милосердия.

А когда всё закончилось, она отвернулась.

Она всегда так делала.

И я ненавидел это.

И всё равно оставался.

На столе бронзовое зеркало было прислонено к рассыпанным баночкам с сурьмой и опрокинутым флаконам духов. Я повернул голову и встретился взглядом со своим отражением.

На меня смотрел незнакомец.

Не мужчина.

Не брат.

Тень с моим лицом.

Сальваторе, – прошептала тишина. – Тебе здесь не место.

Но я заглушил этот голос ароматом духов, теплом её тела, всё ещё остававшимся рядом со мной.

Ах да.

Плоды войны.

Я лежал в постели собственного брата.

С его женой.

Вернее…

С его вдовой.

Кривая, ядовитая улыбка тронула мои губы.

Потому что грех вкуснее всего тогда, когда знаешь, что это яд, и всё равно выпиваешь его до последней капли.

Я овладел ею ещё до смерти Джулиана, когда она всё ещё носила его имя как доспех. А теперь, как и его земли, как и его наследие, она лежала подо мной без малейшего сопротивления.

Хелена не была женщиной, которую способно сломить горе.

Нет – она облачалась в него. Скорбь была её плащом – тяжёлым, нарочитым, театральным. Не бременем, а оружием. Она закутывалась в трагедию и носила её, словно клинок, сверкавший под шёлком и красотой.

Тени от лампы ползли по расписанным стенам, преследуемые огнём, а нарисованные боги и чудовища молча смотрели на меня. И я с горькой ясностью понимал одну истину: я был не более чем ещё одной фигурой в её игре.

И всё равно продолжал играть.

Её голос нарушил тишину – тихий, дрожащий, тщательно выверенный.

– Сальваторе… – хрипло выдохнула она, почти беззвучно. – Не уходи на войну. Я не хочу потерять и тебя.

Её глаза наполнились слезами – прозрачными, безупречными, повисшими на ресницах, пока она не промокнула их пальцами, столь же изящными, сколь и отточенными в этом представлении.

Моё сердце должно было разбиться.

Но вместо этого мне было любопытно.

Я дал ей то, чего она хотела. Слова – гладкие, как шёлк, и пустые, как дым.

– Эта война не заберёт меня, – тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза и произнося ложь. – Не так, как она забрала Джулиана.

Тогда она прижалась ко мне, дрожа так, словно только сейчас горе наконец добралось до её костей. Было ли это настоящим… или очередным слоем её игры – я больше не мог понять. Возможно, уже и она сама не могла.

Но когда она услышала пустоту в моём голосе – когда почувствовала, что я не уступлю тому, чего она от меня требовала, – что-то в ней изменилось.

Слёзы исчезли.

Скорбь соскользнула с неё, словно сброшенная маска.

На её месте вспыхнула ярость – резкая, внезапная, окрасившая её щёки.

Она отвернулась от меня, прижимая к груди алую простыню, будто это были доспехи. Затем одним плавным движением соскользнула с кровати. Шёлк упал к её ногам, словно кровь, пролитая у алтаря.

Обнажённая, ничуть не смущённая, она пересекла комнату и села на низкий табурет с непринуждённостью королевы, занимающей свой трон. В золотистом свете лампы она казалась воплощением самого желания – опасной, почти божественной. Взяв щётку, она медленно провела ею по своим длинным льняным локонам. Каждое движение было неторопливым, выверенным, словно часть давно отточенного ритуала.

Женщина, способная так же легко сбросить с себя скорбь, как и шёлковую ткань.

И, помоги мне боги… грудь сдавило вовсе не чувством вины.

Желанием.

– Если бы ты любил меня, – сказала она, даже не оборачиваясь, – ты бы меня не оставил.

Щётка продолжала медленно скользить по её волосам привычными движениями.

Но настоящим оружием был её голос.

Ах, Хелена…

И её проклятое умение очаровывать.

Она всегда знала, когда надавить, а когда отступить – ровно настолько, чтобы постепенно разрушить меня, даже не прикасаясь. Она в совершенстве овладела искусством влияния, искусством удерживать власть, не пытаясь схватить её руками. Моя власть над ней никогда не была прочной, но я не мог позволить ей это увидеть. Не мог позволить ей понять, насколько легко она способна меня сломать.

– Ты знаешь, почему я ухожу, – ответил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, хриплый и сорванный. – Мой отец всю жизнь считал меня никем. Всегда. Мне нужно доказать, что он ошибался. Доказать, что я – не просто забытая тень, вечно плетущаяся позади имени моего брата.

Я замолчал, крепко стиснув челюсти.

– Мне нужно хоть раз в жизни стать кем-то.

Щётка запуталась в пряди волос.

Она замерла.

Опустила взгляд.

Тишина, которую она мне подарила, была такой же выверенной, как и всё остальное, – скромная, намеренная пауза, достаточно долгая, чтобы сомнение успело пустить корни и расцвести.

А затем…

– Мой муж… твой брат… был настоящим воином, – спокойно произнесла она. Её голос оставался холодным и совершенно невозмутимым. – Если даже Джулиан не смог выжить… с чего ты решил, что сможешь ты?

Её слова ударили точно в цель.

Чисто.

Глубоко.

Словно копьё, насквозь пронзившее живот.

Она даже не посмотрела на меня.

Ей это было не нужно.

Рана уже открылась.

И она позволила ей кровоточить.

Я глубоко вдохнул, заставил боль отступить и натянул на лицо кривую улыбку. Я даже рассмеялся – легко, пусто, – но её слова уже успели разлиться по мне, словно яд.

И всё же я не собирался доставлять ей это удовольствие.

– Такова воля богов, – сказал я. Голос прозвучал натянуто, глухо – словно пустые доспехи, в которых уже никого не осталось.

Она наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Её взгляд был медленным, тягучим, словно густой сироп. В ней всё было игрой. Богиня скорби – губы красные, как окровавленный шёлк, глаза, густо подведённые сурьмой, кожа, согретая пламенем. Окутанная тенями и ароматом духов, увенчанная боевой раскраской и пеплом.

Она сама была полем битвы.

И я уже проигрывал.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, въевшуюся в самые кости, и поднялся. Красная туника, окрашенная дорогой краской и брошенная прошлой ночью на пол, лежала рядом с моим плетёным кожаным поясом, смятая и перекрученная. Я встряхнул её; вышитый подол грубо скользнул по моим пальцам. Шерстяной плащ выглядел не лучше – наполовину свисал со стоявшего рядом табурета, а его край касался опрокинутого кубка, из которого по полу растекалось липкое пятно вина, тёмное, как старая кровь.

– Почему у тебя такой мрачный вид? – сладко спросила Хелена. – Неужели это из-за того, что я сказала?

Она босиком подошла ко мне – обнажённая, как сам грех, – и прижалась всем телом. Половина этого прикосновения была утешением, другая половина – завоеванием. Она словно пыталась утопить меня в своём тепле и аромате духов. От неё пахло потом, миррой и ночью, всё ещё жившей на её коже.

Я мягко отстранил её.

Не грубо.

Но достаточно решительно.

Льняная туника скользнула через голову; прохладная ткань прошлась по коже, словно путы, едва сдерживавшие меня. Я затянул пояс на талии. Пальцы двигались быстро, почти механически, будто одежда могла скрыть трещины внутри меня. Утренний свет врывался в окна острыми полосами, разрезая беспорядок комнаты: шёлк валялся на полу, словно сброшенная кожа, драгоценности были рассыпаны, как приманки в ловушках, а пропитанные вином простыни липли к полу, словно грех, который никак не удавалось смыть.

Я потянулся за кольцами и одно за другим надел их на пальцы. Их тяжесть была привычной – позолоченные семейные реликвии, отягощённые наследием, от которого мне никогда не избавиться. Сандалии, жёсткие от пыли и липкие от пролитого вина, заскрипели, когда я натянул их на ноги.

– Сальваторе… – голос Хелены скользнул по мне, словно шёлк по обожжённой коже, – мягкий, дымный, опасный.

Я услышал тихий плеск масла, когда она налила в ладони тёплое кедровое масло. Затем – медленный влажный звук её ладоней, растирающих его между собой, размеренный и выверенный, словно жрица готовилась к жертвоприношению.

Мгновение спустя её пальцы уже скользили по моим волосам, медленно перебирая тёмные пряди с благоговением, больше похожим на поклонение.

Или на проклятие.

Её аромат – дикий, пряный, незабываемый – окутал меня, словно сеть, из которой я никогда не смог бы вырваться.

– Ты гораздо лучше умеешь доставлять мне удовольствие, – выдохнула она, едва касаясь губами моего уха, – чем когда-либо будешь сражаться на поле боя.

Её ногти легко скользнули по моей коже головы, выманивая наружу зверя, который жил внутри меня.

И я сорвался.

Я перехватил её запястья прежде, чем её руки успели скользнуть дальше, – жёстко, почти грубо. Под моей хваткой кости едва заметно сместились от силы давления. Одним резким движением я развернул её к себе лицом. Глаза горели. Грудь тяжело вздымалась.

Это было уже не просто желание.

Это было чувство собственничества.

– Послушай меня, – прорычал я, и мой голос был сорван яростью и желанием. – Пока меня не будет, ни один грёбаный мужчина к тебе не прикоснётся. Никто. Ты моя. Мне тебя брать. Мне тебя удерживать. Ты будешь моей, пока сами боги не подавятся, глядя на нас.

Она даже не вздрогнула.

Не попыталась отстраниться.

На её губах появилась улыбка – наполовину насмешка, наполовину покорность. Такая улыбка, от которой мне одновременно хотелось и поклоняться ей, и уничтожить её.

Повисшая между нами тишина треснула, словно удар хлыста, – напряжённая, опасная. Она вибрировала собственничеством, желанием и чем-то слишком изломанным, чтобы назвать это любовью, и слишком жестоким, чтобы назвать как-то иначе.

Она медленно приоткрыла губы. Томно.

Ядовито.

– Мой муж никогда не мог меня удовлетворить, – промурлыкала она тихим голосом, пропитанным ядом. – Но когда ко мне пришёл ты, я наконец поняла, что значит по-настоящему гореть.

Моя хватка на её запястьях стала ещё крепче. Большие пальцы сильнее прижались к жилке, бешено бившейся под её кожей. Она выгнулась навстречу этому прикосновению – навстречу мне, – словно жаждала этого ограничения, нуждалась в нём, словно именно под этим давлением чувствовала себя живой.

– Тогда скажи это, – прорычал я глухо, хрипло, едва узнавая собственный голос. – Скажи, что не подпустишь к себе никого другого. Что принадлежишь мне.

Она выскользнула из моих рук, словно змея, сбрасывающая старую кожу, – плавно, гибко, с такой лёгкостью, что кровь загудела у меня в висках. Повернувшись ко мне спиной, она неторопливо зашагала прочь, покачивая бёдрами с опасной уверенностью. Затем оглянулась через плечо. Её глаза блестели, а на губах играла мягкая, смертельно опасная улыбка, способная свергать королевства.

– Конечно, любовь моя, – промурлыкала она. – Никогда.

Сладость.

Приправленная грехом.

Но я продолжал наблюдать за ней – за изгибом её позвоночника, за едва уловимым движением плеч, за той опасной лёгкостью, с которой она играла мной, словно струной лиры. Она была дымом, зажатым в кулаке, – её невозможно было удержать.

И невозможно было забыть.

Она оставалась на моей коже.

В моей крови.

Она была вдовой моего брата.

Женой моего брата.

Но с каждым украденным поцелуем, с каждой ночью, наполненной её ногтями, с каждым обещанием, сорванным с губ в темноте, – она всё больше становилась моей.

И чем сильнее я присваивал её себе…

Тем сильнее она завладевала мной.

Сердцем.

Плотью.

Душой.

И это пугало меня сильнее любого меча, любого поля боя, любого врага, с которым мне ещё предстояло встретиться.

Хелена медленно подошла к окну. Её движения были неторопливыми, выверенными. Она взяла длинную льняную сорочку до щиколоток и надела её поверх обнажённого тела. Тонкая ткань мягко облегла её фигуру – достаточно прозрачная, чтобы соблазнять, и достаточно плотная, чтобы ничего не позволить. В утреннем свете она выглядела не как женщина, одевающаяся после ночи любви, а как богиня, вновь облачающаяся в свои доспехи.

Я наклонился, чтобы застегнуть сандалии. Жёсткая кожа впивалась в щиколотки, словно очередное наказание. Шаги казались неуверенными, и я ненавидел это. Ненавидел мысль о том, что она, должно быть, мысленно смеётся надо мной своими всезнающими глазами – глазами, в которых прятались кинжалы, даже когда они умоляли меня остаться.

Снаружи закричала чайка – пронзительно, гулко. Её крик прокатился над морем. Этот звук проник в меня, отдаваясь эхом той пустоты, которую годами вытачивали во мне равнодушие, пренебрежение и забвение.

Это был мой собственный крик.

Я поднял плащ, шерсть которого за долгие годы стала гладкой, словно её отполировали бесчисленные надежды, и набросил его на плечи. Но прежде чем успел застегнуть застёжку, Хелена бесшумно пересекла комнату. Её ладонь легла мне на грудь, останавливая меня на полудвижении. Наши взгляды встретились. Её глаза – золотые, ядовитые – были достаточно острыми, чтобы ранить. Затем она резко отдёрнула край моего плаща и притянула меня к себе.

Её губы жадно впились в мои.

Не нежно.

Не на прощание.

Это было обладание – беспощадное, обжигающее. Поцелуй, оставляющий клеймо, прожигающий плоть и кости. Её губы отдавали вином, солью и пеплом – послевкусием каждого пожара, который когда-либо вспыхивал слишком ярко, слишком быстро и оставлял после себя лишь руины. Её ногти впились мне в затылок, одновременно удерживая меня, оставляя на мне свой след и навлекая на меня своё проклятие.

Когда она наконец отстранилась, её дыхание ещё долго касалось моих губ, словно дым.

– Вернись ко мне, – прошептала она. Это была не просьба.

Это был приказ.

– Иначе я сама найду тебя.

Её слова повисли на мне тяжёлыми цепями, а её поцелуй продолжал гореть в моей крови, когда я наконец повернулся к двери.

И в тот миг, когда рассвет окончательно поглотил меня, я понял:

Война впереди будет далеко не единственным полем битвы в моей жизни.

Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от запаха ладана и вкуса поцелуя Хелены, который всё ещё обжигал мои губы, – огонь и разрушение, оставшиеся на мне, словно проклятие, которое невозможно выплюнуть.

Холодный, пропитанный морской солью воздух обжёг лёгкие. Плащ захлопал на ветру, пока я спускался по ступеням, и каждый удар моих сандалий о камень раскатывался эхом, похожим на гром.

Нирос уже ждал меня во дворе, беспокойный, словно почувствовал этот час задолго до меня. Его тёмные бока подрагивали, копыта нетерпеливо били по утрамбованной земле, а грива металась, будто шторм, разбивающийся о морское побережье. Кожаные поводья блестели от свежего масла, а потник уже был туго закреплён чьими-то заботливыми руками.

Несомненно, распоряжение Хелены.

Последний знак заботы…

Или ещё одно напоминание о том, что даже за пределами её дома я продолжаю носить её клеймо.

Я вскочил в седло. Жеребец напрягся подо мной; его мышцы были натянуты, словно тетива, а горячее дыхание белым паром растворялось в холодном предрассветном воздухе. На мгновение я обернулся к дому, который только что покинул. Его светлые саманные стены молча возвышались передо мной, а закрытые ставни скрывали её силуэт. Она была там – я чувствовал это. Наблюдала за мной из темноты с той самой ядовитой улыбкой, довольная тем, что я уезжаю, всё ещё ощущая вкус её губ в собственной крови.

Я сжал бока Нироса пятками.

Он рванул вперёд, выбивая искры из каменной мостовой копытами, и понёс меня по узким улицам Угарита. Город просыпался. Пекари доставали лепёшки из глиняных печей, женщины склонялись над каменными колодцами, придерживая кувшины на бёдрах, а дети с криками разгоняли чаек, круживших над крышами, словно беспокойные духи.

И всё же вслед за мной тянулась тишина.

Люди оборачивались.

Провожали меня взглядами.

Тяжёлыми.

Знавшими, что такое война.

Они понимали, куда отправляются такие люди, как я.

И как немногие потом возвращаются.

Стены Угарита остались позади. Дорога раскрылась передо мной, пыль завивалась под копытами Нироса, а горизонт медленно истекал рассветом.

И там, у самого дома, я увидел их.

Лазаруса.

И Амару.

Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, расправив плечи под грубым плащом. Рядом с ним уже ждал осёдланный конь. Амара прижималась к нему, крепко держась за его руку, а её волосы развевались на солёном ветру.

Она даже не посмотрела в мою сторону.

Весь её взгляд принадлежал только ему.

Глаза опухли от слёз.

Но в них горело то, чего Хелена никогда не могла мне дать.

Не яд.

Не ложь.

А страх.

Преданность.

Любовь.

Я натянул поводья, и Нирос резко остановился, с силой ударив копытом по земле. Ему не терпелось снова сорваться в галоп.

Я задержал взгляд на них обоих.

На Лазарусе – спокойном, несгибаемом в своей тихой силе.

На Амаре, цеплявшейся за него так, словно сами боги могли в любую секунду отнять его у неё.

И на одно короткое мгновение я возненавидел их.

Не потому, что у них было то, чего не было у меня.

А потому, что они заставили меня вспомнить.

Я всегда хотел любви.

Настоящей любви.

Но она никогда не принадлежала мне.

Не от отца, который подарил мне лишь молчание и ярость.

Не от Хелены, чьи поцелуи отдавали ядом и цепями.

Единственная любовь, которую я когда-либо знал, рождалась из дружбы – из преданности Лазаруса, из доброты Амары. Но даже она обошла меня стороной, соединив их друг с другом, пока я оставался снаружи.

Я хотел того, что было у них.

Чтобы кто-то ждал моего возвращения.

Чтобы кому-то было не всё равно, вернусь ли я.

Чтобы кто-то смотрел на меня с преданностью, а не с холодным расчётом.

Я направил Нироса вперёд. Жеребец нетерпеливо переступал подо мной.

Лазарус обернулся на звук копыт. Его челюсть была напряжена, а лицо скрывала тень капюшона. Он выглядел старше своих лет, словно война уже успела наложить на него руку.

– Сальваторе, – тихо произнёс он. – Ты приехал.

– Конечно приехал, – ответил я. Мой голос прозвучал грубее, чем я хотел; вкус поцелуя Хелены всё ещё горел у меня в крови.

Амара крепче вцепилась в руку Лазаруса.

– Вам не обязательно уходить, – прошептала она, переводя взгляд с него на меня. – Обоим. Вы можете остаться… вы можете жить.

Лазарус наклонился и поцеловал её в лоб.

– Я поклялся, что вернусь, – тихо сказал он. – Я делаю это ради нас. Ради нашего будущего.

По её щекам вновь покатились слёзы. Всё её тело дрожало.

Потом она повернулась ко мне.

Я соскользнул со спины Нироса; кожаные сандалии глухо ударились о утрамбованную землю. Несколько долгих мгновений она просто смотрела на меня.

А затем шагнула вперёд и крепко обняла.

С такой отчаянной силой, что у меня перехватило дыхание.

Я замер.

Мои руки нерешительно повисли в воздухе.

Но уже через секунду я обнял её в ответ, позволяя себе хотя бы на мгновение почувствовать то, что никогда не станет моим.

Когда она отстранилась, её дрожащие губы коснулись моей щеки.

– Я хочу, чтобы вы оба вернулись живыми, – прошептала она. – Что бы ни случилось… возвращайтесь. Оба.

Я тяжело сглотнул, не находя слов.

Всё, что мне удалось, – коротко кивнуть.

Её преданность больно полоснула по сердцу.

Потому что она говорила искренне.

Она любила нас обоих.

Но своё сердце отдала только одному из нас.

Лазарус вскочил в седло, расправив плечи навстречу рассвету. Я вновь сел на Нироса, устраиваясь на простом потнике, закреплённом на его спине, и крепче сжал поводья.

Амара осталась стоять позади.

Обняв себя за плечи так, словно пыталась удержать внутри те частицы собственной души, которые мы только что у неё забрали.

Я видел всё. Любовь в её глазах. Веру, которую она вкладывала в него. То, как её душа тянулась к нам обоим, хотя в конечном счёте принадлежала Лазарусу.

И я ненавидел это.

Не её. Не его.

А ту пустоту внутри себя, где никогда не жила такая любовь.

Если бы моя мать пережила мои роды, она бы заполнила эту пустоту. Я знаю это. Она подарила бы мне ту нежность, в которой этот мир мне отказал. И, возможно, тогда во мне не было бы столько ярости, не было бы этого проклятия – нести в себе один лишь яд.

Поэтому мы с Лазарусом выехали на дорогу. Под копытами наших лошадей поднималась пыль, а горизонт медленно истекал рассветом. Мы покидали Угарит уже не как сыновья, не как возлюбленные, а как двое мужчин, идущих навстречу одному и тому же огню – братья во всём, кроме крови.

Возможно, эта война принесёт нам победу. Возможно, мы вернёмся с честью, и я наконец заставлю отца гордиться мной.

А может, всё закончится так же, как заканчиваются все войны: горем, тишиной и могилами, выкопанными чужими руками.

И только богам было известно, что ждёт нас впереди.