Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)
Я с трудом поднялся на ноги. На моей груди светились чёрные кольца. Глаза пылали, окружённые кольцами обсидианового пламени. Моё тело переродилось, став одновременно чудовищным и божественным.
Но внутри меня была лишь пустота. Тепло исчезло. Любовь, которую я успел почувствовать, – поцелуй Амары, желание Хелены, гордость моего отца, шёпот Лазаруса: «Я люблю тебя», – обратилась внутри меня в пепел.
Я Вознёсся. Не как сын. Не как брат. Не как возлюбленный.
А как один из них.
Лорд Тени.
ГЛАВА 21
ЛАЗАРУС
Тени вырвали меня из-за спины Сальваторе. Одно мгновение он был рядом – а в следующее исчез. Его крик разорвался в черноте, пока даже эхо не было поглощено.
Я боролся с тенями. Царапался, вырывался, задыхался воздухом, который вовсе не был воздухом. Тьма была живой, скользкой, извивающейся, словно гнездо змей, обвивавших мои руки и ноги, скользивших вокруг моей шеи, пока сердце не начало сбиваться с ритма. А потом она бросила меня вниз – словно труп, брошенный в могилу.
Я с силой ударился о землю. Под моими ладонями она пульсировала – тёплая, влажная, живая, словно плоть чего-то погребённого, но всё ещё дышащего. Запах крови и железа наполнил мои лёгкие. Я поднялся, дрожа всем телом, чувствуя, как тьма прижимается к моей коже так же близко, как собственное дыхание.
Тишина.
Ни Сальваторе. Ни стражников. Никого, кроме голосов, которые нашли меня.
– Лазарус Джеймс…
Шёпот доносился одновременно отовсюду и ниоткуда – низкий, ядовитый, касающийся внутренней стороны моего черепа.
– Сын Морграта Северена. Рождённый от его крови. Выкованный из его голода. Наследник Лорда Тени… и вместе с тем его добыча. Твой отец никогда не позволит тебе Вознестись. Он выкачает из тебя всю кровь, выпьет тебя досуха и убьёт собственного сына, чтобы навсегда остаться единственным.
Их смех прокатился по Яме – хриплый, металлический, похожий на звук ржавчины, сдираемой с кости. Он пронёсся сквозь темноту и оборвался, уступив место тишине, которая сжималась всё сильнее, прежде чем нанести новый удар.
– Знаешь ли ты, что он сделал с твоей матерью?
Мою грудь сдавило. Я ничего не ответил.
– Она была его сексуальной рабыней. Его шлюхой. Его игрушкой в Дредхолде. Годами. Пока её тело не сломалось. Пока её разум не раскололся под его прикосновениями. А когда он узнал, что она носит под сердцем тебя, его охватило отвращение. Он никогда не хотел сына. Он никогда не хотел тебя.
Эти слова впивались мне под кожу, словно иглы, пропитанные ядом.
– И тогда он низверг её. Заставил ползать по грязи. Чтобы выжить, ей пришлось продавать своё тело. Он мог пощадить её. Но вместо этого решил уничтожить. Он хотел, чтобы весь мир видел её в грязи. Хотел, чтобы ты стыдился её. Чтобы ты смотрел, как она медленно ломается. Чтобы её позор стал твоим наследием.
Их голоса переплелись – наполовину смех, наполовину тяжёлый вздох.
– Он хотел, чтобы ты её возненавидел.
Что-то внутри меня треснуло. Желудок свело, желчь обожгла горло. Я сжал кулаки так сильно, что ногти прорезали кожу. Между пальцами выступила кровь – тёплая на фоне холода, сочившегося из камней.
– Уже тогда он думал о тебе, Лазарус. Думал, как сможет использовать тебя. Он презирал сам факт твоего существования, но видел в нём цель. Он оставил тебя в живых. Позволил смотреть на её унижение. И однажды собирался собрать всю ярость, весь стыд и всю пустоту внутри тебя и сделать их своими. Именно поэтому он позволил ей умереть никем, чтобы её падение стало твоим наследием.
Яма сомкнулась вокруг меня. Воздух словно свернулся внутрь себя, сдавливая рёбра, пока я не начал хватать его ртом. Тени кружили вокруг, как стервятники, а их шёпот снова и снова хлестал меня.
– Северен создавал тебя с самого первого вдоха. Не для того, чтобы возвести тебя на трон. Не для того, чтобы поставить рядом с собой. Он лепил из тебя идеальную жертву. Он хотел, чтобы ты голодал, чтобы отчаяние пожирало тебя, чтобы ты захлёбывался собственной яростью. Он хотел, чтобы всю свою жизнь ты истекал кровью, пока однажды добровольно не вползёшь ему в пасть.
Каждое слово резало всё глубже – точно и безжалостно.
– Каждая потеря превращала тебя в оружие, которое было ему нужно. Предательство Сальваторе. Страдания Амары в этой тюрьме. Позор твоей матери. Голод. Холод. Смех детей, выкрикивавших тебе вслед в переулках: «ублюдок», «сын шлюхи».
Яма зашипела – протяжно, словно цепи, волочащиеся по кости. Колени подогнулись. Всё это высасывало из меня последние силы.
Шёпот сомкнулся вокруг меня, а их слова впивались в разум, словно когти.
– Тебе никогда не было суждено Вознестись, Лазарус Джеймс. Тебе было суждено сгореть. Быть поглощённым. Стать трапезой, которую твой отец давно приготовил для самого себя.
Этот звук прокатился сквозь меня, сотрясая кости так сильно, что казалось, будто внутри вот-вот что-то расколется.
– Теперь ты понимаешь? – прошипели они. – Отсюда никто не выходит живым. Каждая душа оказывается поглощённой. Каждое имя забывается. Таков закон Ямы. Твой отец знал это. С самого момента, как ты сделал свой первый вдох, он откармливал тебя на убой. Ты – его пиршество, Лазарус. Его наследник. Его сын, созданный лишь для того, чтобы быть сожранным.
Перед глазами всё поплыло. Желудок скрутило, а горячая тошнота поднялась к горлу. Я рухнул на колени. Тени дышали вместе со мной, питаясь дрожью каждого моего вдоха.
– Единственный способ не умереть, – прошептали они, всё крепче смыкаясь вокруг моего разума, словно цепи, – заслужить своё Вознесение. Заслужи его, и тени возложат на тебя корону. Но знай: получив её, ты перестанешь быть человеком. Ты переродишься по образу своего отца. Станешь пустым. Холодным. Сосудом, из которого вырвали любовь, боль и милосердие. Ты больше не будешь Лазарусом. Больше не будешь человеком. Ты станешь Лордом Тени.
– Я лучше останусь собой, – прохрипел я дрожащим, сорванным голосом. – Лучше умру здесь самим собой, чем стану таким, как он. Лучше сгнию в этой Яме навеки, чем позволю его тени течь в моих венах.
Их смех взорвался – холодный, беспощадный, – сотрясая стены, пока не стало казаться, что этот звук стал частью самого камня.
– Ты говоришь смело, но лжёшь. Ты цепляешься за свою гордость лишь потому, что боишься того, кем должен стать. Но послушай, Лазарус. Твоя кровь обладает огромной силой. Твоё наследие куда больше, чем ты можешь представить. И если ты не Вознесёшься, это сделают другие.
Воздух сгустился, став удушливо тяжёлым, словно дым, заполнявший мои лёгкие. Их голоса всё сильнее обвивались вокруг меня, жаля, как змеи, а их яд был пропитан истиной.
– Если ты откажешься, Северен пожрёт Амару. Он поглотит её так же, как поглотил твою мать. А Сальваторе – твой брат по крови и предательству – займёт твоё место. Он получит корону. Он получит её. Он получит всё. А ты останешься здесь умирать, бесполезный, навеки прикованный своими костями к собственному сожалению.
Яма пульсировала. Её дыхание было зловонным и живым, а её злоба билась в такт моему сердцу. Каждое слово пронзало меня всё глубже, заставляя истекать кровью, которой я не мог увидеть.
– Ты не смог спасти свою мать, Лазарус Джеймс. Откажись от нас – и не спасёшь Амару. Ты увидишь, как она исчезнет в пасти твоего отца, так же, как исчезла твоя мать. Ты увидишь, как Сальваторе получит корону вместо тебя. А сам умрёшь со вкусом поражения на языке.
Моя грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось. Шёпот полз по мне, словно колючая проволока, сдирая каждый нерв до мяса. Мне хотелось кричать. Хотелось выцарапать эти голоса из собственного черепа. Но с моих губ сорвался лишь надломленный шёпот.
– Как? Скажите, как мне заслужить это. Если мне суждено Вознестись… если мне суждено выбраться из этой Ямы… как мне стать Лордом Тени?
Последовавший за этим смех был холоднее самой смерти. Он прокатился по земле, вдоль моего позвоночника, отдаваясь дрожью в зубах. Тени сомкнулись вокруг меня, касаясь кожи, словно лезвия, скользящие вдоль вен.
– Все люди страдают. Все люди истекают кровью. Одного этого недостаточно, чтобы стать Лордом Тени. Ты должен отдать больше, Лазарус Джеймс. Ты должен доказать, что не просто сломлен, а способен обратить свою сломленность в оружие. Вознесение не даруют. Его заслуживают.
Казалось, Яма сделала вдох, втягивая в себя окружающую меня тьму, пока не начал пульсировать сам воздух.
– Каждая душа, входящая сюда, должна уничтожить то единственное, что всё ещё делает её человеком. Таков закон Ямы. Такова цена короны. Ты, Лазарус, должен убить того мальчика, которым когда-то был. Мальчика, полного стыда. Мальчика, знавшего лишь голод. Мальчика, который всё ещё цепляется за невинность, пока мир плюёт ему в лицо. Уничтожь его – и, возможно, Вознесёшься. Потерпишь неудачу – и сгниёшь здесь навеки.
Яма содрогнулась.
Земля раскололась, словно открывшаяся рана. Из трещин повалил густой удушающий дым, сочившийся из стен, пока не начал принимать форму.
И там, в темноте, стоял…
Я.
Мне было не больше восьми лет. Худой, как скелет, с рёбрами, проступавшими сквозь кожу, с глазами, слишком большими для моего лица. Волосы свисали грязными спутанными прядями, губы потрескались, а тело изнывало от такого голода, который переживает саму плоть. И всё же под этой пустотой всё ещё жила надежда.
У меня перехватило дыхание. Я отчаянно замотал головой, и мой голос надломился.
– Этот мальчик… это я. Он… он – всё, что осталось от прежнего меня.
Голоса хлестнули меня, словно плети.
– Именно поэтому ты должен убить его. Раздави его собственными руками. Чтобы Вознестись, ты должен уничтожить свою невинность. Убить свой стыд. Убить ту часть себя, которая всё ещё осмеливается любить.
Яма пошла рябью, и чёрные стены растворились, открывая нечто куда более страшное.
Воспоминания.
Я увидел себя босым, стоящим в грязи, с зажатой в дрожащей руке коркой хлеба. Желудок сводило от голода, но я разломил её пополам и отдал часть другому мальчику – младше меня, ещё более истощённому, с потухшими от голода глазами.
Он посмотрел на меня так, словно я подарил ему целый мир.
– Спасибо, – прошептал он.
И я вспомнил, какую гордость испытал в тот единственный, хрупкий миг.
Тени зашипели, а их голоса обвились вокруг этого видения.
– Посмотри на него. Мальчик, способный на доброту. Мальчик, способный на милосердие.
Картина изменилась. Я стал старше, выше, но рёбра всё так же выпирали. Дети кричали мне вслед в переулках: «ублюдок», «сын шлюхи», а их камни больно впивались в мою кожу. Мои кулаки сжимались, но я ни разу не ударил в ответ. Я просто уходил, потому что какая-то часть меня всё ещё верила, что я могу стать лучше. Что мне не обязательно становиться тем, кем они меня называли.
– Мальчик, который выстоял, – прошептали голоса. – Мальчик, который выбрал доброту, хотя мир не дал ему ни капли.
Ещё одно видение – моя мать. Она сидела, ссутулившись, крепко прижимая к себе шаль после того, как мужчины уходили в ночь. В воздухе стоял запах дешёвого вина. Тихие всхлипы, которые, как ей казалось, я не мог услышать. Я вспомнил, как всё равно сел рядом с ней, накрыл её руку своей и прошептал: «Всё хорошо, мама. Я всё равно люблю тебя».
Мальчик из видения улыбался сквозь слёзы, продолжая держать её за руку и отказываясь отпустить, хотя стыд давил на них обоих.
И я заплакал.
Потому что именно таким я когда-то был – мальчиком, который отдавал всё, не имея ничего; который терпел, когда мир требовал от него ненависти; который продолжал любить, когда любовь уже умерла.
Тени сгустились, придвигаясь всё ближе, пока не задрожал сам воздух. Их голоса прокатились по Яме, словно раскаты грома, ползущие по костям.
– Это твоя невинность. Это твоя доброта. Именно её ты должен убить. Мальчика, который любил, несмотря на голод. Мальчика, который прощал, несмотря на позор. Мальчика, который продолжал надеяться, когда уже должен был сломаться. Он – последняя нить, связывающая тебя с человечностью. Уничтожь его.
Мальчик стоял во тьме.
Он дрожал, крепко сжимая руки.
– Пожалуйста… – Его голос треснул, словно старая древесина. – Не убивай меня. Я – это ты. Я – всё, что от тебя осталось. Если ты сделаешь это, ты больше никогда ничего не почувствуешь. Ты больше никогда не станешь хорошим.
Моё дыхание сбилось. Грудь болезненно сдавило так, что стало трудно даже стоять. Во рту появился привкус железа и соли.
– Я не хочу тебя терять, – прошептал я, и мой голос рвался на части.
Тени взревели. Их рёв сотряс камень, раскалывая воздух, пока тот не завизжал.
– Убей его. Сломай его. Или останешься здесь навеки. Если ты продолжишь цепляться за него, Амара будет пожрана. Сальваторе Вознесётся. А ты умрёшь во тьме – бесполезный, изглоданный собственным сожалением. Ты должен это сделать, Лазарус.
Мальчик, спотыкаясь, шагнул ко мне, рыдая. Его маленькие руки вцепились в мои, словно я был последней звездой на рушащемся небе. В его глазах было всё, что я когда-либо потерял.
– Не надо, – всхлипывал он. – Если ты убьёшь меня, ты больше никогда не станешь хорошим. Ты станешь таким же, как он. Ты станешь сыном своего отца.
И это разбило меня.
Потому что я хотел сохранить его.
Мальчика, который верил, что мир всё ещё может быть добрым.
Мальчика, который делился хлебом с голодными, прощал непростительное и шептал слова любви матери, утопавшей в собственном позоре.
Он был последним чистым, что оставалось во мне. Последним, чего ещё не коснулась тень Северена.
Но затем я увидел их – бледное от страха лицо Амары, изломанное, покрытое синяками тело моей матери, усмешку Сальваторе, навеки высеченную предательством. Мир, который я любил, был пожран тьмой.
Яма взорвалась. Стены искривились, пошли волнами, словно расплавленное стекло, а затем разошлись, открывая дверной проём.
Дом, залитый тёплым золотистым светом.
Тени зашептали. Теперь их голос стал мягким, уговаривающим, убеждающим.
– Если ты решишь не Возноситься, Лазарус, ты можешь остаться здесь, в Яме, и больше никогда её не покидать. Ты не умрёшь – ты будешь жить в ней. Ты получишь ту жизнь, которой был лишён. Не ту, что была у тебя, а ту, о которой ты всегда мечтал.
И передо мной начал разворачиваться мир, словно воспоминание, которого у меня никогда не было.
Я снова увидел того мальчика, но теперь он был другим – целым. Босиком бегал по чистому деревянному полу. Его кожа больше не была серой от голода. Глаза сияли смехом.
Моя мать стояла у очага. Волосы были аккуратно расчёсаны, щёки порозовели. Ни стыда. Ни боли. Только она.
Она повернулась ко мне и улыбнулась – той самой улыбкой, которая могла остановить весь мир.
На столе лежал хлеб – золотистый, ещё горячий. Воздух был наполнен теплом, уютом, всем тем, чего мне не хватало всю мою жизнь.
И я опустился на колени.
Слёзы застилали глаза, размывая её силуэт. Я протянул дрожащую руку к этому свету, к её лицу, ко всему, чего меня лишили… и сломался.
Потому что это казалось настоящим.
Потому что мне хотелось поверить, что так могло быть.
Потому что на одно короткое мгновение мне захотелось остаться.
В дверной проём вбежали ещё дети – светлые лица, сияющие глаза, смех, похожий на музыку из мира, которого я никогда не знал.
Мои братья и сёстры.
Братья и сёстры, которых я никогда не встречал, но почему-то помнил, словно их имена были высечены в моих костях ещё до моего рождения.
Они бегали по дому, догоняя друг друга среди золотых лучей света.
Ни голода. Ни страха. Только радость.
И впервые в жизни я был не один.
Тени придвинулись ближе, просачиваясь сквозь золотистую дымку, а их голоса переплелись, как бархат и яд.
– Здесь твоя мать не шлюха. Здесь ты не ублюдок, а сын – любимый, избранный. Здесь у тебя есть братья и сёстры. Семья. Имя, не запятнанное позором. Останься, и всё это станет твоим. Останься, и ты будешь жить в том свете, которого был лишён.
У меня сжалось горло. Горячие слёзы подступили к глазам.
Я потянулся к матери раньше, чем успел подумать, – к этому видению, к невозможному теплу, стоявшему передо мной.
Она крепко обняла меня, её руки дрожали. От неё пахло чистым льном и хлебом, только что вынутым из печи.
– Лазарус, – прошептала она, и её голос дрогнул, коснувшись моих волос. – Я так горжусь тобой.
Её губы коснулись моего виска.
Биение её сердца гулко отдавалось у моей щеки – ровное, сильное.
И, боги, я прижимался к ней так, словно мог утонуть в этом звуке.
Мои колени подогнулись. Пол поднялся мне навстречу.
Я никогда не чувствовал ничего подобного – ни во сне, ни в воспоминаниях.
Это было тепло. Это был дом. Это было всё, чего меня лишили.
Тени зашипели ещё глубже, а их голоса сочились тёмным обещанием.
– Здесь Северена не существует. Сальваторе не существует. Амары не существует. Здесь есть только то, о чём ты всегда мечтал, – покой. Безопасность. Семья. Останься, и это станет твоей вечностью.
Видение дрогнуло, оставаясь таким же живым и цельным.
Я увидел себя уже взрослым, сидящим за старым деревянным столом, вокруг которого звучал смех. Рядом сидели братья и сёстры, а мать, живая и невредимая, улыбалась мне.
Хлеб переходил из рук в руки.
Жизнь, которой никогда не коснулась жестокость.
Здесь не было голода. Не было насмешек. Не было боли.
Только тепло. Только чувство, что я дома.
И, боги, я хотел этого.
Эта тоска разрывала меня изнутри – глубокая, первобытная, бесконечная.
Мне хотелось раствориться в этом. Позволить этому полностью поглотить меня. Забыть Яму. Забыть холод. Забыть его.
Но голоса теней стали острее, разрезая это видение, словно стекло, скользящее по коже.
– Но если ты Вознесёшься… ты больше никогда этого не почувствуешь. Никогда больше не ощутишь этот вкус. Никогда больше не прикоснёшься к этому. Ни семьи. Ни покоя. Ни любви. Никогда. Сломай шею мальчишке – и Вознесёшься.
Совершенный мир задрожал.
Улыбка моей матери померкла.
Смех братьев и сестёр рассыпался в бессмысленный треск.
Запах тёплого хлеба сменился кислым запахом пепла.
И тогда мальчик появился снова.
Тот мальчик, которым когда-то был я. Тот, кто всё ещё верил, что доброта имеет значение. Кто молился богам, которые никогда не отвечали. Он смотрел на меня, и в его глазах смешались ужас и надежда. Его голос был тонким, словно дым.
– Пожалуйста, – прошептал он, протягивая ко мне руку. – Не убивай меня. Не убивай это. Не отказывайся от этого. Ты больше никогда этого не вернёшь. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь хорошим. Тебя больше никогда не будут любить.
Мою грудь разрывала боль. Рёбра словно кричали. Слёзы застилали глаза, пока лицо моей матери, мои призрачные братья и сёстры, сам дом – всё это не начало дрожать, словно угасающий огонь.
И тогда прогремел рёв.
Голоса теней – огромные, оглушительные – раскололи сам воздух.
– Выбирай, Лазарус. Либо навеки останешься в этой мечте и будешь медленно угасать в Яме рядом со своей ложной семьёй. Либо разорви мальчика на части и Вознесись. Ты не можешь получить всё сразу.
Они кружили вокруг меня, смыкая кольцо всё теснее, а их шёпот был холодным и влажным, словно руки, медленно скользящие по моему позвоночнику.
– Ты увидел мечту. Ты почувствовал вкус той жизни, которая могла бы стать твоей. Семья. Дом. Мать, которую не сломали. Мальчик, которого любили вместо того, чтобы заставлять его стыдиться самого себя. Останься, и всё это навеки станет твоим. Но если ты хочешь покинуть эту Яму, если хочешь Вознестись… ты должен понять цену.
Золотой мир дрогнул, пока их слова проникали в самый костный мозг.
– Когда ты Вознесёшься как Лорд Тени, ты больше никогда не сможешь чувствовать так, как прежде. Всё мягкое будет вырвано из тебя. Всё тепло, вся нежность, каждый след невинности умрут здесь вместе с этим мальчиком. Ты станешь холоднее. Опустошённее. Всё хорошее, за что ты так отчаянно цеплялся, исчезнет. Ты больше никогда не станешь тем человеком, которым был.
Моя грудь тяжело вздымалась. Казалось, рёбра вот-вот не выдержат этой тяжести и сломаются.
Сквозь кровь и рваное дыхание я заставил себя произнести:
– Тогда что останется?
Их голоса заскользили ещё ближе – жестокие и почти доверительные, обвиваясь вокруг меня, словно цепи, сотканные из самого дыхания.
– Истинная любовь.
Эти слова прожгли меня насквозь, словно расплавленное железо.
– Истинная любовь останется всегда. Её невозможно пожрать. Её невозможно уничтожить. Но она хрупка, Лазарус Джеймс. Она увидит, кем ты станешь. Она заглянет в твои пустые глаза и поймёт, что ты уже не тот, кем был раньше. И если она отвергнет тебя, у тебя не останется ничего. Ничего, кроме короны. Ничего, кроме силы. Ничего, кроме пустоты.
Лицо Амары дрогнуло в темноте – бледное, озарённое мягким светом.
Её голос – тихий, дрожащий – эхом отозвался в моей памяти.
Сердце болезненно сжалось, так что стало трудно дышать.
Если она увидит, кем я стану… если заглянет мне в глаза и увидит в них Северена…
Она убежит?
Закричит?
Будет ли она всё ещё любить меня?
Я отчаянно замотал головой, захлёбываясь словами, горем и страхом.
– Я не хочу стать таким, как он, – выплюнул я. – Я не хочу стать своим отцом.
Тени рассмеялись – низко, глухо, древним смехом. Он сотряс землю, воздух и мои кости.
– Ты его сын. Его кровь. Но ты пришёл сюда не для того, чтобы преклонить перед ним колени.
Яма содрогнулась у меня под ногами, стены пошли волнами, а тьма поднялась, словно буря.
– Ты пришёл сюда, чтобы уничтожить его.
Воздух задрожал. Каждый шёпот сливался в вой, который, казалось, раскалывал мир надвое.
– В этом твоё предназначение, Лазарус Джеймс. Именно ради этого ты родился. Ты пришёл в эту тюрьму из-за Сальваторе, но, оказавшись здесь, увидел, что построил Северен. Царство агонии. Гробницу, где души перемалывали в прах. Ты увидел невинных, закованных в цепи, сломленных, пожираемых. И не смог отвернуться. Несмотря на то что ты был рождён в грязи, несмотря на то что тебя протащили через позор, ты сохранил сердце, которое отказалось смотреть в сторону.
Горячие, внезапные слёзы обожгли мои глаза и солёными дорожками потекли по лицу.
– А если я Вознесусь?.. – хрипло спросил я. В этой бескрайней тьме мой голос звучал совсем тихо.
– Тогда ты сможешь уничтожить его. Покончить с ним навсегда.
Этот ответ прозвучал как приговор.
– Но ты не выйдешь из этой Ямы тем человеком, который вошёл в неё. Ты не выйдешь тем мальчиком, который упрямо цеплялся за добро, пока мир плевал ему в лицо. Ты не выйдешь Лазарусом, сыном трущоб и позора. Ты выйдешь кем-то другим. Чудовищем. Лордом Тени.
Мои руки дрожали. Казалось, рёбра уже начали раскалываться, словно Яма принялась переделывать меня изнутри. Всю свою жизнь я пытался быть хорошим человеком. Я цеплялся за этот крошечный луч света, даже когда больше не за что было держаться. И теперь, в месте, пожирающем души, от меня требовали убить последнюю часть самого себя.
– Боги, помогите мне, – прошептал я во тьму. Мои слова были похожи одновременно на молитву и на пепел. – Я хотел спасти заключённых. Я хотел спасти Амару. Но если я сделаю это, я больше никогда не стану собой.
Тени сомкнулись вокруг меня, а их хор разросся настолько, что я перестал слышать что-либо ещё.
– Тогда выбирай, Лазарус. Либо останься в своей мечте – любимый, согретый, забытый, пленник собственных иллюзий. Либо вырви мальчика из своей груди, сожги свою доброту дотла и Вознесись. Вознесись чудовищем. Вознесись Лордом. Вознесись, чтобы сокрушить своего отца и выжечь его тень из этого мира. Но знай: как только ты сделаешь этот выбор, пути назад уже не будет. Человек, которым ты был, навеки обратится в прах.
Яма сжалась вокруг моего горла, словно чья-то рука. Тени скользили по моей коже, холодные, как лезвия, шепча единственную истину, которую когда-либо скрывали.
– Ты всегда пытался быть хорошим, Лазарус. Когда мир плевал в тебя. Когда ты голодал. Когда он втаптывал тебя в грязь. Но доброта не возлагает корону. Доброта не спасёт тебя здесь.
Образы прорывались сквозь тьму, переплетая воспоминания и обвинения воедино. Я увидел Сальваторе во время испытания – закованного в цепи, измученного, с кровью на коже, с виной, жившей у него между рёбрами. Когда-то я стоял над ним, сжимая в руках свою месть. Его горло было совсем рядом. Его смерть могла стать ответом на каждую мою рану. Я хотел убить его. Боги, я хотел этого с таким голодом, какого не испытывал никогда прежде.
И всё же не сделал этого. Не смог. Даже тогда, когда ярость ревела у меня в груди. Я не смог убить своего брата.
Тени зашипели:
– Это была слабость? Или милосердие?
Картина снова изменилась. Мир сузился до комнаты из камня и тишины, где воздух был пропитан запахом крови и страха. Там был Сальваторе – маленький, дрожащий мальчик. Рука его отца высоко поднялась, а плеть блеснула в свете факелов, словно змея.
Удар. Потом ещё один. Пока не лопнула кожа. Кровь потекла по телу, а дыхание Сальваторе сорвалось на рыдания, уже совсем не похожие на человеческие. Он был слишком мал, чтобы сопротивляться, слишком слаб, чтобы сбежать.
И прежде чем я успел подумать, прежде чем вообще понял, почему это делаю, я шагнул вперёд.
Следующий удар пришёлся мне по спине. Боль взорвалась внутри меня, словно огонь. Я вспомнил потрясение в глазах мальчика. И звук, который издал его отец, когда понял, что я сделал.
Но он не остановился.
Вместо этого он обрушил плеть на меня.
Каждый удар разрывал кожу. Каждый следующий был тяжелее и жестче предыдущего. Я принял их все.
Я помнил тяжесть кожаной плети. Запах железа и дыма. Помнил, как перед глазами всё расплывалось, но я так и не сдвинулся с места.
Когда всё закончилось, Сальваторе подполз ко мне. Его лицо было перепачкано слезами и кровью, а голос едва звучал.
– Почему ты спас меня? – спросил он.
Я не смог ответить. Может быть, потому что сам видел слишком много боли и понимал, что он не заслуживал ещё большей. Может быть, потому что кто-то должен был это остановить. А может быть, потому что я просто не мог смотреть, как ломают ещё одного ребёнка.
Это был день нашего знакомства.
День, когда я принял его побои на себя.
День, когда решил, что некоторую боль лучше вынести самому, чем позволить пережить её ему.
И шёпот вернулся, просачиваясь сквозь воспоминание, словно дым сквозь кости.
– Каждый твой выбор был сделан ради кого-то другого. Ты отдавал, когда у тебя самого ничего не было. Ты истекал кровью ради других.
Мою грудь пронзила боль, словно что-то внутри раскалывалось. Одно воспоминание за другим разрывалось у меня перед глазами.
Амара – худенькая, как тростинка, с потухшими от голода глазами – сидела, съёжившись, в переулке, пока мой собственный желудок сводило от голода. Я разломил последний чёрствый кусок хлеба и вложил его ей в ладони. Так всё и началось для нас двоих – не со света, а с общего голода. Тогда я поклялся подарить ей жизнь, которой никогда не было у меня. Поклялся, что отдам ей всё.
Горячие слёзы текли по моему лицу.
– Вот кто я такой, – прошептал я. – Таким я был всегда. Я отдавал. Я всегда старался быть хорошим. Мне было не всё равно.
Тени сжались вокруг моих рёбер, словно железные обручи.
– И именно это должно умереть, – произнесли они.
Лабиринт раскололся, и мальчик снова встал передо мной. Он нёс в себе каждое проявление милосердия, на которое я когда-либо был способен: тот кусок хлеба, который я отдал Амаре; решение пощадить Сальваторе; каждую крупицу сострадания, которую я дарил другим, когда самому уже нечего было отдавать.
Он посмотрел на меня, и его голос был тонким, как нить.
– Если ты убьёшь меня, – прошептал он, – ты потеряешь всё. Доброту. Милосердие. Любовь. Ты больше никогда не станешь прежним. Ты станешь таким же, как он. Таким же, как твой отец.
Я почувствовал, как дыхание рвётся у меня в груди. Моё тело дрожало между яростью и горем.
– Я не хочу стать таким, как он, – прохрипел я. – Я не хочу стать Севереном.
Тени рассмеялись – сухо, с металлическим лязгом.
– Тогда докажи это, – прошипели они. – Вознесись, чтобы уничтожить его. Или останься здесь и позволь ему забрать её. Если ты дрогнешь, Амара станет его. Сальваторе получит корону вместо тебя. И ты будешь смотреть на это так же беспомощно, как когда-то смотрел на свою мать. Вот к чему привела тебя твоя «доброта», Лазарус Джеймс? К сожалению?
Мальчик вцепился в мои руки, слёзы блестели на его щеках.
– Пожалуйста, – умолял он. – Не убивай меня. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь собой. Ты больше никогда не будешь хорошим.
Моё сердце разрывалось. Рёбра застонали, словно внутри меня что-то ломалось. По лицу текли горячие солёные слёзы.
Тени зашипели, а их голоса стали острыми, словно клинки.
– Убей его! Или увядай. Спаси её или потеряй. Уничтожь его или погибни сам. Северен ждёт. Амара ждёт. Весь мир ждёт. Ты должен сделать выбор, Лазарус.
Я дрожал. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Слёзы застилали мальчика передо мной – меня самого. Боги, я хотел сохранить его. Хотел сохранить его милосердие, его доброту, тот хрупкий осколок света, который так и не позволил себе умереть. Я хотел обнять его. Хотел, чтобы он остался со мной.
Но затем передо мной возникли лица.
Амара – исхудавшая, голодная, плачущая в темноте.
Моя мать – вся в крови, с проступавшими сквозь синяки костями.
Заключённые – кричащие под пытками Северена, чьи голоса пожирала Яма.
Все они ждали.
Все они были прикованы к этому месту, потому что я отказывался отпустить.
Я опустился на колени и крепко прижал мальчика к себе, коснувшись своим лбом его лба. Мои слёзы смешались с его.
Мой голос сорвался.
– Спасибо, – прошептал я. – Спасибо, что был тем добром, которое жило во мне, когда всё остальное состояло лишь из грязи и крови. Спасибо, что хранил милосердие, когда я уже не мог. Спасибо, что не позволил мне перестать быть неравнодушным.
Его маленькие руки дрожали, крепко сжимая мои запястья. Его глаза искали мои – широко распахнутые, полные ужаса, но всё ещё сиявшие тем светом, которого я больше не заслуживал.
– Я люблю тебя, малыш, – сказал я, и слова царапали мне горло до боли. – Но спасти Амару… уничтожить Северена… освободить их всех… это важнее всего, чего я хочу. Важнее всего, кем я являюсь.
Он замотал головой, захлёбываясь рыданиями.
– Пожалуйста…
Я обхватил его лицо ладонями, большими пальцами стирая соль слёз с его щёк.
– Пусть моё последнее доброе сердце совершит именно это, – прошептал я. – Пусть оно спасёт их всех, даже если уже не сможет спасти меня. Может быть, однажды… кто-нибудь из моей крови снова станет добрым. Добрее, чем был я. Добрее, чем могу стать теперь.
Он прижался ко мне, маленький, дрожащий. И вместе с ним ломался и я.
– А теперь, – тихо сказал я, – я должен отпустить тебя.
