Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

На мгновение гром его сандалий стих.

Зал выдохнул.

Драка не закончилась.

Она лишь приняла другую форму.

– Ты больше никогда меня не ударишь, – прорычал я, тяжело дыша; грудь вздымалась, словно боевой барабан.

Лорд Лориан медленно выпрямился.

В его взгляде была ни только одна ярость, ни только разочарование.

Это было неверие.

Словно сын, которого он знал всю жизнь, вдруг превратился в кого-то другого.

– Ты смеешь бросать мне вызов, мальчишка? – прогремел он, и его голос сотряс каменные стены. Даже свет факелов померк, словно устрашённый его присутствием.

Я не сдвинулся с места. Каждый мой вдох был актом неповиновения.

– Я больше не мальчик, – произнёс я. – Я мужчина.

Он презрительно усмехнулся и подошёл вплотную, так близко, что я ощутил жар его дыхания.

– Мужчина? – выплюнул он. – Ты думаешь, что одного неповиновения достаточно, чтобы стать мужчиной? Думаешь, один жалкий удар подарит тебе имя в этом доме?

Он рассмеялся – тихо, презрительно; этот смех напоминал скрежет кремня о кремень, стирающий годы одним-единственным звуком.

– Мужчина заслуживает уважение. Мужчина завоёвывает честь. Мужчина проливает кровь за свою семью, выигрывает войны, приносит славу – а не становится жалким, скулящим ничтожеством, которое позорит нас каждый грёбаный раз, когда открывает свой рот.

Его слова били больнее любых кулаков.

И всё же я не отвёл взгляда.

– Я делал всё, что ты велел, – холодно произнёс я. – Всё. И тебе всё равно этого никогда не было достаточно.

– И никогда не будет достаточно! – прорычал он.

Его ладонь с оглушительным хлопком ударила меня по щеке, и даже факелы словно притихли. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули звёзды.

Он отступил на шаг, медленно обходя меня кругом, словно шакал, кружащий вокруг раненого оленя. В уголке его рта всё ещё темнела кровь – след моего удара. А затем он снова бросился на меня.

Следующий удар врезался мне в рёбра, словно раскалывая их. Воздух взрывом вырвался из лёгких. Я пошатнулся, и весь мир сузился до огня и железа. Один точный удар следовал за другим – каждый был уроком, отточенным десятилетиями войны. Я пытался защищаться, пытался отвечать, но он был быстрее. Сильнее. Он не дрался, чтобы преподать мне урок.

Он дрался, чтобы, блядь, уничтожить меня.

Мои колени подогнулись раньше, чем моя воля. Я рухнул на обсидиановый пол, упёршись ладонями в камень. Кровь обжигала губу, стекая на отполированную поверхность. Каждый вдох был рваным и неглубоким, а боль медленно расползалась по рёбрам и позвоночнику, словно тлеющие угли.

Он возвышался надо мной, всё ещё не насытившись.

– Ты никогда не станешь Джулианом, – прошипел он. Его голос был тихим, но пропитанным ядом и непоколебимой уверенностью. – Он – всё, на чём был построен этот дом. Воин. Полководец. Имя, высеченное на костях наших врагов.

Он присел передо мной на корточки, и его голос опустился почти до шёпота – острее любого крика, словно нож, который всегда вонзался глубже всего.

– Ты… грёбаное ничто.

Мои губы дрогнули.

Но я не заплакал.

Мне хотелось закричать, разнести этот зал в щепки, выплюнуть кровь на обсидиан и проклясть его так громко, чтобы меня услышали сами боги.

Но я не собирался доставлять ему такое удовольствие.

Я проглотил боль, загнал ярость глубоко внутрь и заставил себя подняться. Всё тело горело – рёбра словно раскололись, плечо пульсировало так, будто по нему ударили боевым молотом. Тёплая кровь застилала мне глаза.

И всё же я поднялся.

Я прошёл мимо него – не сказав ни слова, даже не взглянув в его сторону. Моё тело молило об отдыхе. Моя гордость – о мести.

Он не остановил меня.

Он никогда этого не делал.

Его молчание – холодное, безоговорочное – стало последним ударом. Не отступлением.

Приговором.

Для него моя боль была не наказанием.

Она была доказательством.

Доказательством того, что я потерпел неудачу.

Доказательством того, что я этого заслуживал.

Залы дома Лориан поглотили меня – чёрный камень, покрытый резьбой с тысячами мёртвых лиц, предков, навеки застывших в своём суде. Их взгляды следили за кровью на моей коже, словно говорили: Ты не один из нас.

Их высеченные рты не выражали ничего, кроме презрения.

Во рту стоял медный привкус крови, когда я вышел за внешние ворота. Стражники отвели взгляды. Слуги молчали. Может, они боялись его. Может, жалели меня. А может, просто видели подобное слишком много раз.

Я пересёк внутренний двор и направился к конюшням.

Нирос, мой вороной жеребец, фыркнул, услышав мои шаги, и ударил копытом о землю – глухо, словно боевой барабан.

Хорошо.

Я отвязал его, ни у кого не спрашивая разрешения. Одним движением вскочил ему на спину без седла; старые кожаные ремни больно впились в бёдра.

И пустил его в галоп.

Каменная дорога дрожала под нами, пока мы пронеслись через внешнюю стену и понеслись вниз по скалам, защищавшим город. Угарит постепенно растворялся позади – башни и знамёна исчезали в пыли и далёком мареве, а края известняковых стен ещё озарялись угасающим солнцем. Ветер пах смолой и раскалённой бронзой – послевкусием старой крови и новой власти.

Чем дальше я уезжал…

Тем больше всё это оставалось позади.

Открытое небо сменило высеченных в камне богов.

Земля сменила отполированный базальт.

Вместо львиных знамён, когда-то развевавшихся на ветру, передо мной расстилались поля дикого инжира и ячменя. Запах пепла становился всё слабее, а воздух – тёплым от солнца и удивительно настоящим.

Свобода имела вкус железа и пыли.

Жестокой свободы, которой мне никогда не суждено было обладать.

Я ехал к Лазарусу.

К своему самому близкому другу.

К брату, пусть и не по крови.

Мы выросли в совершенно разных мирах. Я – среди камня и мечей. Он – под бескрайним небом и терпеливым, немилосердным солнцем. Меня учили командовать легионами и говорить короткими, выверенными фразами придворных. Он же научил меня вытаскивать угря из тихого речного изгиба, смеяться до боли в рёбрах и не вздрагивать всякий раз, когда ко мне прикасаются.

Он видел меня.

Не мой титул.

Не моё имя.

Меня.

Нирос грохотал копытами по просёлочной дороге, унося меня к речным землям. По обе стороны золотом расплывались поля. Лён шелестел на ветру, словно россыпь искр; где-то вдали пастухи негромкими напевами подгоняли коз – древними песнями, передававшимися от отца к сыну. Они даже не подняли головы. Им это было ни к чему. Их мир жил в собственном неторопливом ритме – более добром, менее жадном, более настоящем.

Никаких высеченных львов.

Никаких обсидиановых залов.

Иногда мне хотелось родиться именно здесь. В маленькой хижине. Жить тихой жизнью, не зная тяжести великих ожиданий, чувствуя лишь землю под ногами. Иметь крышу над головой, клочок поля и женщину, которая любила бы меня не за имя, а за человека, оставшегося, когда это имя отнимут.

Я увидел его домик задолго до того, как натянул поводья. Он словно вырос из самого склона, а не был построен человеческими руками: стены из высушенного на солнце саманного кирпича, покрытые гладким слоем извести; углы, сглаженные ветром и дождями; крыша, залатанная тростником и прогнувшаяся под тяжестью лет. Из узкой закопчённой трубы лениво поднимался дым. Всё было простым. Практичным. Здесь не было стен с высеченными судьями-предками. Не было бронзовых стражников. Только обычная деревянная дверь, покрытая рунами, почти стёршимися от времени, словно старые шрамы. Над притолокой покачивались связки полыни, мяты и иссопа, тихо потрескивая на ветру. Рядом с корзиной инжира стоял глиняный кувшин, а на ступеньке лежала пара потрёпанных сандалий. Воздух пах тёплой землёй и свежим хлебом.

Он пах всем тем, чем никогда не пах мой дом.

Лазарус стоял босиком во дворе, рассыпая корм курам из надбитой глиняной миски. Его туника из грубого льна, цвета влажного песка, прилипла к телу; грудь и спина потемнели от пота. Пыль и зёрна прилипли к его предплечьям, золотясь на загорелой коже.

Он был худощавым и жилистым благодаря тяжёлому труду, а не войне. Веснушки рассыпались по его носу и щекам – солнце слишком часто касалось его лица своими поцелуями. Тёмные волосы, влажные от пота, мягкими волнами спадали к линии челюсти, растрёпанные ветром и работой.

Его лицо было соткано из острых линий: высокие скулы, узкий нос, челюсть, достойная принца… если бы не грязь под ногтями и не мягкая, совсем не воинственная улыбка. У Лазаруса никогда не было богатства. Он всегда был беден.

Но всегда оставался добрым.

И всегда улыбался.

По-глупому.

Искренне.

Даже тогда, когда для улыбки не было ни единой причины.

Он поднял голову.

Увидев меня, он сразу перестал улыбаться.

Глиняная миска выпала из его рук.

Корм рассыпался по земле, словно маленькое созвездие.

Его взгляд застыл на моём лице – разбитая губа, запёкшаяся кровь на брови, синяки, уже темнеющие под глазами.

– Сальваторе…

Моё имя прозвучало как предупреждение – тихо, сдержанно, пронизанное той яростью, которая рождается лишь тогда, когда снова и снова видишь, как причиняют боль тому, кого любишь.

Я попытался улыбнуться.

Рассечённая губа тут же раскрылась ещё сильнее.

– Ну давай. Попробуй угадать.

Он двинулся ко мне прежде, чем я договорил. Широкими шагами пересёк двор, а его взгляд молча отмечал каждую рану, каждую гримасу боли, составляя безмолвную опись моих повреждений.

– Твой отец… опять?

Я лишь глухо хмыкнул, одним резким движением спрыгивая со спины Нироса.

– Конечно.

– Заходи в дом, – тихо сказал он. – Амара тебя подлатает.

Домик поглотил нас прохладной тенью, сразу став убежищем. Разгорячённая кожа встретилась с внезапной прохладой, и на одно короткое мгновение весь мир сузился; тишина, пропитанная запахом очага, приглушила острую боль, пульсировавшую за моими зубами. Стены, покрытые глиняной штукатуркой, украшали старые росписи – колосья пшеницы под серпами луны, речные змеи с позолоченными глазами, солнечные символы, закручивавшиеся, словно крошечные языки пламени. Все они рассказывали об урожае и бурях одной и той же рукой. Тростниковые циновки смягчали шаги, а их волокна хранили пыль тысяч босых ног. Полки были заставлены глиняными кувшинами, связками трав, катушками окрашенных нитей и резными костяными инструментами – каждая вещь находилась именно там, где ей было место. В очаге тихо потрескивал огонь, разливая вокруг свет, который словно вдыхал тепло в упрямо ноющее тело.

Воздух был наполнен ароматом свежего хлеба, кориандра и подгоревшей чечевицы – честным запахом труда и домашней еды, а не едким послевкусием завоеваний.

Амара стояла на коленях возле очага. Её руки были припорошены мукой, рукава закатаны до локтей, пока она вымешивала тесто в большой миске. Длинные тёмные волосы – непослушные, усмирённые лишь свободно повязанным льняным платком, – выбились наружу, отсырев от жара очага и пара кипящего бульона. Её лицо, загорелое под солнцем, оставалось спокойным и уверенным: полные губы, твёрдая линия подбородка и глубокие карие глаза – такие, что не просто видели человека, а словно сохраняли его в своей памяти, измеряя ценность каждого маленького проявления доброты. Когда она подняла взгляд, тепло в её глазах в одно мгновение сменилось тревогой – живой, острой вспышкой узнавания и беспокойства.

– О нет… – выдохнула она. – Опять?

Она поднялась, не дожидаясь ответа, стряхнув муку с ладоней на передник. Её руки двигались спокойно и уверенно: потянулись к сосуду с целебным маслом, затем к глиняной чаше, наполненной речной водой и настоем трав. Эти движения были отточены годами, проведёнными за лечением ссадин и разбитых судеб. Она работала так, будто в этом существовал священный порядок вещей: сначала вода, затем промыть раны, потом масло, согретое между ладонями. Этот ритуал удерживал на месте не только меня, но и её саму.

Наблюдать за ней было всё равно что перечитывать гимн, который я помнил лишь наполовину, – знакомые строки болезненно сжимали грудь. Мы выросли вместе – Лазарус, Амара и я. Детьми бегали под фиговыми деревьями, кдали камни в речных змей и бросали вызов самим богам, чтобы те поразили нас молнией. Мы носились по ячменным полям и пачкали ладони ягодным соком, пока они не становились похожи на руки, раскрашенные боевой краской. Мы спали под одними и теми же равнодушными звёздами и однажды поклялись всегда возвращаться друг за другом.

Но время умеет проводить границы.

И чем старше мы становились…

Тем ближе становились они.

Лазарус и Амара.

То, что когда-то казалось нашим, постепенно превратилось в их собственное.

Во что-то невысказанное, но совершенно очевидное.

Во взгляд, задержавшийся чуть дольше, чем следовало.

В случайное прикосновение пальцев.

В тихую улыбку, которой не требовалось объяснений.

Для него она стала больше, чем просто подругой.

И какая-то часть меня – тихая, глубоко похороненная и до сих пор ноющая – всегда задавалась вопросом, каково было бы, если бы однажды она выбрала меня.

Если бы смотрела на меня так же, как смотрела на него.

Но я отогнал эту мысль.

Ей здесь было не место. Не тогда, когда её руки двигались с такой заботой. Не тогда, когда она собирала всё необходимое, чтобы исцелить то, что кто-то другой сломал.

Амара подошла ко мне и прижала ткань к моей щеке. Я поморщился, но не отстранился. Её прикосновения были мягкими, но не нерешительными – уверенными, привычными, как у человека, которому приходилось делать это уже бессчётное количество раз и который ненавидел саму необходимость этого. Её прохладные ладони легли на воспалённую кожу, и жар, разливавшийся от опухшей щеки, начал отступать под её прикосновением. Металлический привкус на языке постепенно растворялся под поднимающимся ароматом трав.

Она не обращалась со мной так, будто я был хрупким.

Она обращалась со мной так, будто я имел значение.

– Ты останешься здесь на ночь, – твёрдо сказала она, взглянув на Лазаруса. – Ему нужен отдых, а не гордость.

В её голосе не было мягкости там, где требовалась твёрдость. Это была та самая непреклонность, рядом с которой любые возражения становились бессмысленными.

– Я и не собирался отправлять его обратно, – сказал Лазарус, уже наливая мне воду в глиняную кружку.

Их согласие друг с другом всегда вызывало у меня зависть. Не потому, что оно было громким или идеальным.

А потому, что оно было настоящим.

Без притворства.

Без родословных.

Без необходимости ежедневно доказывать своё право на наследие.

Просто два человека, которые однажды выбрали друг друга.

И продолжали выбирать друг друга каждый новый день.

Лазарус прислонился к столу рядом со мной, скрестив руки на груди; его загорелые предплечья напряглись, и небольшие мозоли, оставленные тяжёлой работой, стали заметнее.

– Что случилось? – спросил он, хотя его взгляд уже читал меня, словно раскрытую книгу.

– Сделка с Бейлриками сорвалась, – с горечью ответил я. – Они потребовали слишком многого – контроль над нашими портами, торговыми путями и место в совете. Я отказался. Отец решил, что я потерпел поражение. И позаботился о том, чтобы я хорошо это запомнил своими кулаками.

– Мне жаль, брат, – тихо произнёс Лазарус, и это слово было наполнено тяжёлым состраданием человека, слишком часто сталкивавшегося с жестокостью.

Амара осторожно прижала ткань к моей разбитой губе, и я невольно поморщился. Её пальцы пахли мукой, маслом и чем-то зелёным – мятой или иссопом, – и этот запах вместе с лёгким жжением неожиданно помог мне прийти в себя.

– Боль – не самое страшное, – прошептал я. – Самое страшное – знать, что он никогда не посмотрит на меня так, как смотрит на Джулиана. Он всё ещё там, сражается за наш дом, убивает ради нашей чести. А я здесь. Второй сын, которому нечего показать, кроме синяков.

– Ты не пустое место, – сказал Лазарус. Его голос звучал спокойно, но в нём не было ни капли сомнения. – Никогда им не был. Просто ты живёшь в доме, который отказывается видеть, чего ты стоишь.

Я медленно выдохнул, и этот звук эхом разошёлся по тёплой комнате.

– Нам стоит уехать. Обоим. Начать всё сначала там, где никто не знает имени Лориан. Вы с Амарой заслуживаете большего, чем эта деревня. И я заслуживаю большего, чем он.

Лазарус замешкался. Его взгляд потемнел, словно он мысленно перебирал все обязательства и привязанности, связывавшие его с этим местом.

– Не могу, – тихо сказал он. – Моя мать слишком стара, чтобы снова переезжать. И Амара…

Он умолк, и тяжесть невысказанных слов повисла между нами.

– Она всю жизнь прожила в Угарите. Ты же знаешь, её родители погибли здесь, когда мы были ещё детьми. Это её дом – эти люди, эти холмы, этот воздух. Я не смог бы отнять всё это у неё. И не стал бы.

Его слова легли на меня тяжёлым грузом. Я видел в них правду – долг, корни, упрямую силу притяжения простой, честной жизни. Они любили друг друга так же, как река любит свои берега, – меняясь друг под друга и одновременно меняя друг друга. Не громкой любовью, которую провозглашают под развевающимися знамёнами, а тихой, ежедневной заботой друг о друге.

Они были вместе. Это было так же очевидно, как ладонь, прижатая к ране. Это знание осело в моей груди, словно раскалённый уголёк – тёплый, яркий и такой, который уже невозможно выбросить из памяти.

Я сглотнул. Горло сдавило чем-то куда более тяжёлым, чем стыд.

– Тогда что мне делать? – прошептал я. – Как мне стать кем-то большим, чем тем, кем он меня сделал?

Лазарус положил шероховатую ладонь мне на плечо.

– Останься здесь, – сказал он. – Хотя бы ненадолго. Отдохни. Просто выдохни.

Я оглядел маленький дом – очаг всё так же тихо потрескивал, миски неровными стопками стояли на полках, тростниковые циновки истончились от множества босых ног. Это место было создано не наследством.

Оно было создано стойкостью.

И на одно короткое мгновение я позволил себе поверить, что, возможно, именно так и ощущается покой.

Недолгий.

Хрупкий.

Но настоящий.

Даже если я понимал, что долго он не продлится.

Амара молча продолжала смывать кровь с моего лица. Её руки двигались быстро и осторожно – привычный ритм, рождённый бесконечными повторениями. Ткань жгла рассечённую губу, но я даже не вздрогнул. Боль была мне знакома. Всё остальное – нет.

– Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Амара, – пробормотал я, не отрывая взгляда от небольшого пламени в очаге.

– О том, что твой отец – тиран? – тихо ответила она, осторожно втирая тёплую мазь в рассечение над моей бровью. – Я думаю об этом каждый раз, когда ты переступаешь порог этого дома в таком виде.

Она говорила без жалости.

Так, словно называла простой факт.

Открытую рану, которую ей никогда не удастся закрыть, сколько бы раз она ни пыталась.

Лазарус поставил передо мной дымящуюся миску с похлёбкой – чечевица, измельчённая баранина, а сверху рассыпаны дроблёные семена кориандра. Простая, честная еда. От неё поднимался тёплый аромат очага, масла и того самого уюта, которого я никогда не знал за железными воротами дома Лориан.

Он сел напротив, опершись локтями на стол. Его лоб нахмурился, будто он тщательно взвешивал вопросы ещё до того, как произнести их вслух.

– Расскажи, что произошло с Бейлриками.

Я откинулся на спинку стула; дерево недовольно скрипнуло подо мной. Мышцы ныли, словно старые канаты, натянутые до предела. Грудь будто сковало железным обручем.

– Они пришли с медовыми речами и отравленными обещаниями, – сказал я. – Зерно, солдаты, бронза – подарки, завёрнутые в поводок. Им нужен был доступ к нашим портам, торговле вдоль речных берегов и место в нашем совете. Не союз.

Владение.

Я встретился взглядом с Лазарусом.

– Им нужен был поводок.

Он медленно кивнул, задумчиво сжав челюсти.

– И твой отец ожидал, что ты его примешь.

– Конечно, – пробормотал я, помешивая похлёбку, словно это движение могло вернуть миру хоть какой-то смысл. – Для него власть – это весы, на которых никогда не бывает достаточно. Я не собирался продавать наш суверенитет за несколько кораблей с ячменём. Я сказал «нет». А он назвал это поражением.

– Ты не потерпел поражение, – сказал Лазарус так тихо, как говорят люди, привыкшие взвешивать каждое слово. – Ты поступил правильно.

– Возможно. – Я наблюдал, как ложка медленно чертила круги в похлёбке. – Для него правильный выбор ничего не значит. Имеет значение только результат.

Мы ели молча. Еда согревала меня изнутри, но не могла заполнить пустоту, сдавливавшую грудь. Мой взгляд то и дело скользил по дому: стены, покрытые глиной и выцветшими росписями, кувшины с соленьями, связки трав, свисавшие над притолокой, словно молитвы.

Здесь жил покой. Простой. Упрямый.

После ужина мы вышли во двор. Сумерки окрасились мягким золотом, а река за террасами тянулась медленной серебристой лентой. В воздухе стрекотали сверчки.

– Я тебе завидую, – сказал я.

– Завидуешь мне? – Лазарус удивлённо приподнял бровь.

– Ты живёшь там, где мир просит от тебя лишь работать, любить и спать, – ответил я. – Никто не требует, чтобы ты каждое утро проливал кровь ради имени. А я просыпаюсь и первым делом думаю, какую ещё часть себя мне придётся продать сегодня, чтобы отец остался доволен.

Между нами воцарилась тишина – густая, но спокойная. Затем с дороги донёсся стук копыт – размеренный, торопливый.

Мы одновременно обернулись. Инстинктивно моя рука легла на кинжал у пояса.

Четверо всадников вынырнули из сумерек; их плащи были цвета запёкшейся крови. Они остановились у начала тропы и спешились под тихий скрип кожи. Доспехи негромко звякнули – ламеллярная броня тусклой бронзы, ремни с алой отделкой дома Лориан. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, а люди – стражники моего отца – стояли молча, не снимая шлемов, словно ожившие каменные изваяния.

Моя челюсть сжалась. Воздух будто застрял в горле.

Что теперь?

Старший из стражников шагнул вперёд, почтительно склонив голову.

– Милорд, – произнёс он деловым, осторожным тоном, – вас вызывают обратно в поместье. Лорд Лориан требует вашего немедленного возвращения.

Я позволил его словам повиснуть в воздухе и закатил глаза.

– Ну разумеется. Он что, забыл оставить синяки на другой половине моего тела?

Шутка прозвучала хрипло.

Стражник замешкался. Лишь на мгновение. Но в этой короткой паузе всё изменилось. Именно такой формы бывают дурные вести.

– Что случилось? – тихо спросил я.

Он поднял на меня глаза.

– Командир Джулиан пал в бою. Весть достигла поместья незадолго до заката.

Мои лёгкие словно перестали работать. Воздух застыл в горле. Джулиан. Непобедимый. Золотой наследник. Идеальный сын.

Мёртв.

Мир поплыл перед глазами, а все звуки стали глухими, будто кто-то накрыл барабан тяжёлой ладонью. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, но слова не приходили.

Лазарус повернулся ко мне. Его ладонь крепко легла мне на плечо, пытаясь удержать меня на месте, но я почти не чувствовал её.

– Этот день вообще может стать ещё хуже? – спросил я.

Ноги налились свинцом. Мысли теснились в голове, словно стая буревестников перед грозой. Я посмотрел на стражника, затем перевёл взгляд на Лазаруса.

– Похоже, у моего отца появился новый повод ненавидеть меня, – с горечью произнёс я.

Лазарус ничего не ответил. Его молчание говорило само за себя. Его рука так и осталась лежать на моём плече – крепко, словно пытаясь удержать меня здесь, на этой простой, честной земле.

Я подошёл к Ниросу и одним движением вскочил ему на спину. На мгновение задержался, ещё раз окинув взглядом домик: дым, тонкой струйкой поднимавшийся из трубы; Лазаруса, стоявшего посреди двора, словно безмолвный часовой; силуэт Амары в дверном проёме; простую деревянную дверь, которая совсем недавно впустила нас в тепло. Эта картина тяжёлым камнем осела у меня в груди.

Затем я развернул жеребца обратно к дороге. Ветер хлестал меня по лицу, будто заранее предупреждая, какие шрамы оставит впереди горе. Обратная дорога к поместью казалась куда холоднее, чем ещё несколько часов назад. Башни Угарита нависали, словно раскрытые челюсти; знамёна яростнее рвались на ветру. Улицы уже наверняка перестраивались вокруг отсутствия Джулиана. Скорбь моего отца превратится в клинок, дом будет жаждать нового наследника, а я сам мчался прямо ему навстречу – уже виновный ещё до того, как переступлю порог.

Джулиан был мёртв. И к тому времени, когда я доберусь до ворот, в доме уже наточат ножи… а первым, на ком их испытают, стану я.