Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

В мерцающей бронзе возникло лицо женщины – тёмные волосы, переплетённые золотыми нитями, глаза цвета глубокого моря, того самого проклятого цвета, который я каждый день видел в собственном отражении.

От одного взгляда на неё меня пронзили узнавание и боль.

– Моя мать… – слова сорвались с моих губ, словно молитва.

– Её звали, – почти благоговейно произнёс Северен, – Марианна.

Это имя раскололо что-то внутри меня.

За всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы его произносили вслух.

– Марианна, – продолжил он, – была женщиной, в которой сочетались благородство и огонь. Красивой. Незабываемой.

– Такое чувство, – хрипло сказал я, – будто ты знал её лично.

Улыбка Северена не исчезла.

– Скажи мне, Сальваторе, – произнёс он, словно вовсе не услышал моего вопроса, – свою мать ты убил… а что насчёт отца?

– Мой отец уже мёртв, – прохрипел я. – Я никогда не убивал его, как бы сильно этого ни хотел. Несмотря на всю боль и страдания, которые он мне причинил… его жизнь отнял кто-то другой.

Северен слегка наклонил голову, его глаза сузились, как у хищника в свете факелов.

– Но разве где-то глубоко внутри тебя это не радует? Хоть немного? Осознание того, что его больше нет? Больше не будет плети. Больше не будет унижений. Больше не будет голоса, напоминающего тебе, что ты никогда не был достаточно хорош.

– И какой мне смысл радоваться этому, – огрызнулся я, – если я гнию в твоей проклятой тюрьме, пока не пройду твои Испытания Лордов Тени?

Он тихо усмехнулся, и этот смех поплыл по воздуху, словно дым.

– Именно… моя тюрьма. Мои Испытания. В конце концов, ты сам добровольно вошёл в мою пасть, не так ли? Но давай поговорим о чём-нибудь более приятном. О причине, по которой ты оказался здесь.

Факелы потускнели.

Воздух стал холоднее.

Рука Северена скользнула сквозь дым, и зеркала снова ожили. Их бронзовая поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.

– Ты оказался здесь, – сказал он, – из-за Хелены. Из-за своей любовницы, которую ты убил вместе с двумя её ёбарями.

Изображения в зеркалах стали чётче.

В моих руках дрожал кинжал. Его лезвие было мокрым и словно всё ещё пульсировало, будто помнило сердца, которые только что остановило.

У моих ног лежала Хелена.

Её светлые волосы веером рассыпались по кровати, словно корона из чернил. Горло было рассечено раной, которой не должно быть у живого человека. Губы посинели. Под её телом густой лужей растекалась кровь.

Рядом лежали двое мужчин, которых она привела в свой дом.

В свою постель.

Их кровь смешалась с её кровью.

Один захлёбывался, пока смерть медленно забирала его, широко распахнув стекленеющие глаза.

Другой ещё дёргался.

Конечности судорожно вздрагивали.

Он хватал ртом воздух.

Умирал.

Я смотрел.

Я ждал.

Я позволил им страдать.

– Она была шлюхой, – прохрипел я, глядя на руины того, что когда-то было моим миром. – Пока я сражался на залитой кровью войне, она впускала их в себя. Она предала меня. Она заслужила ту смерть, которую я ей подарил.

В видении кинжал выскользнул из моей руки и со звоном упал на каменный пол.

Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно признание, которое уже невозможно забрать назад.

Тень Северена растянулась по полу, поглощая её тень.

Поглощая мою.

– Ты убил их не потому, что они тебя предали. Ты убил их потому, что она выбрала их, а не тебя. Потому что не смог смириться с тем, что оказался не на первом месте. Потому что увидел, как они прикасаются к тому, что считал своим.

Пульс грохотал у меня в ушах.

– Она была моей, – прошипел я. – И я ни капли не жалею о том, что сделал.

– Теперь ты понимаешь? – почти ласково прошептал Северен. – Тебя никогда не будут любить без насилия. Никогда не будут видеть без крови.

Он медленно шагнул ближе. Свет факелов скользнул по складкам его чёрного плаща.

– А Лазарус? Твой лучший друг. Твой брат. Он отвернётся от тебя в ту же секунду, как узнает правду о том, что ты с ним сделал. В ту же секунду, как увидит, кто ты на самом деле.

Паника вспыхнула у меня в груди. Я покачал головой, стиснув зубы.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю всё, – тихо произнёс Северен. – Все секреты, которые ты скрывал от своего драгоценного брата. Ты обвинял меня в том, что я разрушаю вашу связь, но разрушу её не я.

Он выпрямился во весь рост – силуэт из дыма и тления. Воздух вокруг него задрожал.

Затем он взмахнул рукой.

Зеркала откликнулись.

Их бронзовая поверхность покрылась рябью и снова ожила.

В глубине одного из них появился Лазарус – отчётливо, словно стоял прямо передо мной. Иллюзия была безупречной. Жестоко безупречной. Его лицо. Его поза. Его глаза, полные такого разочарования, которое ранило сильнее ярости.

Голос Северена стал тише.

– Смотри.

В зеркале Лазарус сделал шаг вперёд. Жалость на его лице сменилась отвращением.

– Ты чудовище, – сказал Лазарус пустым голосом. – Ты всегда был чудовищем.

Эти слова пронзили меня, словно клинок.

Крик вырвался прежде, чем я успел его сдержать.

– НЕТ! Я СДЕЛАЛ ЭТО РАДИ НАС!

– Как благородно, – тихо произнёс Северен. – Но в тот момент, когда он узнает, что ты сделал, ты потеряешь его навсегда. И уже ничто не сможет это исправить.

Он сделал паузу.

– Если только… ты не убьёшь его во время Испытаний. До того, как он узнает правду.

Эти слова вошли мне в ухо, словно кинжал.

– До того, как он первым убьёт тебя, – тихо добавил Северен. – До того, как отвернётся от тебя, как отвернулись все остальные.

У меня перехватило дыхание. Казалось, стены камеры начали сжиматься, а факелы почти погасли.

– Я могу сделать тебя могущественным, Сальваторе. Богом теней. Убей его – и возвысься.

Он подошёл ещё ближе.

Я не пошевелился.

Не смог.

От него пахло серой, старой кровью и ещё чем-то гораздо хуже – прогорклым запахом, словно молоко, оставленное гнить под палящим солнцем. И всё же меня тянуло к нему. Его присутствие притягивало, словно яд, скрытый под шёлком.

– Если ты не убьёшь Лазаруса, – прошептал Северен, – он убьёт тебя, когда узнает правду.

Грудь сдавило. Каждый вдох царапал рёбра.

Мне хотелось закричать. Поклясться, что Лазарус никогда так не поступит. Что не сможет.

Но затем тени запульсировали.

Один раз.

Второй.

В такт ударам моего сердца я почувствовал, как сомнение поползло вверх по позвоночнику, словно живое.

Потому что он был прав.

Когда Лазарус узнает, что я сделал… это станет концом для нас.

Северен снова наклонился ближе, и в темноте блеснули его зубы.

– Но если ты ударишь первым… Если нападёшь первым…

В камере воцарилась тишина. Даже тени замерли, словно прислушиваясь.

– Я сделаю тебя не просто Лордом Тени. Я сделаю тебя бессмертным.

Зеркала потемнели, превратившись в чёрное стекло. Северен смотрел на меня так, словно оценивал последние остатки человека во мне.

– Скажи, кто ты.

Ответ вырвался прежде, чем я успел его остановить.

– Я чудовище.

Он терпеливо наклонился ко мне.

– Скажи, что ни о чём не жалеешь.

Мой голос не дрогнул.

– Я сделал бы это снова. Я снова убил бы Хелену. Снова убил бы её любовников. Если бы у меня была возможность, я убил бы своего отца. Я предал бы Лазаруса. Я сделал бы это снова.

Северен улыбнулся, словно нашёл сокровище.

– Тогда ты прошёл это Испытание. Ты прошёл его, потому что способен посмотреть в лицо своим грехам и понять, что выбрал бы их снова. Раскаяние – это цепь. Когда она разорвана, она больше тебя не сковывает. Ты не просишь жалости. Ты выбираешь силу.

Он отступил назад. Бронзовая дверь в конце зала с тихим скрипом открылась, и на пол пролился свет факелов.

– Не забывай того, что я тебе сказал, Сальваторе. Чтобы возвыситься, ты должен стать сильнее Лазаруса. Разорви то, что связывает вас. Уничтожь его во время Испытаний. Не оставь ему ничего, на что он сможет опереться. Убей его прежде, чем правда разрушит вашу связь, и ты займёшь своё место среди Лордов Тени.

У меня сжалось в груди, но голос остался ровным.

– Обещаю. Я уничтожу его. Я возвышусь. Сделай меня таким, как ты. Сделай меня богом теней.

Улыбка Северена стала ещё шире.

– Тогда иди. Иди и научись насыщать свой голод.

Стражники открыли передо мной дверь. Я вышел в коридор. Мир сузился до полосы света от факелов и грубых каменных стен. Вдоль стены стояли заключённые с пустыми глазами. Среди них был Лазарус. Он стоял, опустив плечи, и в свете факелов казался совсем маленьким. Он посмотрел на меня как брат, и от этого взгляда у меня что-то сжалось внутри.

Если Лазарус когда-нибудь узнает, что я сделал, я этого не переживу.

Эта правда лежала внутри меня тяжёлым холодным грузом.

Я сказал Северену то, что он хотел услышать. Я поклялся стать его чудовищем.

Но правда была гораздо проще.

Если смогу, я возвышусь вместе с Лазарусом.

А если нет, тогда тайна, которую мы разделяем, станет клинком, который погубит нас обоих.

ГЛАВА 14

ЛАЗАРУС

(глава содержит подробно описанные сцены каннибализма)

Первые два Испытания сломали меня, оставив части меня самого где-то между криками и тишиной. Во время Испытания Отражения люди не просто умирали. Они распадались на части. Некоторые собственными руками раздирали себе горло, прежде чем стражники успевали их утащить. Я перестал считать. Теперь значение имело только одно – выжить.

Сидя в своей камере, я всё ещё слышал в голове отголоски шёпота Северена.

Это был его голос.

Всегда его голос.

В зеркалах он показывал мне видения – мои собственные воспоминания, переплетённые с ложью так искусно, что я больше не мог отличить одно от другого. Я видел себя мальчишкой – босым, голодным, с выпирающими рёбрами. Другие дети издевались надо мной, плевали в меня. У них были отцы, которые возвращались домой, и матери, которым не приходилось продавать своё достоинство ради куска хлеба. У меня не было ничего.

Он заставил меня снова увидеть её.

Мою мать.

То, как она изо всех сил пыталась сохранить нам жизнь.

Мужчин.

Ночи.

Позор, который я так отчаянно пытался похоронить.

Он шептал, что я ненавидел её за это. Что где-то глубоко внутри винил именно её.

А потом он заговорил о моём отце.

«Если бы ты только знал, кто он такой, – сказал Северен почти доброжелательным тоном. – Я знаю. Богатый и свободный человек. Он мог изменить для тебя всё, но предпочёл собственную жизнь. Он выбрал свободу вместо тебя. Он никогда не любил твою мать. И никогда не любил тебя».

Эти слова словно выжгли клеймо у меня в голове и теперь не переставали звучать снова и снова.

Я прижал ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть этот голос из головы.

– Прекрати, – пробормотал я. – Просто прекрати.

Но голос уже исчез.

Его сменили тяжёлые капли воды и звон цепей.

И в этой тишине яд, который оставил после себя Северен, продолжал расползаться.

Я больше не понимал, чему верить, что было правдой, а что – иллюзией.

Действительно ли это были мои воспоминания?

Или он создал их лишь для того, чтобы сломать меня?

На другом конце камеры я заметил Сальваторе. Он сидел в углу в полумраке, опустив голову, с напряжёнными плечами. После второго Испытания он почти перестал со мной разговаривать. В нём что-то изменилось.

Он словно закрылся.

Теперь мы были всего лишь двумя заключёнными, дышавшими одним воздухом и делавшими вид, что не замечаем, как каждый из нас постепенно ломается.

Мне хотелось спросить, продолжает ли и его преследовать этот шёпот.

Показывал ли Северен ему то, что невозможно забыть.

Но расстояние между нами оказалось тяжелее любых цепей.

Мысли путались. Слова Северена. Видения в зеркалах. Мои воспоминания.

Всё смешалось.

Я больше не понимал, где заканчивается правда и начинается ложь.

Я откинул голову на стену и закрыл глаза. Я умирал от голода, всё тело было покрыто ожогами и синяками, но сильнее всего болела не плоть.

Я больше не понимал, кто я такой.

Шёпот сделал своё дело.

И я боялся, что он был прав.

Запах крови, пота и гниения висел в воздухе, словно вторая кожа. По полу заскребли кожаные сандалии стражника, и этот звук эхом разнёсся по камере. Это был широкоплечий мужчина с заострёнными, подпиленными зубами, а его смех звучал хрипло, отдавая дымом и гнилью.

– Ну и видок у вас, – сказал он. – Два бесполезных недомерка.

Он сплюнул на пол и растёр слюну подошвой.

– Не думал, что вы так долго протянете, а вы всё ещё дышите. Всё ещё дёргаетесь. Как личинки, которые никак не сдохнут.

Он медленно прошёлся перед нами, и его тень скользнула по стене.

– Только не слишком собой гордитесь. Вы прошли всего два Испытания. Всего два. Это была разминка.

Он потёр ладони друг о друга, и этот звук напоминал скрежет грубой кожи.

– А теперь начинается самое интересное.

В помещении воцарилась тишина.

– Следующее, – прорычал он, – Испытание Голодом и Каннибализмом.

У меня свело желудок.

Каннибализм?

Увидев мою реакцию, он расплылся в ухмылке.

– Именно так. Ни еды. Ни воды. Только время… и запах гниющей плоти. Посмотрим, кто из вас первым начнёт жрать.

Желчь обожгла мне горло.

– Может, начнёшь с печени своего лучшего друга, – сказал стражник, бросив взгляд на Сальваторе. – Или обглодаешь собственные пальцы до костей. Боги любят хорошие представления.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех ударился о каменные стены, словно щелчок плети.

Когда смех стих, он поднял ржавый железный ключ, покачивая его на влажном от пота пальце.

– Никто отсюда не выйдет, пока кто-нибудь не устроит пир. Так что вперёд, чемпионы. Посмотрим, какие вы животные на самом деле.

Плети со свистом рассекли воздух.

Цепи загремели.

Нас погнали вперёд, словно скот на бойню.

Нас загнали через железную дверь и погнали вниз по узкому склону, покрытому грязью. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом старой крови и сырого камня. Один раз я поскользнулся, но удержался на ногах и пошёл дальше. Лишь немногие добрались до самого низа, не упав и не оказавшись под ногами остальных.

Яма была глубоко вырублена в скале – круглая, без единого окна, а воздух в ней был таким густым, словно жил собственной жизнью.

Я присел, подтянув колени к груди. Вокруг меня остальные тоже погрузились в молчание, ожидая, дыша, дрожа.

Сальваторе был среди них. Он не смотрел на меня.

Затем дверь над нами с грохотом захлопнулась, окончательно отрезав нас от внешнего мира.

И мы стали ждать.

Первый день оказался не таким тяжёлым. Желудок урчал, но голод был мне знаком. Я мог его вынести.

На второй день я пытался проспать эту боль, сделать вид, будто пустота внутри меня была чем-то далёким, чем-то, что мне не принадлежало.

Но на третий день…

Именно тогда отчаяние начало петь.

Сначала это было тихое урчание в животе. Потом оно становилось всё громче, всё острее, пока не заглушило собой всё остальное. Язык пересох, стал шершавым, словно наждак, и прилипал к нёбу. Губы потрескались, и каждая попытка заговорить причиняла боль. Любой звук стал пыткой: стоны мужчин, звон цепей, глухой удар перед тем, как кто-то падал.

Я прислонился к стене и медленно задышал, пытаясь остановить мир, который продолжал кружиться перед глазами. Голод превратился в живое существо. Он царапал меня изнутри, требуя пищи. Желудок больше не урчал – не потому, что успокоился, а потому что выбился из сил. Он болел, как умирающий ягнёнок.

И тогда я услышал это.

Дождь.

Он лил стеной, барабаня по земле. Я поднял голову, пытаясь найти его. Но никакого дождя не было – только воспоминание. Шум дождя по соломенной крыше хижины, которую я когда-то называл домом. Ветер завывал в трещинах саманных стен, принося с моря запах соли.

Я вспомнил, как стирал свою единственную тунику в треснувшем тазу с холодной дождевой водой. Пальцы немели, пока я оттирал запах пота и дыма.

Когда матери не было дома, я ждал её.

Иногда днями.

Иногда ещё дольше.

Она работала проституткой.

Даже сейчас мне было трудно заставить себя мысленно произнести это слово.

Она продавала своё тело, чтобы мы могли выжить, и я ненавидел мужчин, которые приходили к ней. И ненавидел себя за то, что прятался за стеной и слушал. Я был всего лишь мальчишкой, но понимал, что это значит. Понимал, какой позор несёт это с собой, шёпот на улицах и взгляды соседей.

Бывало, она возвращалась домой вся в синяках, дрожа так сильно, что не могла зажечь лампу. И всё равно пыталась улыбнуться мне. Говорила, что с ней всё в порядке, что утром купит хлеб.

Я никогда не рассказывал Сальваторе, чем она зарабатывала на жизнь. Не рассказывал о тех ночах, когда голод не давал мне уснуть, а желудок словно пожирал сам себя.

Когда её слишком долго не было, приходил он.

Богатый мальчишка, который тайком выбирался из города, пряча еду под туникой. Он находил меня возле нашей хижины и молча отдавал половину своего обеда.

Мне было стыдно брать эту еду.

Но ещё сильнее мне было стыдно за то, насколько я был благодарен.

Он никогда не заставлял меня чувствовать себя жалким.

Никогда ничего не говорил.

Так мы и жили.

Мы с Амарой лечили его раны после очередной вспышки гнева его отца.

А он взамен кормил меня.

Тогда это казалось честным обменом.

Хрупким.

Но настоящим.

Теперь, сидя в этой яме с иссохшим от голода желудком и постепенно теряя рассудок, я задавался вопросом, не исчезла ли эта связь между нами навсегда.

– Бедный маленький Лазарус…

Голос скользнул по темноте, словно змея, сотканная из дыма, – мягкий, ядовитый, отравляющий. Он не отражался эхом от стен. Он дышал мне прямо в ухо – влажно и с ненавистью.

Северен.

– Ты всегда знал, что твоя мать продавала себя, – прошептал он. Каждое слово звучало тихо, но будто уже начинало гнить. – Ты просто не знал, кому именно.

Меня скрутило так, словно желудок пытался выбраться наружу. Я прижал ладони к ушам, впившись ногтями в кожу, будто мог раздавить этот голос.

– Прекрати! – закричал я.

Но Северена ничто не могло остановить.

Он уже был у меня в голове.

Я моргнул всего один раз.

И мир исказился.

Пещера превратилась в яму, наполненную гниением. Вокруг меня лежали люди. Их глаза закатились, позвоночники были вывернуты под невозможными углами. Одни ещё дёргались, словно животные, попавшие в капкан. Другие уже не двигались, уставившись раскрытыми ртами в темноту. Запах крови и разложения стал таким густым, что оседал у меня на языке.

Их стоны были влажными, булькающими – будто сама плоть захлёбывалась собственной кровью.

И там, среди них, словно призрак, ходил Сальваторе.

Он не говорил.

Не прикасался к ним.

Он просто медленно, неторопливо расхаживал между телами, как лев, ожидающий, когда самая слабая добыча ещё раз дёрнется.

А я… я был единственным, кто слышал этого монстра.

– Хочешь узнать правду? – голос Северена стал приторно-мягким, до тошноты сладким. – Сальваторе лишился невинности с твоей матерью. Она ведь была известна, помнишь? Он заплатил ей, как и все остальные. Он взял от неё то же, что брали другие.

Мои лёгкие словно перестали работать. Перед глазами заплясали пятна.

– Нет… – прошептал я, сжимаясь в комок. – Он бы не смог.

– До конца этого Испытания он ещё полакомится тобой, – пробормотал Северен, и в его голосе скользило веселье.

– Нет, – прохрипел я сорванным голосом. – Он никогда этого не сделает.

– Думаешь, он предан тебе? – выплюнул голос. – Думаешь, ему есть до тебя дело? Он мясник, Лазарус. Он только и умеет, что брать. Он пожирает всё, к чему прикасается.

Его смех пополз у меня под кожей. Он больше не звучал у меня в ушах – он оказался у меня под языком. Я чувствовал его вкус.

Я заставил себя поднять голову.

На другом конце ямы неподвижно стоял Сальваторе. Его лицо скрывала тень, не позволяя прочитать ни единой эмоции, а в глазах отражался тусклый свет.

На одно короткое мгновение я не смог понять, что страшнее – голос, шептавший у меня в голове, или молчание Сальваторе.

Я дышал часто и поверхностно. Воздух был таким густым, что его хотелось жевать. Голод раздирал меня изнутри, и теперь он тоже шептал голосом Северена, смешиваясь с моими собственными мыслями, пока я перестал различать, где заканчиваются одни и начинаются другие.

И где-то глубоко внутри, под всем этим шумом и страхом, всплыла одна-единственная мысль.

Холодная.

Дрожащая.

А что, если он действительно сможет?

– А ты знал, что он трахал и твою драгоценную Амару? – голос Северена медленно растёкся по темноте, смакуя каждое слово. – Пока ты спал. Пока мечтал жениться на ней.

– Нет…

– Она стонала для него, – промурлыкал Северен. – Умоляла его. Наслаждалась каждым его прикосновением. Каждым вздохом.

– ЗАТКНИСЬ! – заорал я, срывая горло. – ЗАТКНИ СВОЙ ЕБАНЫЙ РОТ!

Воздух изменился – стал густым, влажным, живым. Тени зашевелились на каменных стенах, извиваясь, словно дым от факела.

И тогда появилась она.

Амара.

Она вышла из темноты. В свете единственного факела, вбитого в стену, её лицо казалось бледным и мягким. Длинные каштановые волосы липли к обнажённым плечам, влажные от пота. Её тёмно-карие глаза, не мигая, смотрели прямо на меня – пустые, блестящие, ненастоящие.

Она подошла ближе.

Её шаги были совершенно бесшумными.

– Он заставил меня почувствовать то, чего ты никогда не смог бы дать, Лазарус, – прошептала она.

Её голос едва звучал, но заполнил собой всю яму, отдаваясь эхом у меня в голове.

За её спиной поднялась ещё одна тень.

Сальваторе.

Он вышел из темноты так, словно был рождён ею, – с обнажённым торсом, кожа блестела от пота и грязи. Его глаза поймали свет факела – голубые, холодные и неподвижные, как зимний лёд. Короткая щетина покрывала челюсть, придавая его лицу суровый, почти дикий вид. Он обвил руками её талию – уверенно, по-хозяйски. Его пальцы медленно скользнули по её рёбрам, шее, подбородку.

Он наклонился к ней.

Их губы встретились в долгом, неспешном поцелуе. Факел затрещал, и вспыхнувший свет осветил их лица.

Когда она тихо ахнула, он улыбнулся, не отрываясь от её губ.

Потом он посмотрел на меня.

В полумраке его глаза блестели холодно и остро, словно обсидиан.

– Она была моей, – сказал он. – А ты даже не знал.

Что-то внутри меня оборвалось.

Всё вокруг окрасилось в красный.

Я снова и снова бил кулаками по стене, пока костяшки не лопнули, а кровь не забрызгала камень. Удары звучали глухо и влажно. Мой крик разнёсся по всей пещере, раздирая воздух.

И вдруг видение исчезло.

Яма снова стала просто каменной.

Сальваторе повернулся ко мне, нахмурившись.

– Лазарус, с тобой всё в порядке?

Звук его голоса окончательно сломал меня.

С рёвом я бросился на него.

Мы с силой рухнули на землю, и удар отозвался болью по всему позвоночнику.

– ЕБАНОЕ ЖИВОТНОЕ! – заорал я, ударяя его кулаком в грудь. – Ты трахал Амару… и мою мать!

Его глаза широко распахнулись. На мгновение в них мелькнуло недоумение, но его тут же сменила ярость.

– Какого, блядь, хуя ты несёшь?

Он перевернул нас, прижав меня к земле. Его колено вдавилось мне в рёбра. Я продолжал размахивать кулаками – яростно, но без толку.

– Ты всегда только забираешь! – выплюнул я. – Всё, что тебе не принадлежит! Ты забрал Амару! Ты забрал у меня мать! Ты трахнул их обеих!

Я оскалился и впился зубами ему в руку.

Плоть порвалась.

Горячая кровь наполнила мой рот – железо, соль и ярость.

Он взревел так, что со стен посыпалась пыль.

Но я не разжал челюсти.

Потому что где-то глубоко под болью, под безумием, под пустотой, разъедавшей мне грудь…

Было посеяно семя.

И оно превращалось во что-то чудовищное.

Сальваторе наконец вырвался и, пошатнувшись, отступил назад. По его предплечью густыми струями текла кровь, а следы моих зубов отпечатались на коже, словно проклятие. Он тяжело поднялся на ноги. Кровь медленно стекала по его руке к запястью.

– Да ты, блядь, псих, – прорычал он, качая головой, словно пытался избавиться от того, что только что увидел.

Я поднялся на четвереньки. Пот стекал по позвоночнику, а холодный камень впивался в ладони. Медленно поднял голову, словно полумёртвое существо, с трудом выбирающееся из-под земли.

– Ты не можешь вынести одиночества, – прохрипел я, и голос царапал воздух. – Поэтому ты трахнул жену своего брата. Хелену. Мою Амару. И мою мать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от погребального костра.

Сальваторе замер.

Его лицо не исказилось и не ожесточилось.

Он просто застыл.

Он смотрел на меня так, словно я ударил его чем-то тяжелее камня.

– Лазарус, – наконец сказал он. Его голос звучал странно – тихо, почти по-человечески. – Я никогда не трахал твою мать. И Амару тоже. Клянусь.

– Лжец! – прошипел я, чувствуя, как яд подступает к горлу. Я плюнул ему под ноги. Слюна была смешана с кровью.

Сальваторе сорвался с места прежде, чем я успел моргнуть. Его пальцы впились мне в волосы, резко запрокидывая голову назад так сильно, что у меня хрустнула шея. Я глухо зарычал, сжимая кулаки, но не сопротивлялся. Только смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, как загнанный зверь.

– Послушай, что ты несёшь, – прорычал он, приблизив своё лицо почти вплотную к моему. – Ты правда думаешь, что я мог бы так поступить с тобой? Думаешь, я прикоснулся бы к Амаре? – Его голос дрожал не от злости, а от чего-то похожего на боль. – Думаешь, я когда-нибудь так обесчестил бы твою мать? Я уважал её, Лазарус. Их обеих. Я бы, блядь, никогда такого не сделал.

Его хватка ослабла, но взгляд не отрывался от моего – полный ярости и отчаяния.

– Это Северен, – хрипло сказал он. – Он у тебя в голове. Он выворачивает всё наизнанку. Он именно так и действует.

Но я его не слышал.

И не хотел слышать.

Слова, вырывавшиеся из меня, больше мне не принадлежали. Они принадлежали ярости, пустившей во мне корни.

– Мы заботились о тебе, – выплюнул я. – Мы были твоими друзьями. Твоей семьёй. А ты нас предал.

Сальваторе медленно покачал головой. Недоверие и усталость сделали его лицо пустым.

– Боги… ты совсем потерял рассудок, – прошептал он. – Я никогда не причинял тебе зла. Никогда не причинял зла ей. Амара любит тебя – я это знаю. Она всегда была только твоей.

На последних словах его голос дрогнул, словно что-то внутри него треснуло.

Я продолжал смотреть на него, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.

– Ты трахнул её, – повторил я уже тише, словно мне самому необходимо было это услышать, даже если это было неправдой.

Сальваторе крепко стиснул челюсти.

– Ты меня не слышишь, – тихо сказал он. – Это Северен. Именно этого он и добивается – чтобы мы уничтожили друг друга.

Он отпустил меня и оттолкнул ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Кровь из следов моего укуса медленно стекала по его руке к запястью, тёмно поблёскивая в мерцающем свете факелов. Он отвернулся, качая головой, словно пытался стряхнуть с себя всё, что только что произошло, словно моё безумие могло передаться и ему.

Он больше не кричал.

Не ушёл в ярости.

Он просто дошёл до дальней стены и, прислонившись к холодному камню, медленно опустился на пол.

Его плечи опустились. Дыхание постепенно выровнялось. Но глаза… глаза так и остались прикованы к полу, словно он смотрел на что-то, чего я не мог видеть.

В этот момент железная дверь медленно заскрипела, протяжно и глухо, словно металл рыдал.

Этот звук заставил нас обоих подняться.

Я повернулся к двери. Сердце колотилось, дыхание замерло в груди.

Я ждал, что сейчас появится новый ужас и закончит то, что начал Северен.

– Берегись! – закричал я, и мой сорвавшийся голос эхом разнёсся в темноте.

Позади меня на землю с грохотом рухнуло что-то огромное.

Я бросился в сторону, содрав ладони о камень, и в следующее мгновение в яму с тяжёлым влажным ударом свалился труп. Этот звук разорвал тишину – глухой, тяжёлый, словно оборвалось чьё-то сердце.

Тело лежало неестественно вывернутым. Позвоночник был сломан, голова запрокинута к потолку, будто мертвец до последнего искал милосердия. Глаза остались широко раскрытыми и остекленевшими, а рот застыл на середине молитвы.

У меня перехватило дыхание.

Желудок скрутило узлом.

А потом сверху полетели новые тела.

Они падали одно за другим, словно жертвоприношения, брошенные в ритуальную яму, с чудовищной силой ударяясь о землю. Они не просто падали. Их разрывало. Плоть рвалась, внутренности вываливались наружу, руки и ноги переплетались между собой, пока в центре ямы не выросла груда крови и костей.

Они уже успели наполовину сгнить.

Это были люди, провалившие Испытания.

У одного не было рук – только обрубки, из почерневшей плоти торчали белые кости. У другого челюсть держалась лишь на нескольких сухожилиях, безвольно свисая вдоль того, что осталось от горла. У третьего не было глаз – пустые глазницы кишели личинками.

Воздух стал почти осязаемым от вони.

Гниль.

Моча.

Железо.

Разложение.

Этот запах заполнил мои лёгкие и осел на языке. Свет факелов дрожал, словно из последних сил сопротивляясь удушающей темноте.

Мухи появились мгновенно.

Они жужжали, копошились, пожирали.

Ползали по лицам мертвецов, забирались в раскрытые рты, исчезали в ранах.

Теперь эта яма принадлежала им.

Я попятился, пока не ударился плечами о каменную стену. Руки дрожали, упираясь в холодный камень. Крик рвался наружу, но так и не смог вырваться.

Он умер у меня в горле.

Затем на краю ямы появилась тень.

Стражник.

Он стоял наверху, и свет факела освещал края его ухмылки.

– Жрите или подыхайте с голоду, – крикнул он вниз ровным, почти насмешливым голосом. – Мне всё равно. Чем быстрее начнёте жрать, тем быстрее выберетесь отсюда.

И он исчез.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Мы с Сальваторе сидели друг напротив друга среди грязи, окружённые грудами трупов. Те, кто ещё оставался в Испытании, жались к стенам – тяжело дыша, израненные, едва державшиеся на ногах.

Мы не разговаривали.

Не двигались.

Мы лишь смотрели на груду тел между нами, ожидая, что она шевельнётся.

Ожидая, что она заговорит.

Спустя час.

Или целую вечность.

Сальваторе наконец нарушил молчание. Его голос был хриплым, почти нечеловеческим.

– Это лишь вопрос времени, – сказал он. – Когда мы сдадимся.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

– Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас?

Я не ответил.

Не смог.

Я запрокинул голову и уставился в каменный свод, пытаясь разглядеть хоть что-то над этим гниением – полоску неба, бога, хоть какой-нибудь знак милосердия.

Но там ничего не было.

Только камень.

И запах смерти.

Сальваторе присел возле изуродованного трупа. Его челюсть держалась лишь на полоске сухожилия, а голова безвольно свисала набок, будто мертвец всё ещё пытался закричать. Не колеблясь ни секунды, он засунул два пальца в пустую глазницу и начал копаться внутри.

Глазное яблоко с влажным чавканьем выскользнуло наружу – скользкое, пронизанное сосудами, болтающееся на тонкой нитке нерва. Он поднял его к свету факела, рассматривая так, словно оценивал монету.

Меня передёрнуло.

Желчь обожгла горло.

– Какого хуя ты творишь? – прохрипел я.

– Посмотри, – спокойно ответил он. Спокойно до ужаса. Он повернул ладонь ко мне. Глазное яблоко поблёскивало у него на ладони, одновременно отвратительное и почти священное. Он не сводил с меня глаз. – Я не собираюсь делать это один. Да, это мерзко. Но оглянись вокруг.