Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"
Автор книги: Сара Сэмюэлс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)
ГЛАВА 17
ЛАЗАРУС
Дредхолд дышал.
Не жизнью, а чем-то гораздо более древним – чем-то, что помнило жестокость. Он забирал душу у каждого, кто входил сюда, оставляя лишь пустые оболочки, которые продолжали ходить и шептать.
Стены выдыхали медленно и неровно, словно умирающее существо, отказывавшееся умереть. Камень под ногами вздрагивал с каждым шагом, скользкий от пота и крови. По коридору, по которому нас тащили стражники, тянулся шёпот – наши имена, наши грехи, произнесённые голосами, знавшими слишком многое.
Тысячи невидимых глаз моргали из темноты.
Наблюдали.
Ждали.
Считали.
Моё тело было почти истощено. Каждый нерв горел после укусов шершней и ядовитых пчёл, которые облепили нас во время прошлого испытания. Их яд пульсировал под моей кожей, а волдыри вздрагивали так, словно у них были собственные сердца. Из ран, оставленных когтями тигра, всё ещё сочилась кровь, стекая по руке липкими алыми нитями. Казалось, каменный пол жадно впитывал её.
Мы двигались как приговорённые – медленно, неуверенно, только удары копий в спину заставляли нас идти дальше.
– Быстрее! – рявкнул стражник. – Шевелитесь!
Я хотел подчиниться, но моё тело было разбито. Ноги дрожали. Лёгкие хрипели, словно разорванный пергамент. Мне нужна была вода, сон, солнечный свет – хоть что-нибудь чистое. Но у меня были только затхлое дыхание Дредхолда и железные цепи, впивавшиеся в запястья.
Нас втолкнули под высокую арку. Навстречу дохнул жар – густой, словно дыхание раскалённой печи.
Тронный зал Северена.
Здесь не царила власть.
Она разлагалась.
Из жаровен поднимался дым. Чёрные клубы вились над смолой, горевшей в неглубоких железных чашах. Жар искажал воздух, стелясь низко и жадно, а запах горелой ткани и старой крови заползал в горло, пока каждый вдох не начинал отдавать пеплом.
Со стен свисали цепи, их звенья покрывали ржавчина и то, что когда-то могло быть человеческой плотью. Засохшие полоски висели на железе, словно пергамент, слишком долго пролежавший под палящим солнцем. Над ними на камне смотрели выкованные из железа маски – лица, навеки застывшие в безмолвном крике.
В конце зала стоял трон Северена, вырезанный из костей и обсидиана, такой же зазубренный, как скалы за пределами города. Когда мы вошли, он поднялся. Тени вились вокруг его щиколоток, словно послушные псы. Костяные амулеты на его груди застучали друг о друга, и этот звук напоминал дрожь маленьких реликвий в жертвенной чаше.
Его рука метнулась вперёд.
Удар обжёг моё лицо. Губа лопнула, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.
– Ты ёбаный идиот! – голос Северена ударил сильнее пощёчины. – Почему ты ослушался меня? Почему не убил Сальваторе? Ты знал правила. Ты, блядь, знал, что поставлено на кон! И всё равно продолжаешь цепляться за этого ублюдка. Почему ты пощадил того, кто затащил тебя в эту тюрьму?
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
Кровь вскипела у меня в жилах.
Кулаки сжались так сильно, что цепи впились в кожу.
– Что… ты сказал? – выдавил я. Голос дрожал от неверия и ярости.
Северен улыбнулся, и факелы вспыхнули, будто само пламя отшатнулось от него.
– Сальваторе убил твою мать, – прошипел он. – Он не смог бы в одиночку пережить Дредхолд, поэтому отправил её в могилу, а потом подставил тебя, обвинив в её убийстве. Вся боль, каждый удар плетью, каждый приступ голода, который ты испытал здесь, – всё из-за него. Он хотел, чтобы ты гнил рядом с ним – несчастный, закованный в цепи, разделивший с ним одну и ту же проклятую судьбу.
Пол качнулся у меня под ногами.
Жар ударил в грудь, и стало трудно дышать.
На одно мгновение весь мир сузился до грохота собственного сердца, бившегося где-то под рёбрами.
– Нет… Лазарус, дай мне объяснить, – голос Сальваторе надломился, и последнее слово оборвалось на полпути.
Этот звук сорвал внутри меня что-то дикое.
– Нет?! – рёв вырвался сам собой, из места, где уже не осталось рассудка. Он ударился о стены, перекрыв звон цепей и шипение жаровен. – Ты убил её! Ты, блядь, убил мою мать!
Мир утонул в красном.
Тело двинулось раньше, чем я успел подумать.
Я бросился на него, волоча за собой цепи. Железо глубоко впилось в запястья, пока я рвался вперёд. Каждая мышца горела от ярости. Каждый вдох отдавал дымом и кровью.
– ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ ВМЕСТО НЕЁ!
Улыбка Северена стала ещё шире, зубы сверкнули в дымке. Его голос скользнул по залу – холодный и ядовитый.
– Пока ты спал под звёздами на пляже рядом с Амарой, он снова и снова вонзал нож в твою мать. Она сопротивлялась, но он оказался сильнее. Когда её кровь залила пол, он бросил её там. Оставил кинжал рядом с телом, чтобы в убийстве обвинили тебя. Он сделал всё, чтобы весь мир поверил, будто её убил ты.
Он поднял руку.
Между нами возникло зеркало из полированной бронзы. Его поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.
– Посмотри на то, чего ты так долго не замечал, – прошептал он.
По поверхности зеркала вспыхнул свет.
Изображение начало проступать – лунный свет разливался по чёрному песку побережья Угарита, море было беспокойным и холодным. Мы с Амарой спали возле догорающих углей костра. Волны подкатывали так близко, что касались наших ног, а ночь была наполнена солью и тишиной.
Потом рядом с нами зашевелился Сальваторе. Он медленно поднялся. Морская вода стекала по его ногам, мокрые волосы прилипли к лицу. Несколько мгновений он просто стоял, наблюдая за нами, наблюдая за Амарой. Лунный свет превратил его глаза в стекло. Затем он отвернулся, и его тень длинной полосой легла на песок, пока он уходил к скалам.
Зеркало последовало за ним, когда он оставил берег позади и начал подниматься по узкой тропе, ведущей к верхним террасам Угарита. Вид на море исчез, и город застыл в полной тишине – закрытые лавки, едва горящие глиняные лампы, ни единого движения на улицах. Он шёл по ним, словно призрак, проходящий сквозь сон, а затем свернул на небольшую улицу, ведущую к моему дому.
Он остановился у двери. На одно мгновение заколебался. Потом им овладела ярость – или что-то ещё более тёмное. Он с силой ударил плечом в дверь один раз, второй. На третий удар дерево треснуло, и дверь разлетелась внутрь дождём щепок.
По зеркалу пробежал дым, и изображение переместилось внутрь дома.
Очаг почти погас. Вдоль стены стояли глиняные кувшины, а по штукатурке дрожали тени. Моя мать стояла у огня, подняв руки. Она дрожала, что-то говорила, но зеркало удерживало тишину.
И тогда в разбитый дверной проём вошёл Сальваторе. Его глаза были безумными, челюсть крепко сжата, а в руке блеснул кинжал. Лезвие поймало отблеск огня и опустилось – раз, другой, снова. Каждый удар глухо отдавался в воздухе, словно сердцебиение, превратившееся в камень.
Тело моей матери осело. Кровь хлынула из ран, густая и алая, собираясь лужей под ней. Она попыталась отползти, её ладони скользили по крови, но он схватил её за волосы и вонзил кинжал в последний раз.
Потом он бросил кинжал рядом с её телом. Он смотрел на то, что сделал, – смертельно бледный, с приоткрытым ртом, – а затем убежал в ночь, оставив её умирать в одиночестве.
Зеркало погасло, и зал снова сомкнулся вокруг меня. Казалось, что-то ударило меня прямо в грудь. Кровь грохотала у меня в ушах так громко, что я чувствовал её вкус.
Я резко развернулся. Мой кулак врезался ему в лицо – кость ударилась о кость, раздался глухой, сладкий хруст, боль полоснула по руке, а кровь внутри меня вспыхнула, словно лесной пожар. Я не дрогнул. Я не думал. Мной полностью управляла ярость.
– Это ты, сукин сын, засадил меня сюда?! – прорычал я, и мой голос был таким же рваным, как старая кожа. – Я оказался в этой ебаной дыре из-за тебя?!
– Лазарус… пожалуйста… дай мне объяснить… – прохрипел Сальваторе, отступая назад, и на его губе блеснула полоска крови.
Я оттолкнул его. Он с глухим, тошнотворным стуком ударился о камень, и этот звук эхом разнёсся по залу. Во рту появился привкус железа и чего-то древнего.
– Ты убил мою мать? Потому что оказался слишком слаб, чтобы в одиночку понести наказание? – выплюнул я.
– Ты не понимаешь! – выкрикнул он, и паника ломала его голос.
Перед глазами всё залило красным. Я снова впечатал его в стену, ещё сильнее. Мои пальцы впились ему в плечи так, что камень содрал кожу.
– Я доверял тебе! – взревел я, раздирая себе горло. – Я верил тебе! Вся эта боль, все испытания, крики в темноте, звери, разрывающие нашу плоть, человеческое мясо, которое нам пришлось жрать, – ты притащил меня сюда!
Он задыхался, извиваясь в моей хватке. Дышал короткими, хриплыми вдохами, а его лицо стало серым, как мокрая глина.
– Я не хотел… – прохрипел он.
– Ты, блядь, предал меня! – прорычал я, и каждое слово сочилось ядом. – Ты такой же монстр. Как он.
Это была не ярость.
Это была кислота.
Жгучая.
Разъедающая всё на своём пути.
Моя хватка стала ещё сильнее. Я снова впечатал его в камень. Тени извивались по стене, чёрными языками облизывая его силуэт, словно сам зал жаждал увидеть его смерть.
– Я должен размозжить тебе череп, – прошипел я ему на ухо. – Должен смотреть, как ты истекаешь кровью, и наконец заставить тебя заплатить.
По залу разлился смех Северена – густой, довольный. Он питался жаром моей ярости, словно падалью.
Я прижал Сальваторе к стене. Мои руки вдавливали его плечи в камень, а во рту стоял густой привкус железа. Его глаза расширились, губы шевелились, умоляя меня остановиться, но я не слышал его. Я слышал только грохот собственной крови в ушах.
Моё дыхание превратилось в рычание.
– Зачем ты убил мою мать? – прошипел я. Голос надломился, став хриплым и рваным. – Она была единственным родителем, который у меня остался. Ты отнял её у меня!
Он попытался заговорить, но слова застряли в горле, утонув в моей ярости.
– Я даже не успел попросить у неё прощения, – слова сами сорвались с губ. – За день до её смерти я накричал на неё. Умолял сказать, кто мой отец, а она отказалась. Я наговорил ей такого, чего не должен говорить ни один сын. И ушёл, оставив её такой. Злой. Одинокой.
Мои пальцы ещё сильнее впились в его плечи, костяшки побелели.
– На следующий день я вернулся, чтобы извиниться. Я хотел всё исправить. Хотел, чтобы она знала, что я её не ненавижу. – Дыхание дрожало, каждое слово словно приходилось вырывать из самой глубины. – Но её уже не было. Из-за тебя. Потому что ты убил её. Ты, блядь, отнял у меня этот шанс!
Я с силой впечатал его в стену.
Его голова ударилась о камень.
По подбородку потекла кровь, ярко блестя в свете факелов.
– Я живу с этим чувством вины каждый день, – прохрипел я, чувствуя, как горит горло. – Каждую ночь я вижу её лицо и думаю, что она умерла, веря, будто я её ненавидел. А теперь я знаю правду. Это сделал ты. Ты отнял у меня последний шанс всё исправить.
Лицо Сальваторе побледнело, дыхание стало поверхностным. Он смотрел на меня со смесью ужаса и сожаления. Но я больше не видел его. Я видел только призрак своей матери, лежащей на полу, пока её кровь впитывалась в землю.
– Ты отнял её у меня, – прошептал я. – Ты разрушил мою жизнь.
Ярость застилала мне глаза. Руки дрожали. Я чувствовал, как под моими большими пальцами слабо бьётся его пульс, чувствовал, как жизнь из последних сил цепляется за него.
По залу разлился смех Северена – низкий, густой, питающийся наступившей тишиной.
Он слегка склонил голову набок, его глаза горели, словно раскалённые угли.
– Что это за голод внутри тебя, Лазарус? Эта одержимость желанием узнать, кем был твой отец? Почему ты так жаждешь имени, которое никогда не предназначалось тебе?
Моя хватка на Сальваторе ослабла. Я повернулся к нему, тяжело дыша.
– Потому что мне нужно знать, – сказал я. – Моя мать… она продавала себя, чтобы выжить. Я никогда не знал, с каким мужчиной она была. Мне нужно было верить, что он отличался от остальных. Что он не был одним из них. Не был ещё одним чужаком, который воспользовался ею и ушёл. Мне нужно было верить, что она хоть что-то для него значила.
Улыбка Северена растянулась – мерзкая, понимающая.
– Отличался? – тихо произнёс он. – Тогда позволь открыть тебе правду. Хочешь узнать, кто каждый день трахал твою мать?
Он выпрямился, и факелы вспыхнули так, будто сами его боялись.
– Это был я, – сказал он.
Эти слова ударили, словно клинок, вошедший между рёбер.
– Я брал её, когда мне этого хотелось, – сказал Северен, его голос был холодным и скользким. – Она служила мне, пока не забеременела тобой. Когда это произошло, я бросил её. Я выбрал силу вместо неё. И вместо тебя. Я оставил её истекать кровью, потому что всегда ставлю силу превыше всего. Тогда я сделал этот выбор. И сейчас делаю его вновь.
Он подошёл ближе, и тень растеклась у его ног, словно разлитое масло.
– Вот почему она отказалась назвать тебе моё имя, – продолжил он, и его лицо исказила улыбка. – Ей было стыдно. Стыдно, что это был я. Весь город знал моё имя. Меня боялись. Она боялась меня. Она боялась того, кем ты станешь, если узнаешь правду. Она думала, что, похоронив моё имя, сможет сохранить в тебе человека.
У меня сдавило горло. Воздух стал густым. Во рту появился вкус соли, дыма и железа.
– Неужели ты никогда этого не замечал, Лазарус? – его смех был тихим и жестоким. – Разве ты не чувствуешь этого каждый раз, когда твоя кровь закипает сильнее, чем его? Каждый раз, когда ты поднимаешься там, где он спотыкается? Ты сильнее Сальваторе, потому что в тебе течёт моя кровь.
Тени зашевелились, расползаясь по камню и подпитывая огонь, разгоравшийся у меня в груди.
– Ты мой сын, – сказал Северен, и его слова прокатились по залу, словно проклятие. – Мой наследник. Сальваторе всегда будет слабым – хрупким, как его мать, Марианна, обречённым на поражение. Но ты, Лазарус… ты был рождён для этого. Тебя создали, чтобы однажды стать Лордом Тени.
Моя хватка на Сальваторе ослабла. Силы утекали из меня, словно вода сквозь разбитые ладони.
– Что? – выдохнул я. Желудок скрутило, к горлу подступила желчь. – Нет… нет, ты лжёшь.
Улыбка Северена стала ещё шире, свет факелов скользнул по его зубам. Его тени жадно расползались по полу.
– Твоя мать пыталась это отрицать, – сказал он. – Пыталась вырастить тебя кем-то меньшим, чем ты есть. Но она не могла стереть правду. Моя тень живёт в тебе, Лазарус. Хочешь ты этого или нет.
Он наклонился вперёд. Его голос стал тише, а каждое слово – насмешкой, заточенной, как лезвие ножа.
– Когда я встретил её, она принадлежала мне. Она подпитывала мою силу каждым вдохом, каждым криком. А когда понесла тебя, решила, что сможет бросить мне вызов. В этом и была её ошибка. Поэтому она и скрыла от тебя правду. Она знала, кто я такой. Знала, что ты возненавидишь её за это. Она до смерти боялась, что, узнав правду, ты увидишь в ней лишь женщину, которая легла в постель с чудовищем.
У меня перехватило дыхание. Мир качнулся. Желудок скрутило так, что меня едва не вырвало. Я впился ногтями в ладони, пока под ними не выступила кровь.
– Ты ведь знал, какой была жизнь твоей матери, – сказал Северен. Его голос вдруг стал спокойным, почти будничным, и от этого было ещё хуже. – Почему же ты не рассказал своему драгоценному другу, Сальваторе? Почему скрывал, кем она была?
Эти слова разорвали меня изнутри. Стыд и ярость сплелись у меня в горле.
Потому что я, блядь, не мог позволить ему узнать. Мне было стыдно.
Он был алебастром и золотом.
А я – грязью и кровью.
Он делился со мной едой, когда у меня не было ничего. Дарил мне тепло, когда весь мир плевал на таких мальчишек, как я. А я каждую ночь ждал у двери, умирая от голода, молясь, чтобы она вернулась, и молясь, чтобы он никогда не узнал правду о том, кто я такой.
Северен улыбнулся, словно слышал, как мои мысли разрывают меня на части. Он подошёл ближе, и запах дыма и гнили струился от его кожи, словно вторая тень.
– Хочешь знать, почему ты никогда не рассказал своему лучшему другу, кем была твоя мать? – тихо произнёс он. – Потому что не мог вынести мысли, что он станет смотреть на тебя иначе. Ты хотел сохранить его преданность. Его уважение. Ты хотел, чтобы он оставался слепым.
Я так сильно стиснул челюсти, что стало больно. Горло жгло словами, которые так и не сорвались с языка.
Потому что он был прав.
Будь он проклят, но он был прав.
Я никогда не хотел, чтобы Сальваторе видел во мне сына шлюхи.
Тень Северена скользнула по полу, коснулась моих ног и поползла вверх, словно клубок чёрных змей. Его голос превратился в мурлыканье.
– Когда она забеременела тобой, она стала мне бесполезна. Я больше не мог черпать силу из её плоти. Но не заблуждайся, Лазарус. Твоим отцом никогда не был какой-то жалкий ветеран войны, за которого она его выдавала. Твоим отцом был я.
Тени поднялись выше, обвиваясь вокруг моей груди и прижимая холодные пальцы к горлу.
– Ты моё отродье, – прошептал Северен, и его глаза заблестели, словно масло в свете факелов. – Моё наследие. Моя тень. И сколько бы ты ни кричал, сколько бы ни отрицал это – ты принадлежишь мне.
Его слова обрушились на меня, словно каменные плиты. Сердце колотилось, будто запертое в клетке, а отвращение поднималось всё выше, пока мне не стало казаться, что я вот-вот захлебнусь им.
Я не мог дышать.
Я не мог пошевелиться.
– Твоя кровь принадлежит мне, Лазарус, – сказал он, разводя руки, словно собирался благословить меня. – Сила для Вознесения течёт в твоих жилах. Осталось лишь позволить теням завладеть тобой. И когда это случится, ты не просто выживешь… – его жёлтые, неровные зубы сверкнули. – …ты станешь Лордом Тени.
Я отшатнулся. Желчь обожгла горло. Меня мутило от его голоса, от того, как он втоптал образ моей матери в грязь. Все мои воспоминания о ней – мягкой, уставшей, доброй – искривились под тяжестью его слов так, что мне стало трудно дышать.
Я чувствовал себя грязным.
Осквернённым.
Будто сама моя кровь пыталась выбраться наружу.
Пол качнулся, факелы затрепетали, и даже сам Дредхолд, казалось, содрогнулся от сказанного.
Взгляд Сальваторе метался между нами, а на его лице проступило замешательство. Он поднялся на ноги, кровь стекала по его подбородку, и, срывая голос, выкрикнул:
– Моя мать никогда не была хрупкой или слабой! Ты ебаный лжец!
Северен тихо рассмеялся. Его смех скользнул по камню, словно лезвие по кости.
– Правда? Тогда чем ещё ты объяснишь свою слабость? Ты унаследовал её страх. Её трусость.
Его взгляд скользнул между нами. Чёрные глаза горели.
– Но Лазарус… – прошептал он, одновременно благоговейно и жестоко. – …Лазарус носит во мне меня. Мою кровь. Мою силу. Он возвысится. А ты, Сальваторе… встанешь перед ним на колени.
Сальваторе стиснул челюсти. Его голос превратился в низкое, дрожащее рычание.
– Моя мать была сильной, Северен. Она была первой Повелительницей Теней. И ты ненавидел её, потому что её сила не уступала твоей.
Эти слова повисли в воздухе, словно проклятие.
Впервые улыбка Северена дрогнула.
Тени у его ног замерли.
Словно прислушиваясь.
Он слегка склонил голову набок, костяные амулеты на его груди тихо застучали. Его глаза сузились, превратившись в чёрные щели.
– Что ты сказал? – теперь в его голосе не было насмешки. Он стал резким, опасным. Не смех – шипение. – Кто посмел вложить это имя тебе в уста?
Сальваторе даже не дрогнул.
– Я знаю, кем она была. Моя мать была Повелительницей Теней.
В тот миг, когда это имя сорвалось с его губ, Дредхолд словно сделал вдох.
Цепи на стенах задрожали, звенья застонали, словно их тянули невидимые руки. Жаровни вспыхнули и затрещали, их пламя склонилось набок, будто изо всех сил пыталось не погаснуть. Воздух стал густым, тяжёлым, как кровь.
– Марианна мертва, – прошипел Северен. Каждое слово било, словно зубило, раскалывающее камень. – Похоронена там, откуда даже её тени не смогут вернуться в этот мир.
Но эти слова не звучали как правда. Под ними скрывалась трещина, дрожь, в которой не было скорби. Там был страх.
Сальваторе поднял подбородок. Кровь всё ещё стекала по его челюсти, а голос был сорванным, но твёрдым.
– По мне, так ты её боялся, – прохрипел он. – Поэтому и избавился от неё. Но не переживай… – он сплюнул кровь на пол, и его глаза ярко вспыхнули в полумраке. – …я найду её. Я верну её обратно. И всей своей силой заставлю её восстать.
Улыбка Северена исчезла.
Следующий звук был хуже грома. По тронному залу прокатилась дрожь, раскалывая сам воздух. Жаровни пронзительно заскрежетали, их пламя вытянулось в чёрные языки, прежде чем погаснуть. С потолка посыпалась пыль.
И тогда Северен взорвался.
Его тени вырвались наружу бурей чёрного огня. Они пронеслись по залу, пожирая всё – воздух, свет, звук, – пока не осталось ничего, кроме их шипения. Они врезались в меня одновременно льдом и пламенем, обвивая грудь, словно цепями, выкованными из дыма.
Я тяжело рухнул на пол. Колени ударились о камень. Тени сжались, выдавливая воздух из моих лёгких.
Рядом со мной задыхался Сальваторе, вцепившись в собственное горло, пока чёрные щупальца обвивали его тело, поднимая над полом. Его ноги беспомощно били по воздуху, а лицо под кровью становилось всё бледнее.
Зал содрогнулся. По стенам побежали трещины. Ярость Северена заполнила всё пространство, а его голос прогремел, словно железо, разбивающееся о наковальню.
– Я привёл вас сюда не для того, чтобы вы ставили под сомнение мои слова, – прогремел он, – а потому что вы ослушались меня! Испытание Круга Крови требовало одного выжившего – одного! Но вы продолжали цепляться друг за друга, словно перепуганные дети!
Тени сжались ещё сильнее. Боль разрывала меня – жгучая, бесконечная. Грудь судорожно сжималась, рёбра скрежетали друг о друга. Рот наполнился кровью – металлической, острой, но я почти не чувствовал её вкуса.
Настоящая боль была глубже.
Всю свою жизнь я жил во лжи.
Мой отец никогда не был героем войны. Все эти годы мать рассказывала мне истории о доблести, знамёнах и самопожертвовании, и теперь я понял почему. Она защищала меня не от горя.
Она защищала меня от правды.
Потому что моим отцом был не герой.
Моим отцом был Морграт Северен.
Лорд Тени.
Человек, который строил империи на чужих страданиях и питался падением каждого, кто осмеливался бросить ему вызов.
А Сальваторе… он всю жизнь верил, что его мать умерла, рожая его. Но то, как надломился голос Северена, когда он произнёс её имя, то, как его тени отпрянули от него, говорило мне, что всё было куда сложнее. Его мать не была слабой. Она была кем-то другим. Кем-то, кто до сих пор преследовал его.
Основания всего, во что я верил, рушились у меня под ногами. Моя кровь мне не принадлежала. Моя жизнь никогда не была моей. Мы оба жили внутри лжи Северена.
Он возвышался над нами, скаля мерзкую, рваную улыбку, а его тени туго обвивали наши шеи, словно живые цепи. Жар от жаровен искажал воздух, а когда он говорил, между его зубами струился дым.
– Думаете, милосердие делает вас сильнее? – с презрением усмехнулся он. – Думаете, пощадив друг друга, вы купили себе свободу?
Он плюнул на пол.
Плевок сухо щёлкнул, словно сломавшийся тростник.
– Нет. Милосердие – это слабость. Неповиновение – это поражение. Вы оба меня подвели.
Тени потащили меня по каменному полу. Звенья цепей раздирали кожу. Рядом со мной Сальваторе волокли, словно сломанную марионетку, и его тело дёргалось при каждом рывке.
– Вам было сказано, что останется только один из вас, – произнёс Северен. – Но вы плюнули на мой закон. Вы лишили меня моего зрелища. – Его голос стал ниже, густым от яда. – Теперь вы узнаете, чего стоит неповиновение.
Его улыбка стала ещё шире, словно разрезав лицо надвое.
– Вашим следующим испытанием станет агония. Вы будете умолять о смерти, а я вам откажу. И поскольку вы плюнули мне в лицо, поскольку осмелились ослушаться моего приказа, Амара заплатит за ваше милосердие. Возвысится только один из вас… или вы оба превратитесь в пепел.
У меня свело желудок. Перед глазами всё стало красным.
– Только, блядь, посмей тронуть Амару, – прорычал я. – Я убью тебя голыми руками.
Смех Северена взорвался. Он сотряс зал, заставил звенеть цепи и разжёг жаровни так сильно, что их пламя завизжало.
И вдруг его тени отпустили нас.
Клубы дыма и тьмы отпрянули назад, скользя по камню, и исчезли в складках его плаща. Моё тело рухнуло под собственной тяжестью. Я ударился о пол, содрав ладони о шероховатый известняк.
Воздух пах гарью.
К нам бросились стражники. Сандалии застучали по полу, железные копья загремели. Они рывком подняли нас на ноги и тупыми концами оружия погнали к арке. Жар жаровен преследовал нас, а свет искажался, словно и он отпрянул перед яростью Северена.
И тогда я услышал его шёпот – тихий, ядовитый, вонзающийся прямо в мой череп.
Вини Сальваторе.
Он привёл тебя сюда.
Это он приковал тебя к этому кошмару.
Эти слова прожигали меня насквозь, оставляя ожоги, которые невозможно было игнорировать.
Я повернулся. Их тяжесть давила под рёбрами, и каждый вдох давался с трудом.
Стражники гнали нас вперёд, подталкивая копьями. Звон наших цепей эхом разносился по коридору. Позади тени тянулись следом, шепча, словно тысячи невидимых ртов.
Рядом со мной спотыкался Сальваторе – весь в крови, непривычно молчаливый. Молчаливый, как виновный.
Я наклонился так близко, что он почувствовал моё дыхание у своего уха.
– Это я убью тебя в следующем испытании, – сказал я, и мой голос дрожал от того, что я отказывался называть скорбью. – Я возвышусь, а ты падёшь. Для меня ты, блядь, сдох, Сальваторе, за то, что притащил меня в этот кошмар. Наша дружба, наше братство, каждое ебучее воспоминание, которое у нас было, – всё мертво. Я никогда тебя не прощу.
Он посмотрел мне в глаза – широко распахнутыми, пустыми, отчаянно желающими что-то сказать.
Но я не дал ему этого сделать.
Я не хотел слушать его оправдания.
Я отвернулся. Цепи глубоко впивались в мои запястья, пока стражники тащили меня дальше.
Позади нас смех Северена тянулся по коридору, словно дым по гробнице. Но под ним, сквозь звон цепей и стон древнего камня, я услышал ответный шёпот теней.
Вы возвыситесь вместе.
Вы падёте вместе.
Вы умрёте вместе.
