Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)
ГЛАВА 25
ЛАЗАРУС
В тронном зале царила тишина.
Впервые с тех пор, как я переступил порог этой тюрьмы, тени не кричали – они слушали. Наблюдали. Ждали.
Фолиант Северена тяжёлым грузом лежал у меня в руках. Он всё ещё был тёплым, а его кожаный переплёт пульсировал, словно помнил душу, которую только что поглотил. Его голос всё ещё звучал у меня в голове, а каждое проклятие глубоко впилось в меня.
Я сидел на его троне, тяжело дыша. Пот остывал на моей коже. Проклятия грызли меня, словно личинки, пожирающие труп. Пустой. Опустошённый. Навеки скованный. Прощальный дар моего отца.
Я опустил взгляд на свои руки. Чёрные спирали, вырезанные в моей плоти, извивались, словно змеи под кожей, – клеймо того, кем я стал. Я больше не был Лазарусом Джеймсом.
Я был чем-то иным.
Повелителем Теней.
И всё же во мне не было ни капли торжества.
Сальваторе ушёл. Его последние слова жгли память, словно раскалённые клейма.
– В следующий раз, когда наши пути пересекутся, Лазарус… Я стану твоим кошмаром. Я вырежу из твоей жизни всё, что ты любишь, одно за другим, пока ты наконец не поймёшь, что значит быть пустым. Я сожгу твой дом. Я задушу каждую радость, за которую ты цепляешься. Я сломаю твоих детей, разорву твоё счастье на части, одну за другой, пока твоё проклятие не покажется тебе милостью.
Когда-то он был моим братом.
Теперь он стал моим врагом.
Мы вошли сюда людьми, цеплявшимися за надежду.
Мы вышли отсюда чудовищами, прикованными к проклятиям и ненависти.
Голоса зашептали у меня в голове – вязкие и беспощадные.
– Отдельные проклятия можно расплести через жертву, через кровь, через силу. Но проклятия, произнесённые вместе и связанные воедино, нельзя разрушить. Ни тенью. Ни светом. Ничем.
Я прижал ладони к глазам, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Быть связанным с Сальваторе… даже после смерти… было мучением страшнее любого испытания, через которое нам довелось пройти.
Когда я опустил руки, мой взгляд упал на лежавший у меня на коленях Фолиант – темницу Северена. Его сущность всё ещё металась внутри, невидимая, но живая. Я чувствовал, как он ждёт. Если оставить его здесь, кто-нибудь однажды сможет найти его. Кто-нибудь сможет освободить его.
Этого нельзя было допустить.
Я поднялся с трона, но, обернувшись, заметил мерцание позади него.
Полку, вырезанную в чёрной каменной стене, наполовину поглощённую тенью.
Я подошёл ближе.
Вдоль неё стояли десятки Фолиантов, их корешки поблёскивали в угасающем свете. Каждый из них едва заметно пульсировал, словно был живым. Воздух был тяжёлым от груза столетий – пахло пылью, кровью и забытыми душами.
На каждом переплёте было выжжено мужское имя – лорд Веррин. Лорд Дурок. Лорд Кетар. Лорд Варран. Лорд Калдер.
Все они были Повелителями Теней, уничтоженными, стёртыми как соперники. Марианна была единственной Повелительницей – одной женщиной среди столетий королей и тиранов.
Мои пальцы скользили по корешкам. Каждый из них вздрагивал от моего прикосновения, пока мой взгляд не остановился на последнем имени в ряду.
Гарет Блэкмур.
Отец Амары.
Буквы были обожжены, наполовину уничтожены, но сердцебиение внутри Фолианта всё ещё ощущалось – слабое, угасающее, но живое.
Я потянулся к нему. Кожаный переплёт был тёплым под моей ладонью, дрожал, словно живая плоть. Тени зашевелились вокруг меня, шепча имя её отца, отголосок того, кем он когда-то был.
– Амара… – выдохнул я едва слышно.
Я снял его Фолиант с полки и прижал к груди. Под моей рукой он один раз слабо, но ровно пульсировал. Её отец. Человек, которого она любила и которого у неё отняли. Человек, которого Северен навеки заточил.
Я не оставлю Фолиант Гарета здесь.
Я заберу его с собой и отдам Амаре.
Она заслуживает, чтобы её отец был рядом с ней.
Рядом с ним всё ещё пульсировал Фолиант Северена – слабое, исполненное злобы сердцебиение заточённого бога. А под моими рёбрами я ощущал биение собственного – моего проклятия, моего наследия, Фолианта, который сделал меня Лордом Тени.
Я никогда не оставлю Фолиант Северена здесь, где его сможет найти кто-то другой. Его Фолиант должен быть погребён глубже самой тьмы, под землёй, там, где даже время забудет о его существовании.
Я снова посмотрел на полку. Имена бесчисленных Лордов смотрели на меня с их переплётов – поколения мужчин, пожранных той самой тьмой, которой они когда-то повелевали. И тогда я понял, кем они были на самом деле.
Не правителями.
Не богами.
Эхом.
Душами, пожранными, заточёнными и забытыми.
Я отвернулся от полки, крепко прижимая к груди три Фолианта, и прошёл через арку за троном.
Коридор был завален трупами. Мужчины и женщины лежали, утопая в реках крови, с широко раскрытыми глазами и ртами, навеки застывшими в крике. Запах железа и смерти густо пропитал воздух, подступая к самому горлу, пока за зубами не запылала желчь.
Мой желудок словно сковало льдом.
Сальваторе не освободил их.
Он вырезал их.
Он накормил тени их агонией, пил их крики, упивался их болью.
Я пошатнулся и опёрся о стену, чувствуя приступ тошноты. Вот кем он стал теперь. Вот с кем меня связала судьба. Двое мужчин – один сопротивлялся чудовищу в своих венах, другой с радостью принимал его. И оба мы были Лордами Тени.
Я заставил себя идти дальше, всё глубже в Дредхолд.
Коридоры сужались, превращаясь в почерневшие артерии. Камень был влажным и испещрённым засохшей кровью. Чем глубже я спускался, тем тяжелее становился воздух – густой, словно дёготь, он прилипал к лёгким, и каждый вдох причинял боль. Мой факел потрескивал, его пламя задыхалось в окружающем мраке, но я продолжал спускаться, шаг за шагом, по лестнице, вырубленной прямо в недрах земли.
Внизу камень сменился чем-то другим.
Пещерой, которая вовсе не ощущалась каменной. Стены пульсировали, а под их поверхностью ползли жилы тьмы, словно черви под кожей. Пол был кладбищем костей – раздробленные грудные клетки, черепа, раздавленные под ногами. Костный мозг мертвецов, погибших здесь столетия назад, пропитал камень, сделав землю мягкой, пористой, жадной.
Здесь тени были гуще всего. Они теснились вокруг, шептали, испытывая мою хватку на Фолиантах в моих руках.
Я опустился на колени, вонзив руки в хрупкую землю. Кости затрещали, раскололись и поддались под моими ладонями. Снизу поднялся смрад разложения. Мои пальцы погрузились в пропитанную кровью почву – влажную, липкую, словно сама земля кровоточила под моими прикосновениями.
Я опустил Фолиант Северена в углубление, которое только что вырыл. Кожаный переплёт обжигал мои ладони, сопротивляясь, а его пульс участился, словно сердце, которое собирались похоронить заживо.
– Оставайся здесь, – прошептал я хрипло. – Пусть тьма помнит то, что сама создала.
Я затолкал Фолиант глубже и засыпал его пригоршнями костной пыли и костного мозга, пока последний отблеск его свечения не исчез под землёй.
Здесь его никто не найдёт. Ни человек. Ни тень.
Земля содрогнулась под моими руками. И тогда я услышал это – тихо, издалека, но совершенно отчётливо.
– Однажды… – голос Северена.
– Однажды кто-нибудь спасёт меня из этой Ямы. И когда это случится…
Шёпот просочился сквозь землю, словно дыхание, вырывающееся из могилы.
– Я восстану вновь.
Эхо исчезло, но холод, который оно оставило после себя, уже никогда не уйдёт.
Тени сгустились, прижимаясь к моему позвоночнику. Позади меня шевельнулось чьё-то присутствие – тяжёлое, неторопливое, наблюдающее. По коже побежали мурашки. Я резко развернулся, оскалившись, а чёрные спирали на моих руках вспыхнули, готовые к защите.
Но ничего.
Только чёрный камень, влажные стены и медленное шипение дышащего Дредхолда.
Я ещё долго стоял неподвижно, сердце тяжело колотилось о рёбра, а тяжесть невидимого взгляда давила на меня. Затем я стиснул челюсти и заставил своё тело двигаться.
– Оставайся погребённым, Северен.
Я не оглянулся.
Я покинул пещеру, оставил позади трупы, оставил позади все эти руины. Но шёпот последовал за мной – проклятия Северена грызли мой костный мозг, а его смех эхом отдавался в пустых уголках моего сознания.
Каждый шаг к поверхности становился тяжелее, словно сам Дредхолд цеплялся за меня, утаскивая обратно в свои глубины. Теперь внутри меня была лишь пустота. Меня ободрали до самой сути, перековали во что-то неузнаваемое – в Лорда Тени. Мои чувства притупились, словно их затупили лезвием: скорбь стала эхом, радость – призраком. И всё же его проклятие продолжало сворачиваться клубком у меня внутри, отравляя те крохи человечности, что ещё оставались.
Тени шептали без конца, тысячи голосов беспокойно сновали в моём сознании. Смогу ли я когда-нибудь перестать их слышать? Или однажды они сведут меня с ума?
Камни и гравий хрустели под моими ногами, словно ломались кости. Смрад Дредхолда – смерть, гниль и разложение, впитавшиеся в каждую стену, – наполнял мои лёгкие, пока меня не начало мутить. Я знал, что уже никогда не смогу избавиться от этого запаха.
Когда я наконец добрался до верхних залов, воздух стал холоднее, легче, а тьма постепенно начала редеть. Я прошёл через разрушенную арку и наконец вышел наружу.
Ночной воздух ударил по моей коже, словно лёд.
Но это не было свободой.
Ветер нёс с собой вкус пепла и разрухи – дыхание всего, что я оставил погребённым позади. Я больше не был тем человеком, который вошёл в эти стены. Тот человек исчез – стёртый, поглощённый тенями, что теперь текли по моим венам.
Я обернулся лишь однажды, только один раз.
Дредхолд возвышался передо мной – каменная туша, окутанная тенями, на фоне горизонта. Он поглотил всё – надежду, кровь и само время.
Я не знал, сколько пробыл здесь. Недели. Месяцы. А может, и дольше. Тени исказили само ощущение времени, превращая дни в ночи, а ночи – в годы. Там, внизу, в Яме, солнце стало забытым сном.
Так много изменилось. Так много истин было раскрыто.
Мой отец, Морграт Северен, оказался вовсе не тюремщиком этого места, а его хозяином – Лордом Тени, превратившим Дредхолд в своё королевство и питающимся болью, наслаждением и отчаянием. Моё предполагаемое братство с Сальваторе было разрушено; именно он затащил меня в эту ебаную преисподнюю, вырезал заключённых, чтобы насытить собственный голод, и убил мою мать задолго до того, как я вообще успел её оплакать.
И самое главное – я узнал жестокое происхождение всего этого. Марианна, его мать, выбрала лорда Лориана вместо Северена, и за этот единственный выбор была проклята каждая жизнь её рода.
Я в последний раз посмотрел на крепость, чувствуя, как желчь обжигает мне горло.
Мне хотелось навсегда похоронить её.
Сальваторе никогда не найдёт Фолиант своей матери. Пусть гниёт со своими проклятиями. Пусть тьма пожрёт его так же, как однажды пожрала меня.
Я отвернулся от Дредхолда – от трупов, от брата, которого когда-то любил, от отца, которого уничтожил, – и пошёл навстречу ветру.
Ночной воздух болезненно обжигал кожу холодом. Теперь я нёс с собой два Фолианта, и их тяжесть оттягивала мне руки. Мой собственный Фолиант Теней, переплетённый той же тёмной кожей, на которой теперь было выжжено моё имя, и Фолиант Гарета Блэкмура.
Фолиант её отца едва заметно пульсировал, пока я шёл, – живой и ожидающий. Его присутствие внутри не было жестоким, как у Северена. Оно было терпеливым. Печальным.
Кожаные переплёты были покрыты пылью и кровью. Я оторвал полосы ткани от туники мертвеца и связал оба Фолианта вместе, закрепив их у себя на боку. Ткань была ломкой от времени и пропитана запёкшейся кровью. Вполне справедливо, подумал я, что именно ткань мёртвого будет нести на себе тяжесть проклятых.
Тяжело вздохнув, я поднялся и начал долгий путь домой.
Когда я распахнул проржавевшие ворота, окружавшие Дредхолд, они пронзительно заскрипели – железо тёрлось о железо, словно плач скорбящего, эхом разносящийся по гробнице. Это казалось правильным. Погребальный плач, отмечающий мой уход.
Я не оглянулся.
Это место отняло у меня всё – время, веру, любовь, милосердие – и оставило мне только одно: бремя теней и призраков того, кем я когда-то был.
Я переступил за ворота, но мир уже не был прежним. Воздух пах солью и разрухой; морской ветер нёс шёпот сквозь покрытые соснами холмы, а земля под моими ногами едва заметно дрожала, живая от невидимого движения. Тени тянулись там, где их не должно было быть, скользили под моими ногами, извивались рядом со мной и шептали – всегда шептали. Одни произносили моё имя. Другие рыдали, умоляя о спасении, которого я никогда не смогу им дать.
Я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие ночным воздухом. Он был холоднее, чем я помнил, резче, словно сами времена года успели смениться, пока я был погребён под камнем. В воздухе всё ещё витал запах сосен и сырой земли – знакомый, возвращающий к реальности, – но под ним скрывался другой аромат: горький запах сожжённых жертвоприношений и пыль мертвецов.
Дорога в Угарит тянулась передо мной – неизменная и в то же время совершенно чужая. Старые базальтовые плиты поблёскивали под луной, влажные от тумана, поднимавшегося с моря. Развилка, отмеченная огромным известняковым валуном, мерцала вдали – не светом, а воспоминанием. Она пульсировала, словно сама скорбь обрела форму, будто до сих пор помнила путников, которые так и не вернулись.
Желание увидеть Амару жгло мне грудь, голод куда сильнее любого, что я испытал во время испытаний. Путь, который прежде занимал целый день верхом, теперь казался невыносимо долгим. Сила сворачивалась в моих конечностях, тени подпитывали её, подгоняя меня вперёд. Я ускорил шаг, а затем побежал. Мои ноги гулко ударяли по старой финикийской дороге, и каждый шаг был одновременно молитвой и проклятием.
Я убеждал себя, что совсем скоро мы наконец обретём покой.
Но чем ближе я подходил к дому, тем менее знакомым становился окружающий мир.
Ночь накрыла холмы Ханаана, словно погребальный саван. Поля, которые когда-то мерцали светлячками, теперь лежали задушенными, а высокая трава была прижата к земле, будто невидимые руки прошлись по ней. Оливковые деревья склонились низко, их искривлённые ветви тянулись к земле, словно кости, вырывающиеся из-под неё. Даже воздух казался неправильным – густым, беспокойным, шепчущим на языках, древнее любой молитвы, которую я помнил.
Запах сосен и сырой земли должен был успокаивать меня, но теперь он был отравлен – пропитан железом и дымом, смрадом жертвоприношений, сожжённых слишком давно.
И тогда я увидел его.
Наш дом.
Его силуэт вырисовывался в лунном свете – сложенный из сырцового кирпича, знакомый и в то же время окутанный тревогой. Маленькие масляные лампы мерцали в окнах, а их пламя клонилось в сторону, словно испытывало страх. У меня сжалась грудь. Ноги дрожали с каждым шагом вперёд, разрываясь между ужасом и отчаянной надеждой, что она всё ещё ждёт меня.
Деревянная дверь со скрипом распахнулась.
Амара вышла наружу.
Она стояла в темноте, озарённая светом масляного фонаря, который держала в ладонях. Её волосы свободно спадали на плечи тёмным водопадом, поблёскивая в отражении пламени. Её глаза тревожно вглядывались в ночь, пока наконец не нашли меня.
– Лазарус!
Её голос сорвался – наполовину крик, наполовину молитва, – но в нём звучала радость, искренняя и дрожащая. Масляный фонарь выпал из её руки, пламя зашипело в пыли и погасло. Она бросилась через двор, её волосы развевались за спиной, а я уже бежал ей навстречу. Мои ноги тяжело ударяли по земле, сердце грохотало в груди. Мне нужно было добраться до неё, почувствовать её тепло, убедиться, что она всё ещё настоящая.
На одно короткое мгновение всё почти стало правильным.
А потом из темноты вырвался чей-то силуэт.
Чья-то рука схватила её за запястье и резко дёрнула назад. Под луной сверкнул бронзовый клинок – и прижался к её горлу. На коже выступила тонкая полоска крови, тёмная, как вино.
И в свет вышел Сальваторе.
Его глаза пылали лихорадочным огнём – уже не человеческим, уже не принадлежащим здравому рассудку. Огонь теней ползал прямо под его кожей. Его улыбка была неправильной – трещиной в том, что уже давно было сломано.
У меня всё оборвалось внутри.
– Сальваторе… – мой голос дрогнул. – Отпусти её.
Он сильнее прижал нож. Амара судорожно ахнула, всё её тело затряслось, а он притянул её ещё ближе, крепче обхватив рукой, словно она была не человеком, а всего лишь приманкой, чтобы заманить меня.
– Нет, – произнёс он тихим, хриплым от ярости голосом. – Всё из-за неё, Лазарус. Разве ты не понимаешь? Из-за неё ты никогда не любил меня. Из-за неё ты никогда не смотрел на меня так, как должен был. Она отравила всё.
– Пожалуйста, – прошептала Амара. Голос её был тихим, сдавленным. Её глаза встретились с моими – широко распахнутые, полные слёз, умоляющие, – и мне захотелось разорвать весь мир на части, лишь бы добраться до неё.
Я сделал шаг вперёд. Тени метались у моих ног, умоляя выпустить их на волю. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.
– Не делай этого, Сальваторе. Это не ты. Это тени искажают тебя, заковывают в цепи. Борись с ними. Ты сильнее этого. Ты ещё можешь остановиться.
Он рассмеялся – глухо, жестоко. Этот звук полоснул меня, словно ржавое лезвие.
– Сильнее? – Его улыбка стала ещё шире, зубы сверкнули в лунном свете. – Нет, Лазарус. Это и есть я. Я всегда был таким. А ты…
Он сильнее прижал лезвие, и Амара снова тихо всхлипнула.
– …ты наконец это увидишь.
Слёзы струились по её щекам. Лунный свет ловил их, когда они падали вниз.
– Мне пришлось избавить тебя от каждого, кто когда-либо дарил тебе любовь, – прошипел Сальваторе, и его голос дрожал от безумия. – Сначала я убил твою мать. А теперь… – он прижался щекой к волосам Амары, вдыхая их запах, словно хищник, пробующий кровь. – …теперь её очередь. Тогда ты поймёшь. Почувствуешь то, что я чувствовал всю свою жизнь.
Его слова прожгли меня, словно огонь сухую траву.
– Я никогда не знал любви, Лазарус! – взревел он, и его голос сорвался на что-то звериное. – Никогда! И ты тоже не узнаешь. Ты никогда не познаешь ни покоя, ни радости. Ты будешь захлёбываться пустотой до самого дня своей смерти. Ты сгниёшь так же, как сгнил я!
Тени вокруг него завизжали. Они вырвались из-под его кожи, словно чёрные змеи, извиваясь в воздухе и насыщаясь его ненавистью, его отчаянием. Метки на его руках ярко вспыхнули, а цепи из живых чернил извивались в безумном восторге.
Амара рыдала в его руках. Всё её тело дрожало, а её взгляд был прикован ко мне. Её губы шевельнулись – беззвучно, без единого выдоха.
Но я знал, какое слово она произнесла.
Пожалуйста.
Это была не просто мольба. Это была её последняя молитва, и в тот миг, когда это слово сорвалось с её губ, я почувствовал, как проклятие Северена туго обвилось вокруг моих рёбер, душа меня изнутри.
– Сальваторе… – мой голос сорвался. – Если ты причинишь ей боль, от меня уже ничего не останется. Может быть, именно этого ты и хочешь. Может быть, ты думаешь, что тогда мы станем одинаковыми. Но я никогда не полюблю тебя. Никогда не дам тебе того, чего ты так отчаянно жаждешь.
На одно короткое мгновение в его глазах что-то промелькнуло – скорбь, одиночество, отблеск того мальчика, которым он когда-то был, – а затем всё исчезло. Он оскалился, и его улыбка растянулась в безумии. Лезвие скользнуло глубже, прочертив алую линию на её коже.
– Тогда именно здесь я убью её, – прошептал он, – навсегда.
Прежде чем я успел пошевелиться, прежде чем успел хотя бы вдохнуть, нож полоснул её по горлу.
Глаза Амары широко распахнулись. Её губы приоткрылись, словно она хотела произнести моё имя, но вместо слов хлынула кровь – тёмная, горячая, стекая по её шее и заливая её руки. Свет фонаря на одно короткое мгновение осветил её лицо, а затем исчез, когда вместе с ней угасло и пламя.
Она безвольно обмякла в его руках.
– НЕ-Е-ЕТ!
Это слово вырвалось из меня – уже не голосом, а криком, уже не звуком, а самой скорбью. Тени хлынули из моего тела бушующим штормом и с яростью всех богов, что когда-либо отвернулись от меня, ударили в него.
Он смеялся.
Смеялся, пока кровь Амары брызгала на землю. Его улыбка была безумной, сверкавшей во тьме, а звук его смеха стал клинком, который я уже никогда не смогу вытащить из себя.
Я рухнул на колени рядом с ней, подхватив её прежде, чем она коснулась земли. Её тело безвольно осело в моих руках, ещё мгновение оставаясь тёплым. Её голова покоилась у меня на груди, волосы были мокрыми от крови, и когда я убрал прядь с её лица, моя ладонь стала алой.
– Амара, – прошептал я, захлёбываясь. Мои пальцы прижались к ране – бесполезно, отчаянно. – Останься со мной. Пожалуйста… останься…
Её глаза остекленели. Губы приоткрылись в беззвучном вдохе, который так и не наступил.
Она умерла.
Ночь замерла.
Что-то внутри меня сломалось. Я почувствовал это – как раскалывается душа, слишком переполненная горем, чтобы больше удерживать саму себя. Тени хлынули из меня, словно кровь, извиваясь по земле и воя моим голосом.
Я кричал, пока не разорвал себе горло, пока не почувствовал на языке вкус железа и соли. Кричал, пока этот звук не перестал быть человеческим. Слёзы обжигали моё лицо – горячие, нескончаемые, – падая в её волосы, в её приоткрытый рот, в землю, которая совсем скоро заберёт её себе.
Мир расплылся перед глазами. Звёзды над головой замерцали и начали гаснуть.
И в этой пустой, бесконечной тишине я понял, что мне больше нечего отдать этому миру.
Ни милосердия.
Ни прощения.
Только разрушение.
Я прижал её к себе ещё крепче, прислонившись лбом к её лбу и бережно удерживая её лицо своими испачканными кровью ладонями. Её дыхание исчезло, но я всё ещё чувствовал её рядом – таким слабым, как отголосок сердцебиения.
– Я люблю тебя, Амара, – прошептал я, и мой голос сорвался. – Всегда любил. И всегда буду любить. Если боги лишат меня твоего прикосновения, я пойду против них. Я разорву каждую завесу, пройду через каждую тень, пересеку каждый ад, пока снова не найду тебя.
Я склонился и прижался губами к её губам. Они были холодными, но всё ещё хранили вкус жизни – соли и скорби, воспоминаний и обещаний.
Мир вокруг нас погрузился в тишину. Даже тени замерли, словно сама земля склонилась перед клятвой, данной между нами.
– Я снова найду тебя, – прошептал я ей в губы, закрывая глаза. – В этой жизни или в следующей. Даже смерть не сможет отнять тебя у меня.
Я бережно уложил её на землю, убирая прядь волос с её окровавленной щеки.
Затем я обернулся.
Сальваторе стоял там – чудовище, которое отняло её у меня.
– Ты отнял её у меня, – прохрипел я, и мой голос треснул, словно расколотое стекло. Мои руки дрожали, всё тело содрогалось под тяжестью того, что горело внутри. – Ты отнял у меня Амару… Так услышь же меня теперь.
Я поднялся. Мои руки тряслись, а ярость и отчаяние переплетались в каждом слове.
– Я сделаю всё, чтобы ты никогда, слышишь, никогда не нашёл свою мать. Ты никогда её не узнаешь. Никогда не найдёшь её Фолиант, потому что я его спрятал. Я закопал его так глубоко, что даже тени скорее умрут с голоду, чем смогут его отыскать. Ты убил Амару… а значит, Марианна будет гнить в своей темнице вечно.
Впервые улыбка Сальваторе дрогнула. На его лице вспыхнула ярость, а тени, извивавшиеся под его кожей, забились в неистовом бешенстве.
Он с презрением выплюнул слова, и его голос сочился ядом.
– Тогда я превращу твою жизнь в настоящий ад. Каждый твой шаг, каждый твой вдох – я буду преследовать тебя. И я найду Фолиант своей матери. Что бы ты с ним ни сделал… я всё равно его найду.
И в следующее мгновение он исчез, поглощённый тенью, оставив после себя лишь эхо своего проклятия, повисшее в неподвижной тишине.
Я рухнул на колени рядом с телом Амары, крепко прижимая её к себе. Из меня вырвался звук – дикий, нечеловеческий, горе, превратившееся в руины. Её кровь размазалась по моим рукам, по груди, по губам.
Перед глазами всё расплывалось, пока я почти перестал различать её лицо. Слёзы стремительно катились по щекам, тёплыми каплями падая на её кожу и смешиваясь с кровью на её горле. Я прижал ладонь к ране, отчаянно пытаясь остановить кровь, и вдруг увидел это – серебристые струйки блеснули на моих пальцах, поймав лунный свет, и стекли ей на грудь.
Тени зашевелились вокруг меня, шепча, шипя в изумлении —
– Истинная любовь.
– Только истинная любовь пробуждает серебряные слёзы. Ибо Повелитель Теней не чувствует ничего – ничего, кроме того, кого любит сильнее самой смерти.
Шёпот стал ближе, обвиваясь вокруг моих ушей, словно искушение.
– Открой свой Фолиант, Лазарус.
– Ты можешь вернуть её. У тебя есть эта сила. Используй её.
Мои руки дрожали. Медленно я опустил Амару обратно на землю. В лунном свете её кожа казалась бледной, губы были слегка приоткрыты, а кровь тёмной полосой застыла на её горле.
Я дышал поверхностно, рвано, сердце разбитым барабаном колотилось о рёбра.
– Я Лорд Тени, – прошептал я хрипло. – У меня есть сила сделать всё, что угодно.
Я поднял свой Фолиант. Кожаный переплёт обжигал мои ладони, живой, пульсирующий, ожидающий.
Он раскрылся сам по себе, истекая тенью, а его страницы тихо вздохнули, словно пробуждаясь от долгого сна. Чёрные чернила поползли по пергаменту, как вены, наполняющиеся кровью, изгибаясь в символы, которых я никогда прежде не видел.
Воздух сгустился, стал тяжёлым и живым, пока слова сами вырезались на странице.
Перерождение души
Буквы мерцали в темноте серебряным светом – таким же, как мои слёзы.
И впервые с тех пор, как я стал Лордом Тени, я почувствовал нечто похожее на надежду.
Но надежда в руках проклятых была опасной вещью.
Шаг I.
Тени не могут вернуть утраченное – они могут лишь вселить его в новое вместилище.
Когда любовь бросает вызов смерти, душу можно вновь призвать в мир живой плоти через чрево другой женщины.
Нерождённое дитя, ещё не тронутое ни временем, ни грехом, становится сосудом, и внутри него утраченная душа может вновь обрести дыхание.
К ритуалу необходимо привязать памятную вещь умершего – прядь волос, каплю крови, что-то, что когда-то принадлежало этой душе. Тени следуют за тем, что помнят.
Это не воскрешение. Это реинкарнация.
Реинкарнация.
Это слово дрогнуло на моём языке, хрупкое и священное.
Амара лежала рядом со мной, её кожа всё ещё была тёплой, а губы приоткрыты, словно она могла проснуться, если бы я лишь правильно прошептал её имя.
Свет факела скользнул по её лицу и вновь придал ей вид живой – жестокий в своём милосердии.
Стоило мне закрыть глаза, и я почти мог услышать её дыхание – воображаемое, беспощадное.
Шаг II.
Мать должна вынашивать ребёнка в первые месяцы беременности, когда душа внутри него ещё мягка и не обрела окончательной формы.
Утраченная душа направляется к этой новой жизни, а её сущность переплетается с новым сердцем, которое только учится биться.
Если собственная душа нерождённого станет слишком сильной, обе души разорвут друг друга на части, а тени насытятся этим разрушением.
У меня перехватило горло, пока я читал эти слова.
Она была целительницей – её руки исцеляли то, что ломал этот мир, её прикосновения были нежны там, где мои несли кровь.
Теперь же я читал, как искривить саму жизнь, превратить сотворение в кражу, лишь бы снова увидеть, как она дышит.
Стыд жёг глубже, чем горе.
Смотрела бы она на меня так же, если бы узнала, что мне пришлось сделать, чтобы вновь увидеть её?
Шаг III.
Девять лун тени должны питаться через этот сосуд, чтобы сплести душу с плотью.
Они жаждут не плоти и не огня, а эмоций, проходящих через самого Лорда Тени, – любви, агонии и страдания, пути, ведущего от преданности к погибели.
Если подношения будут совершаться в должной мере, утраченная душа займёт своё новое вместилище. Если же он оступится, тени вместо этого насытятся им.
Пергамент потемнел, а символы на нём зашевелились, словно были живыми. Следующие слова проступили серебряным пламенем.
Перед связыванием должны быть начертаны кровавые руны.
Руна Перехода, Руна Заключения, Руна Памяти и Руна Долга.
Начертай их кровью, смешанной с измельчённым гематитом. Позволь клинку вкусить твоей плоти. Без жертвы тени не смогут сплести нити.
Я почти ощущал, как лезвие врезается в плоть – в мою, в её, в чью угодно. Мои руки дрогнули. В воздухе уже стоял запах железа, хотя я ещё не пролил ни капли крови.
Затем появилось заклинание, проступая на странице, словно дыхание, ставшее видимым —
«Утраченная в пустоте, услышь мой зов.
Милостью теней и падением смертных переступи завесу, внемли моей мольбе – вернись и вновь вдохни жизнь, будь связана со мной.»
Звук моего голоса наполнил тишину – хриплый, дрожащий.
Амара не пошевелилась.
Тени – да.
Любовь.
Агония.
Страдание.
Те самые три муки, от которых она когда-то освободила меня, – и теперь именно они стали ценой за её возвращение.
Я отдал бы их все.
Шаг IV.
Когда ребёнок сделает свой первый вдох, утраченная душа вновь обретёт жизнь – обновлённая, лишённая воспоминаний и целостная.
Если кормление теней прошло безупречно, ребёнок вырастет, не тронутый тьмой.
Если же ритуал даст сбой, ребёнок родится пустым, вечно тянущимся к прошлому, которому не сможет дать имени.
Но чернила Фолианта не остановились на этом. Новые строки поползли по пергаменту, словно их выводила сама живая тень.
Знай: тот, кто связывает, не сможет разорвать эту связь.
Когда душа вернётся, она будет нести в себе часть того, кто её связал, и он будет чувствовать биение её сердца как своё собственное.
Каждая радость, каждый страх, каждая боль будут разделены через саму бездну, пока смерть не заберёт его или пока тени не сжалятся и не разрушат эту связь.
Моя рука дрогнула над страницей.
Вернуть её означало навсегда отказаться от покоя – чувствовать её смех и её страдания внутри себя, пока однажды я не сломаюсь.
Это была вечная любовь, превращённая в наказание.
И всё же я знал, что сделаю это.
Шаг V.
Хотя перерождённые души не сохраняют воспоминаний, любовь – это рана, которая никогда не заживает.
Когда утраченная душа вновь встретит ту, которую когда-то любила, тени всколыхнутся; вспыхнет искра – сон, шёпот узнавания.
И в это мгновение завеса истончится, и узор начнёт повторяться вновь.
Я опустил взгляд на неё, на тело, которое когда-то хранило ответы на все вопросы, в которых я когда-либо нуждался.
Любовь – это рана, которая никогда не заживает.
Я провёл большим пальцем по костяшкам её пальцев. Теперь они были холодными.
Тени зашевелились, охваченные тревогой.
Даже они боялись того, о чём я думал.
Примечание: девять лун можно свернуть в семь ночей, но выдержать это способен лишь Повелитель Теней, достигший высшего мастерства. Попытаешься сделать это слишком рано – и тени обратятся против тебя, разрывая плоть и душу, пока их ярость не иссякнет и агония не утихнет.
